# Светлый день

Константин Алексеевич Коровин

Коровин К.А. "То было давно... там... в России...": Воспоминания, рассказы, письма: В двух кн.

Кн. 2. Рассказы (1936-1939); Шаляпин: Встречи и совместная жизнь; Неопубликованное; Письма

М.: Русский путь, 2010.


## Светлый день


Хорошо было в Москве на Пасху. Но мне и приятелям моим, охотникам, больше нравилось встретить праздник Светлого Христова Воскресения в деревне. Там природа и как-то все просто.

Едем мы по Ярославской железной дороге, ночью. Утром рано приедем на станцию. В вагоне народу мало. У нас два купе второго класса. Уютно горит фонарь. На полке стоят в картонках куличи и пасха из кондитерской Флей; сделаны на заказ.

Павел Александрович Сучков открывает чемодан и говорит мне:

-- Был у Шумбруннера, купил патроны и купил разные свистульки -- приманивать дичь: уток, тетеревей, трухтанов. Интересно: теперь весна, тварь разная идет на манок.

-- А это вот что за дудочка, Павел?-- спросил я его.

-- Вот в том-то и дело, что не знаю. Он положил мне разных второпях. Сказал -- попробуйте. А на что она манок -- не помню.

-- Ну-ка, дай мне,-- попросил Василий Сергеевич, лежавший на верхней постели в купе.

Он взял дудочку, посмотрел, вставил в рот и дунул в нее. О ужас! На весь вагон раздался дикий вой...

-- Это на волков, должно быть... -- сказал Караулов.

Слышим, в коридоре вагона кто-то кричит: "Кондуктор, кондуктор!.." Открываем дверь купе и видим -- какой-то пожилой пассажир, высунув голову в дверь и грозно посматривая в нашу сторону, раздраженно и запальчиво говорит:

-- Скажите, пожалуйста, что же это такое?.. Это не товарный вагон! Безобразие! Зверей возить! Я не позволю! Хороши порядки! Час ночи! Кондуктор!

Мы затворили дверь в купе. Неизвестно почему, когда воцарилось молчание, Василий Сергеевич опять дунул в дудку. Да так, что действительно получилось, что ором орет какая-то зверина непонятная...

-- Оставь, довольно,-- сказал Павел Сучков. -- Брось свои дурацкие шутки... Из соседнего купе пришел Коля с испуганным лицом, в пенсне.

-- Слышите,-- сказал он нам,-- какой-то крик.

-- Что ты! Это Юрий храпит,-- сказал Кузнецов.

А в коридоре пассажир кричит: "Кондуктор, позовите жандармов!.. Где кондуктор?!" В коридоре появился кондуктор.

-- Что вы смотрите?.. -- кричал ему пассажир. -- Это не товарный вагон -- зверей возить! Возмутительно!..

Поезд подъезжал к станции. Остановился. В вагон вошли трое: два кондуктора и жандарм. Шли по коридору, открывали каждое купе, смотрели наверху и внизу, под сиденьями. Осмотрев, уходили.

-- Это вот толстый господин храпит,-- сказал им Коля Курин. Они, проходя, посмотрели на него и ничего не сказали.

Василий Сергеевич сидел на верхней постели и хитро посмеивался. Не успел поезд тронуться -- видим: он опять берет в рот дудку. Полезли отнимать.

-- Оставьте,-- сказал он, не отдавая дудку,-- постойте! Уж очень хорошо пассажир сердится. -- И опять ахнул...

Пассажир крикнул опять: "Жандарм!"

И как-то сразу осекся. Охрип.

Мы уже подъезжали к станции, и Василий Сергеевич больше пассажира не дразнил. На станции, когда мы сходили с поезда, было тепло, тихо. Чуть-чуть брезжил свет утра. И мы, проходя по платформе, слышали, как среди тишины, в лесу, токовали тетерева.

Какая красота -- весеннее утро! Вдали, в утренней дымке, розовеет мелколесье. Спят темные деревенские сараи.

-- С приездом,-- говорит нам возчик Феоктист, укладывая вещи в тарантас. С краю, у палисадника станции, еще лежат тающие снега.

На станции заспанный буфетчик -- замечательный человек, приветливый,-- обрадовался нам:

-- Из Москвы... на праздник сюда? Вот радость! Там ведь у вас, в Москве-то, што -- гулянье, наряды, чего только... музыка!.. Вчера я тоже приехал из Ярославля, купил кой-чего в буфет. Только не приступишься, дороговь такая. У меня архангельская семужка еще есть, надо ли вам?

-- Давай,-- говорит Василий Сергеевич.

-- Надо рюмку дернуть в дорогу,-- предложил Караулов.

-- Что ты? В Страстную Субботу... Обалдел?-- строго сказал Василий Сергеевич.

Но когда всем нам налили березовую настойку, на почке,-- то и Василий Сергеевич тоже выпил, смущенно сказав: "Я пью только для того, чтобы узнать, хороша ли семга, стоит ли брать..."

Понятно, конечно...

Хорошие люди были в России, была какая-то настоящая правда жизни, и все было верно, как надо -- почему и для чего. И не просто так, чтоб уж очень верно и умно, а хорошо...

Дорога, сказать правду, расползлась. Время такое -- так и называется: бездорожье. Тарантас качается из стороны в сторону, из колеи в колею. У мелколесья -- целое озеро, все залито весенней ростепелью.

-- Стой!-- кричит Павел Александрович. -- Утки!..

Действительно, видим, стаями летят утки. Пролетев над нами, они опускались ниже и ниже и сели среди кустов, где кочкарник и заросль, мелколесье.

Охотники остановились, вынимая ружья, патроны, и пошли к кустам, к мелкому лесочку. Оказывается, глубоко.

Павел Сучков и Караулов, прыгая по кочкам, скрылись в мелкой заросли кустов. Видим, сбоку целая стая уток летит на них. Раздались выстрелы, и по кустам лег дым. Опять выстрелы, и вскоре из кустов показываются приятели. В руках у них большие дымчатые утки.

-- Какие большие!..

-- На шее черное кольцо...

-- Нездешние... -- говорят возчики.

-- Морские,-- подтвердил Василий Сергеевич,-- наверно, рыбой пахнут.

-- Что значит морские?.. -- горячился Павел Александрович. -- Все равно дичь.

-- Эвона летят журавли... Ишь сколько!-- показывает возчик Феоктист.

-- Ну нет,-- говорю я,-- журавлей бить нельзя. Это оттуда, от меня... Они напротив моего дома живут, не стреляйте.

Журавли, освещенные утром, крикнули гортанным звуком: "курлы... курлы..." -- и поднялись, высоко пролетев над нами.

-- Журавля бы хорошо на праздник застрелить...

-- Ни к чему,-- сказал Коля.

Василий Сергеевич пристально и молча посмотрел на него.

-- Чего ты смотришь, думаешь, что только ты понимаешь! Я тоже, брат, естественную историю знаю.

-- Черт знает что!-- возмутился Василий Сергеевич. -- Естественную историю знает. А?!

Сев на подводы, мы тронулись дальше. За деревьями показалась Hep ль. Разливалась по лугу у леса, и идет лед.

-- Как же мы там пройдем?-- спросил я у Феоктиста Андреевича.

-- Да ведь вот... лед тронулся. Это вот сейчас, а то ровно было... Поднялся лед-то... Подождать надо будет.

-- Эвона!-- закричал возчик Батранов, спускаясь к берегу реки. -- Глядите: заяц на льдинке, эва, сердяга, попал...

Заяц, сидя на куске льда, пригнулся. Караулов соскочил с тарантаса и побежал стрелять зайца.

-- Не надо! Не надо!-- закричали мы все.

-- Это подло!-- крикнул Коля Курин.

-- Вы немножко осторожней выражайтесь, Николай Васильевич,-- сказал, садясь в тарантас, Караулов.

Оказалось, что Коля "подло" крикнул нам за то, что мы запретили застрелить зайца.

Мы поехали к самой речке. У перевоза, по ту сторону, стояли на горке сараи деревни и виднелись верхушки деревьев моего сада. А у берега трое копошились над старой лодкой. Медленно двигались ледяные глыбы, надвигаясь одна на другую, ломаясь,-- на реке стоял шум и хруст льда.

-- Гони лодку!-- кричал возчик Феоктист. С той стороны отвечали:

-- Гони-и!.. Подождешь!.. Течь... конопатить надоть...

-- Вот,-- кричит другой,-- кады прогонит вашутинский лед, легче станет. Озорно!.. Не проехать нипочем...

Мы стоим, молчим. Мрачно двигаются льдины речные.

-- Чего ж, обождать надо,-- говорит Феоктист. -- Ишь, чего его гонит...

-- Когда же его пронесет-то?

-- Да кто знает... -- отвечают нерешительно возчики. -- Ежели на Выселки поехать, переждать... али к леснику Сергею Лобачеву, он нам рад будет.

-- Верно,-- соглашаемся мы. -- Едем к Лобачеву, у него хорошо.

В огромном ровном сосновом бору стоит дом лесника Лобачева. Радостно встречает нас лесник с семьей.

-- Пожалуйте на праздник, разговляться...

В большой горнице стоит накрытый белой скатертью стол. На нем на тарелках красные яйца. В углу у иконостаса горит лампада, восковые свечи.

Мы раздеваемся, вынимаем наш кулич-пасху и ставим на стол. На куличе был сахарный барашек, его нет.

-- Это я его дорогой съел... -- сознается кротко Коля Курин. На него неодобрительно косится Юрий Сергеевич.

-- Пить хотелось... -- оправдывается Коля.

-- Как хотите,-- удивляется Юрий Сергеевич,-- но Николай -- совершенно неразгаданная личность...

В двенадцать часов поем все "Христос воскресе". У лесника гости -- учительница, сын трактирщика и угольщик Семен. Стол полон угощеньем, чего только нет: тетерева, утки с груздями, лосина, окорок, маринованные грибы, щучья свежая икра с молодым луком, лещи, караси... настойки полынная, березовая, смородиновая, мятная. Творожники, лепешки, оладьи... Пир -- горой.

Павел Александрович, увидав гитару студента -- сына лесничего, пел, глядя на молодую учительницу.

Я пью и в радости, и в горе,

Забыть весь свет, забыть весь мир...

Беру стакан я смело в руки,

Пью -- горя нет, пью -- горя нет...

Сидя на тройке полупьяный,

Я буду вспоминать о вас,

И по щеке моей румяной

Слеза скатится с пьяных глаз...

-- Идите!-- сказал Юрий Сергеевич, стоя в дверях. -- Что в лесу делается!.. Какой оркестр!..

Мы все вышли на крыльцо. В призраке утра дышал лес, полный пения птиц.


## ПРИМЕЧАНИЯ


Светлый день -- Впервые: Возрождение. 1936. 12 апреля. Печатается по газетному тексту.

кондитерская Флей -- см. прим. к с. 266 кн. 1 наст. изд.

трухтан -- имеется в виду турухтан -- кулик средней величины.

манок -- здесь и далее: приспособление для приманивания зверей или птиц, имитирующее своим звучанием их голоса.