Короленко Владимир Галактионович
Разговор с Толстым

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Максимализм и государственность


  

В. Г. Короленко

  

Разговор с Толстым.

Максимализм и государственность

  
   В. Г. Короленко. Собрание сочинений в десяти томах.
   Том восьмой. Литературно-критические статьи и воспоминания. Исторические очерки
   М., ГИХЛ, 1955
   Подготовка текста и примечания С. В. Короленко
   OCR Бычков М. Н.
  
   В том же 1902 году мне пришлось побывать в Крыму, и я не упустил случая посетить Толстого, который лежал тогда больной в Гаспре. Чехов и Елпатьевский, оба писатели и оба врачи, часто посещали Толстого и рассказывали много любопытного об его настроении.
   Чувствую, что мне будет не легко сделать последующее вполне понятным для моих читателей из народа. Толстой в одной черте своего характера отразил с замечательной отчетливостью основную разницу в душевном строе интеллигентных людей и народа, особенно крестьянства. Сам -- великий художник, создавший гениальные произведения мирового значения, переведенные на все языки,-- он лично, как человек, легко заражался чужими настроениями, которые могли овладеть его воображением.
   Это вообще наша черта, черта интеллигентных людей. Жизнь намеревается сделать из нас, по окончании образования, помещиков, или чиновников, или инженеров, вообще людей, служащих известному строю. Но самый этот строй стоит в слишком разительном противоречии с тем, что порождает в душах честная и просвещенная мысль. От этого у нас сын помещика нередко отрицает право частной собственности на землю, а сын чиновника презирает и ненавидит чиновничество. Отсюда же постоянный разлад между мыслью и жизнью. Мысль -- это начало действия, и она влечет молодежь в одну сторону, а жизнь и практические требования выгоды -- в другую. В большинстве случаев жизнь берет свое, и, пройдя бурный период молодых увлечений, большинство образованных молодых людей вступают на торную дорогу и понемногу свыкаются с ней. Но в душе, как лучшие воспоминания, навсегда остается след молодых, наивных, полных неопытности, но светлых и бескорыстных неклассовых "ошибок юности".
   Толстой в высокой степени умел отражать в своих произведениях эту черту интеллигентной души, ищущей правды среди сознанной неправды жизни. Пьер Безухов в "Войне и мире", Левин в "Анне Карениной", много других лиц в разных рассказах -- все это люди мятущиеся, чувствующие душевный разлад, ищущие правды и, как сам Толстой, тоскующие о душевном строе, цельном и без разлада между мыслью и делом. Такой душевный строй мы называем "непосредственностью". У Толстого всю жизнь была тоска о непосредственности.
   Такого разлада не знает простой народ. Он жил века в угнетении, долго "все терпел во имя Христа", трудился и надеялся, совсем не задумываясь над причинами общественного неустройства, все приписывая судьбе. Толстой всегда завидовал этому душевному состоянию простых людей. Еще в молодости он преклонялся перед иными крестьянами до такой степени, что одно время старался подражать работнику Юфану даже в движениях. Потом, уже став великим писателем, угадывал и заражался настроениями простых душ. В "Войне и мире" он изобразил солдатика Каратаева, который совсем не умеет выразить своих мыслей, но который казался ему воплощением глубокой мудрости. Толстой успел внушить это свое преклонение перед народной непосредственностью читателям и критикам, и одно время "каратаевщина" служила выражением глубокой народной мудрости. То же нужно сказать об Акиме Простоте во "Власти тьмы", который не может вылущить своей мысли из корявой оболочки: "таё, таё", но устами которого тоже говорит высшая мудрость народа.
   Эта способность заражаться народными настроениями определяла крупнейшие повороты во взглядах самого Толстого. В "Войне и мире", изучая историю отечественной войны, он проникся настроением борьбы за отечество до такой степени, что почти оправдывал убийства партизанами пленных. Потом его стала привлекать смиренная народная вера, и от нее он перешел к первобытному христианству. Отсюда его теория о непротивлении. Нельзя противиться злу насилием, хотя бы даже дикари-зулусы начали убивать и резать нас, насиловать женщин, избивать детей. Лучше погибать, чем защищаться силой. Теперь, когда в России происходили события, выдвигавшие предчувствие непосредственных массовых настроений,-- мне было чрезвычайно интересно подметить и новые уклоны в этой великой душе, тоскующей о правде жизни. В нем, несомненно, зарождалось опять новое. Чехов и Елпатьевский рассказывали мне, между прочим, что Толстой проявляет огромный интерес к эпизодам террора. А тогда отчаянное сопротивление кучки интеллигенции, лишенной массовой поддержки, могущественному еще правительству принимало характер захватывающей и страстной борьбы. Недавно убили министра внутренних дел Сипягина. Произошло покушение на Лауница. Террористы с удивительным самоотвержением шли на убийство и на верную смерть. Русская интеллигенция, по большей части люди, которым уже самое образование давало привилегированное положение, как ослепленный филистимлянами Самсон, сотрясали здание, которое должно было обрушиться и на их головы. В этой борьбе проявилось много настроения, и оно в свою очередь начинало заражать Толстого. Чехов и Елпатьевский рассказывали мне, что когда ему передали о последнем покушении на Лауница, то он сделал нетерпеливое движение и сказал с досадой:
   -- И, наверное, опять промахнулся.
   Я привез ему много свежих известий. Я был в Петербурге во время убийства Сипягина и рассказал, между прочим, отзыв одного встреченного мною сектанта -- простого человека:
   -- Оно, конечно,-- убивать грех... Но и осуждать этого человека мы не можем.
   -- Почему же это? -- спросил я.
   -- Да ты, верно, читал в газете, что он подал министру бумагу в запечатанном пакете?
   -- Ну, так что же?
   -- А мы не можем знать, что в ней написано... Министру, брат, легко так обидеть человека, что и не замолишь этой обиды. Нет уж, видно, не нам судить: бог их рассудит.
   Толстой лежал в постели с закрытыми глазами. Тут его глаза раскрылись, и он оказал:
   -- Да, это правда... Я вот тоже понимаю, что как будто и есть за что осудить террористов... Ну, вы мои взгляды знаете... И все-таки...
   Он опять закрыл глаза и несколько времени лежал задумавшись. Потом глаза опять раскрылись, взгляд сверкнул острым огоньком из-под нависших бровей, и он сказал:
   -- И все-таки не могу не сказать: это целесообразно.
   Я был к этому отчасти подготовлен. В письме, которое Толстой послал Николаю II, уже заметна была перемена настроения: советы, которые он дает Николаю II, проникнуты уже не отвлеченным христианским анархизмом, а известной государственностью и необходимостью уступок движению. Но все-таки я удивился этому полуодобрению террористических убийств, казалось бы, чуждых Толстому. Когда же я перешел к рассказам о "грабижке", то Толстой оказал уже с видимым полным одобрением:
   -- И молодцы!..
   Я спросил:
   -- С какой точки зрения вы считаете это правильным, Лев Николаевич?
   -- Мужик берется прямо за то, что для него всего важнее. А вы разве думаете иначе?
   Я думал иначе и попытался изложить свою точку зрения. Я никогда не был ни террористом, ни непротивленцем. На все явления общественной жизни я привык смотреть не только с точки зрения целей, к которым стремятся те или другие общественные партии, но и с точки зрения тех средств, которые они считают пригодными для их достижения. Очень часто самые благие конечные намерения приводят общество к противоположным результатам, тогда как правильные средства дают порой больше, чем от них первоначально ожидалось. Это точка зрения, прямо противоположная максимализму, который считается только с конечными целями. А Толстой рассуждал именно, как максималист. Справедливо и нравственно, чтобы земля принадлежала трудящимся. Народ выразил этот взгляд, а какими средствами, для Толстого (непротивленца, отрицающего даже физическую защиту!) -- все равно. У него была вера старых народников: у народа готова идея нормального общественного уклада. Марксисты держались такого же взгляда, только для них носителями этого лучшего будущего являлся городской пролетариат.
   Лично я давно отрешился от этого двустороннего классового идолопоклонства. Может быть, потому, что жизнь кидала меня таким прихотливым образом, что мне пришлось видеть, и главное -- почувствовать все слои русского народа, начиная от полудикарей якутов или жителей таких лесных углов европейского севера, где не знают даже телег, и кончая городскими рабочими. И я знал, что этой таинственной готовой мудрости нельзя найти ни в одном классе. Крестьянин умеет пахать землю, но в земельном вопросе, в широком смысле, разбирается не лучше, а хуже, чем многие из тех, которые не умеют провести борозду плугом. Я уже упоминал, как в Свияжском уезде, Казанской губернии, два огромных крестьянских общества шли друг на друга войной из-за земли. Дело дошло до вмешательства войск, и вожаки враждующих обществ были приговорены к смертной казни. Значит, у этих крестьян не нашлось общего начала, которое помогло бы им придти к миролюбивому решению вопроса о земле даже друг с другом... Во время "грабижки" в качестве такого общего начала являлось крепостное прошлое. Более нуждающиеся крестьяне устранялись от раздела лишь потому, что они не были крепостными данного помещика. Можно ли с такими узкими и темными взглядами на земельный вопрос разрешить удовлетворительно эту самую запутанную и сложную задачу нашей жизни? Не ясно ли, что только государство с общегосударственной возвышенной точки зрения, при напряжении всенародного. Ума и всенародной мысли, может решить задачу широко и справедливо? Конечно, для этого нужно государство преобразованное. Из-за этого преобразования теперь идет борьба и льется кровь... Из-за ограничения самодержавного произвола мы все мятемся, страдаем и ищем выхода.
   Все это я постарался по возможности кратко изложить теперь перед больным великим писателем, в душе которого все злобы и противоречия нашей жизни сплелись в самый больной узел. Он слушал внимательно. Когда я кончил, он еще некоторое время лежал с закрытыми глазами. Потом глаза опять раскрылись. Он вдумчиво посмотрел на меня и сказал:
   -- Вы, пожалуй, правы.
   На этом мы в тот раз и расстались. Впоследствии, когда революционная волна 1905 года упала, Толстой опять вернулся к христианскому анархизму и непротивлению.
  

ПРИМЕЧАНИЯ

  
   Статья представляет собой отрывок из очерков "Земли! Земли! (Мысли, воспоминания, картины)", написанных Короленко в 1917--1919 годах и опубликованных после смерти автора в журнале "Голос минувшего", кн. 1 и 2 за 1922 год.
   Разговор с Толстым состоялся в мае 1902 года, когда Короленко приезжал в Крым для свидания с А. П. Чеховым. Аграрные волнения, о которых Короленко беседовал с Толстым, происходили весной 1902 года в Полтавской и Харьковской губерниях и были подавлены с большой жестокостью (см. об этом: В. Г. Короленко, Дневник, т. IV, Госиздат Украины, 1928).
   В ноябре 1920 года Короленко в статье "К десятилетию смерти Л. Н. Толстого", упоминая о свидании с Толстым в Крыму, писал: "Начинавшаяся тогда революционная борьба, в которой принимали уже значительное участие рабочие и народ, заставила дрогнуть интеллигентскую душу Толстого, и он невольно выражал сочувствие фактам борьбы и даже борьбы насилием".
  
   Стр. 139. Сипягин Дмитрий Сергеевич (1853--1902) -- ярый реакционер; будучи министром внутренних дел и шефом жандармов, вел беспощадную борьбу с рабочим и студенческим движением, с голодающим крестьянством и земством. Убит революционером С. В. Балмашевым в 1902 году.
   Лауниц (Фон-дер-Лауниц) Василий Федорович (1855--1906) -- генерал, тамбовский губернатор, в начале 1906 года -- петербургский градоначальник. Убит 21 декабря 1906 года эсером Кудрявцевым.
   Стр. 140. В письме, которое Толстой послал Николаю II.-- Письмо датировано 16 января 1902 года, опубликовано в 73 томе полного академического собрания сочинений Л. Н. Толстого, Гослитиздат, 1954.
  

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru