Короленко Владимир Галактионович
"Драка в доме"

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Очерки из заграничной поездки)

  

В. Г. Короленко

"Драка въ домѣ".
(Очерки изъ заграничной поѣздки).

   Полное собраніе сочиненій В. Г. Короленко.
   Томъ четвертый
   Изданіе т-ва А. Ф. Марксъ въ С.-Петербургѣ. 1914
  

І.

   ...Я проснулся оттого, что глухіе удары машины, слышные всю ночь, вмѣстѣ съ продолжительнымъ и глухимъ плескомъ волнъ, внезапно стихли. Коротко прогремѣла якорная цѣпь. Нароходъ остановился.
   Я быстро одѣлся и вышелъ на палубу.
   Палуба, снасти, стулья, сваленные въ кучи и обвязанные веревками,-- все было мокро. Густая мгла лежала кругомъ, туманъ носился клочками подъ навѣсомъ и льнулъ къ стѣнкамъ парохода. Подъ нимъ скорѣе угадывалось, чѣмъ виднѣлось колыхавшееся море...
   Потомъ густой мелкій дождь сталъ поливать туманъ, море и нашу "Уранію".
   Мы стояли въ бухтѣ, похожей на озеро, потому что со всѣхъ сторонъ ее обступили туманныя очертанія берега. Порой, въ какой-нибудь просвѣтъ ползучей мглы виднѣлись зданія города, въ другой стороны рисовалась крѣпостца, съ циклопически-простыми, грузными очертаніями: каменная стѣна по склону горы и надъ нею короткая, широкая башня.
   Я понялъ, что ночью мы пересѣкли Ирландское море и теперь стоимъ у береговъ Ирландіи, въ виду Кингстона.
   Кингстонъ -- небольшой городокъ на восточномъ берегу острова, верстахъ въ десяти отъ Дублина. Такимъ образомъ эти укрѣпленія назначены, очевидно, для защиты ирландской столицы съ моря.
   Въ туманѣ нарисовалосъ грязноватое пятно. Оно исчезло, вынырнуло опять, опять потонуло въ молочной мглѣ, и потомъ уже близко, на верхушкѣ блѣдной волны закачалось что-то въ родѣ огромнаго фантастическаго насѣкомаго, брошеннаго въ море вѣтромъ и подымающаго изъ воды длинныя, прямыя крылья. Это была лодка. Волна подвинула ее кверху такъ сильно, что, казалось, вотъ-вотъ она вскочитъ на нижнюю палубу "Ураніи", если бы пароходъ въ свою очередь не уклонился, и затѣмъ она опустилась внизъ до самаго киля. Тогда съ "Ураніи" ей кинули канатъ.
   Въ лодкѣ сидѣли двое мужчинъ въ клеенчатыхъ одеждахъ и двѣ женщины, промокшія до послѣдней нитки. Это оказались ирландцы, пріѣхавшіе поторговать на проходящемъ пароходѣ яблоками, рыбой и мелкимъ краснымъ товаромъ.
   Когда я спустился на нижнюю палубу, тамъ происходила оживленная жанровая сцена. Переселенцы, матросы съ "Ураніи", повара въ бѣлыхъ колпакахъ, кухонные молодцы въ клеенчатыхъ передникахъ и деревянныхъ башмакахъ, окружили ирландцевъ, изощряя надъ ними свое остроуміе. Насколько я могъ понять содержаніе этой словесной перестрѣлки, это было нѣчто въ родѣ того острословія, которымъ у насъ встрѣчаютъ вятича или пошехонца. Ирландцы были въ меньшинствѣ и потому скоро перестали отстрѣливаться. Какой-то американецъ, съ типичнымъ угловатымъ лицомъ и бородкой, напоминающей лопатку, разъяснялъ смыслъ остротъ старому негру, черному, какъ хорошо вычищенный сапогъ. Тотъ откидывался назадъ, билъ себя въ грудь и заливался хохотомъ, который невольно передавался зрителямъ...
   Странная мысль зародилась вдругъ въ моей головѣ, когда я наблюдалъ эту мирную картину. А вѣдь, въ сущности, думалось мнѣ, эти ирландцы и эти англичане -- представители двухъ враждующихъ націй, притѣснители и притѣсненные, завоеватели и мятежники. Этотъ островъ, на которомъ стоитъ каменная башня, добивается широкой автономіи, отдѣльнаго правительства для рѣшенія своихъ внутреннихъ вопросовъ, а въ числѣ этихъ вопросовъ есть также вопросъ о возвращеніи фермеру ирландской земли, захваченной по праву завоеванія англичаниномъ-землевладѣльцемъ... Это ли не мятежныя стремленія, это ли не открытое возмущеніе по нашимъ континентальнымъ понятіямъ!..
   Но наша "Уранія" безпечно стоитъ въ виду этой башни, надъ которой мирно болтается промокшій флагъ, и никто не ждетъ, что оттуда сверкнетъ огонь и грянетъ выстрѣлъ. Обмѣнъ англійскихъ и ирландскихъ остротъ остается единственнымъ проявленіемъ борьбы двухъ націй на борту судна, только что явившагося изъ Англіи... А въ Англіи кипитъ борьба за самоуправленіе этого острова
   Куда же схлынули страсти этой борьбы, наполняющей весь міръ своими отголосками?.. Этотъ волросъ, возникшій невольно въ ирландской бухтѣ, въ виду туманнаго ирландскаго берега, навелъ меня на размышленія, сущность которыхъ я и попытаюсь изложить въ слѣдующей главѣ...
  

ІІ.

  
   Вернеися за нѣсколько дней назадъ.
   Передо мной теперь не бухта и не укрѣпленія Кингстона, а крыши, трубы и улицы Лондона. Я стою у открытаго окна, очень высоко въ верхнемъ этажѣ отеля. Снизу доносится уличный шумъ. Вверху -- туманное небо, съ задумчиво ползущими по немъ облачками, клубящимися, подобно огромной пеленѣ дыма. Впрочемъ, тутъ и дѣйствительно не мало дыма, въ этихъ парахъ, переполняющихъ лондонское небо. Порой пытается пробиться лучъ солнца; тогда облака принимаютъ видъ мутно-опаловыхъ стеколъ, и опаловые оттѣнки играютъ на сплошной массѣ крышъ, перерѣзанныхъ въ разныхъ направленіяхъ прямыми линіями avenue и street'овъ. Вотъ лучъ коснулся небольшой готической колоколенки... Она засвѣтилась, точно рука утопающаго, въ послѣдній разъ поднявшаяся къ небу надъ поверхностью застывшаго каменнаго моря.
   Таковъ былъ видъ, которымъ я любовался изъ окна отеля на Трафальгарскомъ скверѣ, въ первый день по пріѣздѣ въ Лондонъ.
   -- Сэръ! Мы видимъ иногда солнце въ Лондонѣ,-- сказалъ когда-то Диккенсъ обывателю американскаго Питсбурга, который полагалъ, что Питсбургъ долженъ ему напомнить родной Лондонъ.
   Мнѣ казалось, однако, что и житель Лондона видитъ солнце не особенно часто. Я пробылъ въ Лондонѣ 9 дней. Никто изъ мѣстныхъ жителей не жаловался на особенное ненастье,-- и, однако, во все это время только два раза надъ столицей "веселой Англіи" игралъ не то, чтобы солнечный свѣтъ, а какіе-то проблески, точно солнце смотрѣло на Лондонъ сквозь дымчатыя стекла. И эти проблески такъ странно измѣняли физіономію англійской столицы. Лондонъ начиналъ хмуро улыбаться, по улицамъ пробѣгали опаловые просвѣты, игравшіе то въ окнѣ омнибуса, то на лаковой шляпѣ кэбмэна, то на крышѣ фургона, смоченнаго еще недавнимъ дождемъ,-- а ряды оконъ вдоль улицъ вспыхивали тусклыми отблесками. Въ эти минуты замѣчаешь невольно, какъ оживаетъ необыкновенная красота этихъ угрюмыхъ зданій, обыкновенно задернутыхъ пеленой тумана и дыма. Вотъ сѣрая Трафальгарская колонна съ гигантскими львами, широко, спокойно и чутко лежащими у подножія, будто на стражѣ англійской славы. Вотъ граціозная колоннада Св. Мартина, церкви, около которой такъ часто бродила фантазія великаго англійскаго романиста. Вся она какого-то неопредѣленно муругаго цвѣта, подернута сѣроватыми осадками -- и сизый туманъ залегаетъ подъ ея портиками, льнетъ къ стѣнамъ. Но въ минуты этихъ рѣдкихъ просвѣтовъ она просвѣтляется, что-то новое мелькаетъ въ ней передъ заинтересованнымъ взглядомъ. Присмотритесь: вѣдь это все бѣлый мраморъ, покрытый затвердѣвшимт осадками дыма. Если бы въ одинъ прекрасный день кто-нибудь обмылъ весь Лондонъ мокрыми тряпками и хоть на недѣлю остановилъ заводскія трубы,-- мы увидѣли бы тогда одинъ изъ прекраснѣйшихъ городовъ въ мірѣ. Но теперь эта красота хмурится, страдая отъ вѣчнаго сплина за полузакрытыми ставнями своего неба...
   Окно, изъ котораго я производилъ эти наблюденія, обладало особенными свойствами. По какой-то акустической случайности всѣ звуки Трафальгарскаго сквера и Чарингъ-Кросса, этихъ узловъ огромной лондонской жизни, подхваченные воздушнымъ теченіемъ между сомкнутыхъ стѣнъ,-- бились и звенѣли за стеклами. Когда я приподнялъ раму, мнѣ показалось, что цѣлое наводненіе звуковъ, пестрыхъ и смѣшанныхъ точно въ звуковомъ калейдоскопѣ, кинулось сразу мимо моихъ ушей.
   Это былъ своеобразный голосъ лондонской улицы. Деревянная мостовая и тяжелый общественный экипажъ даютъ ей основную ноту,-- глубокую, глухую, слегка хриплую. Тутъ нѣтъ ничего похожаго на стрекотаніе нашей мостовой подъ колесами безчисленныхъ ванекъ. Извозчикъ -- это душа нашего уличнаго движенія. Четыре колеса, человѣкъ и лошадь -- для одного сѣдока. Это уже начинаютъ считатъ излишествомъ въ западныхъ столицахъ... Въ то время, какъ наша улица дребезжитъ стукомъ извозчичьяго экипажа,-- по улицѣ Лондона съ глухимъ рокотомъ катятся огромные ковчеги, запряженные огромными буцефалами, снятыми точно въ увеличенномъ видѣ съ классическихъ скульптурныхъ группъ... Еще Диккенсъ, въ лондонскихъ очеркахъ, отмѣчалъ исчезновеніе наемныхъ каретъ и начинавшееся господство кэба. Теперь уже и поджарый кэбъ, съ узкими боками, высокимъ сидѣньемъ кучера и одной лошадь. -- становится роскошью, и кэбмэны имѣютъ здѣсь много досуга для чтенія своихъ газетъ. Для этого, сказать кстати, самое устройство кэба, съ сидѣніемъ назади,-- приспособлено какъ нельзя лучше: газета разстилается прямо на кожаной крышкѣ. Неподвижныя вереницы извозчиковъ, погруженныхъ въ чтеніе, составляютъ, пожалуй, одну изъ особенностей лондонскихъ улицъ. Уличное движеніе замѣтно демократизируется: членъ парламента ѣдетъ въ омнибусѣ рядомъ съ рабочимъ, и нарядная дама поднимается на имперіалъ по узкой лѣсенкѣ неудобнаго "бэса", какъ его ласкательно именуеть лондонскій жаргонъ... Омнибусы, фургоны, вагоны конножелѣзныхъ и электрическихъ дорогъ -- солидно катятся вдоль улицъ, и кэбъ лишь изрѣдка мелькаетъ между этими громадами, точно лодочка между барками въ узкомъ каналѣ...
   Я прислушивался... На общемъ фонѣ нетрудно было различить сотни индивидуальныхъ звуковъ: и колокольчикъ конножелѣзнаго вагона, направляющагося изъ Пиккадилли, и шарканіе пѣшеходовъ по асфальту, и крикъ разносчика, и даже тихій голосокъ дѣвочки, уличной продавщицы цвѣтовъ.
   Я хотѣлъ уже закрыть окно, какъ вдругъ... Послышались странные крики, сначала въ отдаленіи, потомъ ближе. Черезъ минуту что-то сдѣлалосъ съ уличнымъ шумомъ, какъ будто онъ сразу сошелъ съ ума... Точно рѣка, ровно и солидно текущая въ шлюзахъ, вдругъ прорвала плотину... Изъ боковыхъ улицъ, звуки вливалисъ къ Трафальгару и Чарингъ-Кроссу, и вскорѣ внизу все кипѣло рѣзкими криками, хлеставшими воздухъ. Движеніе на троттуарахъ дрогнуло, смѣшалось, какъ въ растревоженномъ муравейникѣ. Я высунулся изъ окна, стараясь опредѣлить причину необычайнаго явленія... Бунтъ?.. Пожаръ?.. Наводненіе или землетрясеніе?..
   Ничего этого не было... Только въ движеніи толпы происходило необычайное замѣшательство... Пѣшеходы собирались кучками и мнѣ было видно сверху, что среди нихъ мелькаютъ бѣлые листы... Много бѣлыхъ листовъ... Люди выхватывали ихъ изъ какой-то свалки и уходили, торопливо читая на ходу... И въ то же время я различилъ надъ шумомъ улицы изступленные пронзительные крики, повторявшіе одну фразу:
   -- Фри файтъ, фри файтъ, фри файтъ энъ де гэусъ... Free fіght,-- въ переводѣ это означаетъ драку. Но при томъ драку не простую, а "свободную", такую, какая можетъ происходить на площади, на улицѣ, въ кабакѣ, вообще драку предосудительную и разнузданную... Но house -- значитъ домъ... Изъ этого слѣдовало, что драка, о которой такъ крикливо заявлялъ въ этотъ день голосъ солидной лондонской улицы, происходила въ какомъ-то домѣ...
   А домомъ англичане называютъ также и парламентъ.
   Я одѣлся и вышелъ изъ номера... "Free fіght іn the house" -- съ улицы проникло уже въ нашъ фешенебелыній отель. Молодой человѣкъ, на обязанности котораго лежало управленіе нашимъ лифтомъ, едва успѣлъ повернуть рычагъ и, пока мы тихо катилисъ внизъ,-- жадно прильнулъ къ газетѣ. "Free fіght" стояло жирнымъ шрифтомъ въ разныхъ мѣстахъ газетной страницы... "Драка въ Домѣ" занимала швейцаровъ и офиціантовъ, объ ней говорили джентльмэны во фракахъ и декольтированныя лэди, спускавшіяся къ табльдоту,-- а улица вся кипѣла рѣзкими, звонкими, прямо неистовыми криками... Первый же, встрѣченный мною газетчикъ, парень лѣтъ 17, съ выпученными глазами и горломъ точно у пѣтуха, собирающагося крикнуть,-- едва позволилъ себя остановить на бѣгу, сунулъ мнѣ огромный листъ, взялъ, не глядя, монету,-- и тотчасъ же, закинувъ голову на бокъ и необычайнымъ образомъ раздувши горло, огласилъ воздухъ отчаяннымъ крикомъ:
   -- Фри файтъ, фри файтъ!.. Фри файтъ энъ де-гэусъ...
   И стремглавъ побѣжалъ далѣе...
   Публика жадно кидалась на газетчиковъ, рвала листы изъ рукъ, дѣловые джентльмэны читали о дракѣ на ходу, на троттуарахъ, на имперіалахъ бэсовъ, въ вагонахъ трамваевъ. извозчики безъ сѣдоковъ гонялись за разносчиками, подъѣзжая къ троттуарамъ и протятивая руки съ высокихъ козелъ... И даже корректныя лэди читали листы на ходу, рискуя столкнуться съ встрѣчными...
   Черезъ нѣкоторое время хлынула новая волна разносчиковъ. Нѣсколько запоздавшая газета несла публикѣ новыя подробности...
   -- Фри файтъ! Фри файтъ... У полковника Цаундерсона большая шишка на лбу...
   Когда, захвативъ на свою долю двѣ газеты, я направился къ своему отелю,-- у его подъѣзда остановилась небольшая изящная каретка. Въ ней сидѣлъ очень старый худощавый джентльмэнъ, безъ шляпы. Другой -- высокій молодой человѣкъ, торопливо вышелъ изъ каретки первымъ и почтительно помогъ старому джентльмэну подняться по лѣстницѣ подъѣзда...
   -- Это мистеръ Гладстонъ,-- вдругъ пронеслось въ публикѣ...
   Дѣйствительно, это былъ "великій старецъ", пріѣзжающій сюда изъ парламента въ обѣденное время и для роздыха. Онъ былъ серьезенъ и торопливо прошелъ въ дверь отеля, избѣгая очевидно попытокъ интервьюэровъ, которымъ, конечно, было бы любопытно узнать:
   -- Что думаетъ мистеръ Гладстонъ о свободной дракѣ?
   Впрочемъ улица уже отвѣчала на этотъ вопросъ пронзительными криками:
   -- Фри файтъ!.. Мнѣніе мистера Гладстона о свободной дракѣ... Мистеръ Гладстонъ горько сожалѣетъ о свободной дракѣ... Драка-драка, джентльмэны, свободная драка въ Домѣ!..
   Полковникъ Саундерсонъ показываетъ репортеру свою шишку на лбу...
  

III.

  
   Мнѣ удалось побывать въ "Домѣ" нѣсколько дней спустя.
   Зданіе парламента стоитъ на берегу Темзы, у Лондонскаго моста, прямо противъ знаменитаго Вестминстерскаго аббатства. Оно очень внушительно, солидно, выдержано въ тончайшемъ готическомъ стилѣ, покрыто кружевомъ стрѣльчатыхъ орнаментовъ, которые не лишаютъ его нѣкоторой архаической суровости. ...
   Рядомъ, подъ сѣнью "новаго парламента", у его входа, вы видите какъ бы его прототипъ. Это старый парламентъ, который по сравненію съ своимъ молодымъ сосѣдомъ представляется чѣмъ-то въ родѣ готическаго сарая. Здѣсь кипѣла когда-то вѣковая борьба коммонеровъ съ короной. Сюда безпечный и несчастный Карлъ Стюартъ, вскорѣ послѣ ремонстраціи, которую онъ высокомѣрно нарушилъ, пришелъ въ ботфортахъ со шпорами и съ хлыстомъ въ рукѣ, чтобы арестовать Пима, Гемпдена и Гольденниса... И здѣсь поднялась еще первая грозная народная буря. Черезъ нѣсколько дней старое зданіе, окруженное цѣлымъ лѣсомъ алебардъ и пикъ лондонской милиціи, вновь увидѣло въ своихъ стѣнахъ опальныхъ депутатовъ, а черезъ нѣсколько лѣтъ -- оно слышало смертный приговоръ, о которомъ наши предки говорили съ такой наивною силой негодованія: "аглицкіе люди поступили не гораздо: короля своего Карлуса убили до смерти"... Я плохо знаю исторію парламентскихъ зданій и не могу поэтому сказать точно,-- дѣйствительно ли этотъ сарай представлялъ все старое зданіе, или это только часть его. Во всякомъ случаѣ, его присутствіе здѣсь,-- повидимому, безцѣльное,-- очень характерно. Весь составленный изъ традицій -- парламентъ бережно сохранилъ и эту свою каменную традицію. Новое зданіе, огромное и роскошное, все, до послѣдней мелочи, выдержано въ той же формѣ, въ томъ же цвѣтѣ и стилѣ... Та же готика, та же красивая суровость...
   И та же старая символика во внутреннихъ распорядкахъ. Палата называется "нижнею", и настоящіе законодатели страны въ торжественныхъ случаяхъ отправляются въ помѣщеніе благородныхъ лордовъ, гдѣ, скромно стся за рѣшеткой, смиренно выслушиваютъ то, что имъ вѣщаютъ король и лорды... И даже надъ часовой башенкой до сихъ поръ находится карцеръ, готовый принять любого изъ законодателей, какъ провинившагося школьника. Однако, весь этотъ ритуалъ представляетъ такую же почтенную, пустую форму, какъ описанное выше старое зданіе, по которому въ тотъ день, когда я его видѣлъ,-- бродилъ одинъ лишь скучающій полисмэнъ въ своей суконной каскѣ. И никто въ цивилизованномъ мірѣ не будетъ особенно удивленъ, когда, вернувшись изъ-за рѣшетки высшей палаты, скромные коммонеры вотируютъ въ своей "нижней комнатѣ", чтобы изъ верхней убрали за ненадобностью почтенную историческую меблировку...
   За первой же дверью на насъ пахнуло той чуткой тишиной, въ которой воображенію невольно чудятся отголоски какихъ-то важныхъ и торжественныхъ совѣщаній, гдѣ-то за стѣной. И опять "традиціи" обступаютъ васъ со всѣхъ сторонъ въ этой тишинѣ.
   Корридоръ, уставленный бѣлыми, какъ привидѣнія, мраморными статуями великихъ государственныхъ дѣятелей Англіи... Рядъ Питтовъ и Борковъ завершается мефистофелевской, во весь ростъ, фигурой Дизраэли. Я невольно подумалъ о томъ особенномъ ощущеніи, которое долженъ испытывать Гладстонъ, такъ много лѣтъ видѣвшій эту фигуру, съ той же кривой улыбкой, въ той же позѣ, въ качествѣ своего противника на противуположной скамьѣ палаты. Когда Гладстонъ былъ у власти,-- Диззи нападалъ на него со скамей "вѣрноподданной оппозиціи". Когда шансы политической игры измѣнялись,-- Гладстонъ переходилъ налѣво, и Диззи такъ же иронически отражалъ его нападенія съ министерской скамьи. И вотъ теперь язвительный Диззи на пьедесталѣ ждетъ того дня, когда его противникъ станетъ у противоположной стѣны, такой же бѣлый, такой же недвижимый и холодный... Есть что-то, пронизывающее холодомъ, хотя и исполненнымъ высокаго "респекта", въ этомъ мраморномъ безсмертіи, которое глядитъ на живого еще человѣка уже такъ близко.
   Входная дверь тихо открылась и такъ же тихо захлопнулась за нами. И тотчасъ же къ намъ подошелъ дежурный полисмэнъ, тихо ступая на мягкихъ подошвахъ. Онъ спросилъ почти шопотомъ, что намъ угодно въ "Домѣ"?
   Нашъ провожатый назвалъ фамиліи двухъ ирландскихъ депутатовъ.
   -- Мистеръ N. находится здѣсь,-- сказалъ полисмэнъ вѣжливо и отошелъ съ поклономъ на свое мѣсто.
   Законодатели въ парламентѣ у себя "дома", и "улица" не имѣетъ сюда доступа по закону. Это старая привилегія, и она "числится" за англійскимъ парламентомъ до сихъ поръ. Извѣстна эта черта англійскаго законодательства,-- что его законы рѣдко умираютъ насильственною смертью. Трудно повѣрить, напримѣръ, что въ свободной Англіи до сихъ не отмѣнено никакимъ формальнымъ актомъ крѣпостное состояніе. А между тѣмъ это такъ. Англія не знаетъ также законовъ о такъ называемой "свободѣ печати", въ континентальномъ значеніи этого слова. До сихъ поръ, въ той грудѣ парламентскихъ актовъ, которую представляетъ англійскій кодексъ, нетрудно отыскать и старую парламентскую привилегію о томъ, что засѣданія палаты не гласны и не публичны. Акты остаются во всей своей буквальной неприкосновенности, ихъ нетрудно разыскать въ подлинникахъ, но они уже умерли. И если бы кто-нибудь изъ нынѣшнихъ членовъ парламента предложилъ удалить стенографовъ съ ихъ галлереи,-- то это произвело бы такое же впечатлѣніе, какъ если бы мраморный Биконсфильдъ вошелъ въ залъ, занялъ мѣсто на скамьѣ вѣрноподданной оппозиціи ея величеству, рядомъ съ мистеромъ Чемберленомъ, и попросилъ бы слова по ирландскому биллю.
   Не могу сказать навѣрное, какое именно наказаніе грозитъ по этимъ окаменѣвшимъ законамъ любому журналисту, ежедневно нарушающему "тайну парламентскихъ засѣданій". Въ Англіи нѣтъ спеціальныхъ "литературныхъ" преступленій и наказаній. Человѣкъ, напечатавшій клеветническую брошюру, или ее прочитавшій другому, или пославшій ее по почтѣ, подлежитъ наказанію наравнѣ съ тѣмъ, кто написалъ обидное слово пальцемъ на чьихъ-нибудь воротахъ. Онъ судится, какъ клеветникъ, диффаматоръ и оскорбитель, все равно на словахъ или въ печати. Въ старину ложный доносчикъ Титъ-Отсъ былъ привязанъ къ телѣжкѣ, съ обнаженной спиной, и его усердно бичевали, возя по городу; тому же наказанію подвергались дерзкіе памфлетисты: ихъ возили "отъ Ольдъ-гета до Нью-гета и отъ Нью-гета до Тиборна", и каждый желающій могъ бить ихъ по обнаженной спинѣ. Даніэль Дефо, знаменитый авторъ всемірно извѣстнаго Робинзона, за политическіе памфлеты три раза выставлялся у позорнаго столба, съ головой и руками, ущемленными въ отверстія широкой доски... То же въ свое время грозило каждому, кто бы осмѣлился нарушить тайну парламентскихъ засѣданій... "Домъ" пользовался нелрикосновенностью, какъ частная квартира законодателей. И даже больше.
   Старая парламентская привилегія рычала на журналистовъ, какъ адскій церберъ. Въ царствованіе Георга ІІІ нѣкто Уильксъ занялся разсмотрѣніемъ въ печати того, что происходило въ "Домѣ". Въ цѣломъ рядѣ памфлетовъ; а также въ своей газетѣ "North Britan". Онъ первый сталъ публиковать отчеты о парламентскихъ засѣданіяхъ, солровождая ихъ ядовитыми критическими замѣчаніями. Законъ парламентской неприкосновенности вступилъ въ борьбу на жизнь и на смерть съ дерзкимъ журналистомъ. Вначалѣ, казалось, борьба была на сторонѣ стараго закона. Юное дѣтище политической прессы закрылось на 45 номерѣ, и редакторъ вынужденъ былъ бѣжать во Францію. Но общество было на сторонѣ журналиста: въ день отъѣзда Уилькса на окнахъ Лондона виднѣлась всюду цифра 45, и народъ не позволилъ сжигать газету, кидая вмѣсто нея въ огонь ботфорты, символически представлявшіе фигуру министра Бьюта. Потомъ журналиста выбрали въ парламентъ, и противъ парламентской привилегіи всталъ законъ о неприкосновенности депутата. Уильксъ вернулся, чтобы засѣдать въ той же палатѣ. Потомъ его избрали альдермэномъ Сити. Газеты къ этому времены стали печатать отчеты десятками, и старому закону пришлось сразу гоняться за цѣлой стаей его нарушителей.
   Однажды, онъ пожелалъ отправить въ тюрьму нѣсколько десятковъ журналистовъ. Но тутъ онъ наткнулся на неожиданное и тоже законное препятствіе; другой законъ требовалъ для заключенія подписи альдермэна на приказѣ объ арестѣ. Иначе тюремщикъ не въ правѣ былъ принять новыхъ жильцовъ. Уильксъ отказалъ въ подписи. Парламентъ арестовалъ нѣсколько типографищковъ, лордъ-мэръ (городской голова) освободилъ ихъ изъ заключенія. Попробовали посадить самого лорда-мэра, но его освободилъ судъ общихъ тяжебъ. Общество дѣлало заключеннымъ оваціи, а отчеты продолжали являться, какъ ни въ чемъ не бывало. Вѣроятно, были у стараго закона еще какіе-нибудь способы. Но онъ впалъ уже въ предсмертную тоску. Осаждаемый на всякомъ шагу тучей мелкихъ законовъ, которые были живѣе и подвижнѣе его и которые кусали его со всѣхъ сторонъ, какъ стая собакъ, вцѣпившаяся въ краснаго звѣря,-- парламентскій законъ понялъ, что онъ въ сущности уже умеръ... Противъ него были уже прецеденты... Онъ изнемогъ, и ему осталось только смиренно стать на полку въ парламентскомъ архивѣ... Никто даже не позаботился написать ему свидѣтельство о смерти. Съ этихъ поръ джентльмэны прессы засѣдаютъ въ качествѣ четвертаго сословія,-- впрочемъ все таки за спиной у спикера, который, такимъ образомъ, какъ бы не замѣчаетъ этого правонарушенія. Противозаконно проникая въ "Домъ", въ качествѣ постороннихъ, мы навѣрное тоже нарушали какои-нибудь неотмѣненный старинный актъ... Впрочемъ, называя фамилію достопочтеннаго ирландскаго депутата, котораго я, напримѣръ, до того времени не видѣлъ въ глаза, мы приносили жертву "традиціи" -- домашнему пенату парламента, и становились до извѣстной степени уже не посторонними. Въ слѣдующемъ за корридоромъ кругломъ залѣ, съ высокимъ, куполообразнымъ потолкомъ, намъ пришлось еще разъ повторить эту фамилію и затѣмъ ожидать, въ числѣ другихъ "постороннихъ", пока парламентскіе служителя сообщатъ достопочтеннымъ депутатамъ, что "знакомые" желаютъ ихъ видѣть.
   Въ кругломъ залѣ было немало посѣтителей. Приходили и уходили служащіе, пристава, депутаты, журналисты, парламентскіе чиновники. Одинъ разъ появился мистеръ Молоръ, предсѣдатель парламентской комиссіи. Онъ вышелъ тихой походкой изъ парламентской залы, повидимому, ради какой-нибудь своей личной надобности... Намъ, русскимъ, казалось нѣсколько страннымъ то обстоятельство, что мистеръ Мелоръ сохраняетъ вполнѣ серьезный видъ въ длинной архаической мантіи, изрядно потертой, въ черныхъ шелковыхъ чулкахъ, плотно облегающихъ короткія ноги, въ башмакахъ съ пряжками и въ бѣломъ парикѣ со смѣшною косицей. Изъ-подъ косицы и парика безцеремонно выглядывали собственные волосы достопочтеннаго джентльмена, обстриженные и гораздо болѣе темнаго цвѣта. Небольшой ростъ, походка съ развальцемъ, совершенно партикулярный видъ человѣка, идущаго въ столь величественномъ костюмѣ по своемѵ личному дѣлу,-- придавали нѣчто своеобразное всей этой фигурѣ...
   Мнѣ показалось, что я узнаю мистера Мелора. Повидимому именно ему выпало на долю предсѣдательствовать въ день "свободной драки". Юмористическіе листки отлично съумѣли воспользоваться аттрибутами его званія. Изъ парика они сдѣлали чепчикъ, мантію задрапировали шалью. Изъ фигуры почтеннаго джентльмэна вышла такрімъ образомъ сонливая старая лэди, дремлющая въ креслѣ, между тѣмъ, какъ порученные ея надзору внучата расшибаютъ другъ другу лбы и носы.
   Наконецъ, дверь зала открылась. Мелькнула внутренность святилища; и по корридору къ намъ вышелъ ирландскій депутатъ, котораго мы ждали. Это былъ очень привѣтливый господинъ, пріятный на видъ и любезный. Мы были ему представлены, обмѣнялись наскоро рукопожатіями, и послѣ этого одинъ изъ парламентскихъ служителей провелъ насъ за рѣшетку. Крутыя и узкія лѣстницы, узкіе корридоры и довольно запутанные переходы. Наверху -- конторка, у конторки -- толстая книга, у книги -- господинъ, весь въ черномъ, безмолвный, какъ статуя. Не проронивъ ни одного слова, онъ внесъ наши имена и имя нашего знакомаго депутата. За этимъ еще одинъ корридоръ со стеклянною стѣной, въ которую черезъ головы публики виднѣлись уже внизу головы депутатовъ,-- и мы вступаемъ въ залъ засѣданій.
   Несмотря на то, что мы ежедневно читаемъ газетные отчеты и нерѣдко видимъ иллюстраціи разныхъ парламентскихъ эпизодовъ,-- впечатлѣніе было все-таки совершенно неожиданно. Я ждалъ увидѣтъ что-то въ родѣ обширнаго форума. Между тѣмъ первое впечатлѣніе было впечатлѣніе тѣсноты и полумрака. Продолговатый четыреугольникъ... Готическіе орнаменты деревянныхъ стѣнъ и окна съ цвѣтными разрисованными стеклами скрадываютъ и безъ того необильное освѣщеніе. Оно еще уменьшается темными тонами полированнаго дерева и черной кожи, которою обиты скамьи... Повидимому, строитель больше заботился о традиціи, чѣмъ о томъ, чтобы дать доступъ свѣту и полноту резонанса.
   Публика помѣщается на антресоляхъ, со скамьями, понижающимися къ концу. По боковымъ стѣнамъ -- хоры, а на противоположной сторонѣ -- опять антресоли поменьше для стенографовъ и журналистовъ. За скамьями прессы, за рѣшеткой мелькаютъ, точно въ туманѣ, фигуры нарядныхъ дамъ, которыя совершенно отдѣлены, такимъ образомъ, отъ остальной публики. Онѣ здѣсь напоминаютъ заключенныхъ, тщательно скрывающихъ (кажется, даже за стеклами) свое противузаконное присутствіе.
   Зато коммонеры въ шляпахъ имѣютъ видъ очень непринужденный. Видно, что они дѣйствительно чувствуютъ себя "дома". Зато публика держится въ необычайномъ респектѣ, точно на торжественной мессѣ. Когда я занялъ свое мѣсто, указанное мнѣ безмолвнымъ жестомъ распорядителя,-- на хорахъ съ лѣвой стороны поднялся одиноко сидѣвшій джентльмэнъ, весь въ черномъ. Шелковые чулки и башмаки съ пряжками показывали его оффиціальное званіе. Онъ кинулъ суровый взглядъ въ мою сторону и, подойдя неслышно къ первой скамьѣ, величественно поднялъ кверху указательный палецъ лѣвой руки, съ видомъ угрозы. Въ публикѣ произошло тихое движеніе, и я подумалъ уже, что это я, бѣдный чужеземецъ, по невѣдѣнію успѣлъ нарушить какую-нибудь изъ парламентскихъ привилегій. Въ моемъ умѣ быстро и инстинктивно промелькнули всѣ "прецеденты"... Но въ это время мой ближайшій сосѣдъ толкнулъ локтемъ своего ближайшаго сосѣда, какъ это сдѣлалъ бы ученикъ, предостерегающій во время ур