# Десять лет жизни Жорж Занд

Варвара Дмитриевна Комарова

"George-Sand, sa vie et ses oeuvres, par Wladimir Kar&eacutenine".

Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 8.

III. Литература и печать.


## Десять лет жизни Жорж Занд


Интимная жизнь великих писателей, артистов и художников всегда будет интересовать обыкновенного смертного. Поэтому всякого рода мемуары людей, находящихся в близких отношениях с тем или иным по заслугам прославленного человека, представляют для нас огромную ценность. Биографы не в состоянии открыть нам секреты творческого гения, но они очень многим способствуют уразумению психологии необыкновенных смертных.

Известно, что Денуар некогда посвятил Вольтеру целых 10 томов исследований, но и после выхода в свет этих гроссбухов, как и до выхода их, мы не знали, почему Вольтер был таким чудесным прозаиком, но Вольтера, как человека, мы узнали так чудесно и хорошо, точно были у него еженедельно в гостях в Фернее. Сравнительно недавно Эдмонд Бире посвятил Виктору Гюго пять томов; но напиши он и 50 томов, мы не узнали бы, почему Виктор Гюго писал такие стихи и что присвоило ему титул Гомера 19-го века. Но в то же время индивидуальность Гюго вполне ясна нам, -- и этим мы обязаны Бире. В настоящее время много о себе заставляет говорить работа одной русской аристократки, прикрывшейся псевдонимом "Владимир Каренин". Владимир Каренин поставил себе целью дать новую биографию Жорж-Занд. Лет 12 -- 15 назад уже появились 2 первые части этого безусловно интересного труда. Кто интересовался личностью прекрасной писательницы, тот оценил данные и сведения, сообщенные Карениным, -- и вот почему те же искренно приветствуют появление законченного труда, озаглавленного следующим образом: "George-Sand, sa vie et ses oeuvres, par Wladimir Karé nine, 1 vol. in 8 (Plon). Последний том описывает события 10 жизни Жорж- Занд, 1838 -- 1848. Конечно, эти годы во многом разнятся от минувших лет жизни большого писателя. Тут уж нет описаний детства его, юности; нет места волнениям юной жизни, буйно стремящейся в большие центры. Эта эпоха миновала; писатель создал свои лучшие творения и ничего исключительного не ждет от него читающий мир. Аврора Дюдеван умерла и живет только ее псевдоним -- Жорж Занд, общепризнанный автор и зрелая женщина.

Выпущенная книга, Владимира Каренина имеет для нас тем большую ценность, что этот период жизни Жорж-Занд до сих пор был крайне слабо освещен, а, между тем, это знаменательнейший период жизни Авроры Дюдеван, период ее связи с Шопеном. Действительно, в главе: "История моей жизни" Жорж-Занд касается своих отношений к польскому композитору, но к этой главе необходимо относиться крайне осторожно, ибо она была написана на следующий день после разрыва -- с теми характерными особенностями, которые свойственны разлюбившим. Сообщают, что до сих пор хранится письмо Жорж-Занд, в котором она категорически отклоняет предсмертную просьбу Шопена навестить его. Письмо написано в очень резком тоне. Вероятно, существовало и множество других писем, но сын писательницы, Морис Занд, постарался уничтожить все то, что говорило о связи его матери с Шопеном. Действительно, после смерти Шопена осталось множество писем, посланных ему Жорж-Зандом; но писательница умудрилась добиться того, чтобы письма были ей возвращены; она же их уничтожила. История крайне загадочная и безусловно заслуживающая внимания.

В 1851 году Александр Дюма-сын проживал не в Париже, а в силезском городке -- Мистовицах. Он пишет своему отцу: "В то время, как ты обедаешь с мадам Занд, я также, дорогой отец, очень много занимаюсь ею. Представь себе, что в мои руки попала вся ее десятилетняя переписка с Шопеном. Ты, конечно, понимаешь, что я скопировал эти письма, во многих отношениях не уступающие прославленным письмам мадам де-Севинье. При личном свидании я тебе покажу огромную тетрадь, ибо, к сожалению, письма мне были даны лишь на время. Является вопрос, каким образом в Силезии, в каких-то Мистовицах, я набрел на подобное сокровище? Это очень просто. Не знаю, известно ли тебе, что Шопен был поляк, -- и вот его сестра, роясь после смерти брата в его бумагах, нашла связку писем, перевязанную и упакованную с тем вниманием, которое говорит о великой любви. Она забрала эти письма и, пред тем, как переехать польскую границу, где полиция безжалостно читает все, она доверила эти письма одному из своих друзей, проживающему в Мистовицах ".

Спустя несколько дней он пишет самой Жорж-Занд: "Я все еще пребываю в Силезии, но скоро уезжаю и надеюсь, что мой приезд доставит вам искреннее удовольствие. Не имея на то разрешения, я все же верну вам письма, которыми вы, вероятно, очень и очень дорожите. Бывают иногда такие неопровержимо-ясные случаи, когда поддаешься внутреннему голосу и не считаешься с тем, как, посмотрят на это другие люди... Само собой понятно, что копия писем будет вам возвращена одновременно с письмами же".

Таким образом, исполнилось давнишнее желание Жорж- Занд: она, наконец, добыла свои письма к Шопену. Добыла и сожгла точно также, как все письма, посланные ей Шопеном. Поражает то, что Жорж-Занд, которая так тщательно сохраняла переписку с Альфредом Мюссе, сочла необходимым уничтожить самым жестоким образом переписку с Шопеном.

Этот контраст не раз заставлял задумываться биографов славной писательницы.

Владимир Каренин начинает свой рассказ с 1836 г. Знаменательная ли это дата? Случилось ли что-нибудь исключительное в жизни писательницы? Быть может, совершился знаменательный переход от пессимизма к оптимизму? Вряд ли! Во всяком случае с этого года к Жорж-Занд приблизился Пьер Леру, сменивший Мишеля де-Бурга, все ничтожество которого наконец проявилось. Очевидно, Леру выразил согласие исполнять все обязанности и все капризы своей возлюбленной. Довольно странно, что Жорж Занд проявила такой интерес к идеям Леру. Между тем она неоднократно уверяла всех, что именно Леру дал ей ключ, разрешил все ее жгучие сомнения. Она пишет своему сыну: "Дорогое дитя мое! Читай произведения Пьеру Леру, и ты обретешь счастливый покой и разрешение всех своих сомнений. Прямо говорю тебе: меня спас Пьер Леру".

Она окончательно признала себя преданной последовательницей Пьера Леру и несколько раз пыталась даже проводить в романах его идеи. Это преклонение пред философом довольно долгое время скрывала от нее некоторые, довольно сомнительные черты характера философа. Леру старался сделать весь мир ответственным за его личную неудачную жизнь; он же довольно бесцеремонно обращался с чужой собственностью и с чужими деньгами. Владимир Каренин знаком со всей перепиской Жорж Занд с Леру и в своей книге говорит об этом.

Леру писал всегда напыщенно и в то же время банальным языком. Приводимые отрывки очень характерны. Напротив, Жорж Занд так же проста в письмах, как и в жизни, и ласково утешает философа, неудачного в жизни. Для того, чтобы обеспечить ему заработок она задается мыслью издавать "Независимое Обозрение"; затем она уполномочивает его распространять ее романы среди издателей и книгопродавцев и получать за это известное вознаграждение. Кроме того, она часто ссужала его деньгами, которых он никогда не возвращал.

Друзья Жорж Занд пробовали раскрыть ей глаза на Леру, который вдруг занялся техническим усовершенствованием пианино, на что потребовалось много денег. Некий Вейере пишет Жорж Занд ряд писем. Про эти письма узнает Леру и пишет ей в ответ: "Я знаю, что у меня много недругов, которым, однако, я ничего дурного в жизни не сделал. Но это меня мало тревожит. Лишь бы Вы продолжали верить мне..." В том же письме философ просит одолжить тысячу франков. Тем не менее Жорж Занд исполнила эту просьбу, но с того времени началось разочарование, а разочарование в человеке повлекло разочарование в его доктринах. Она пишет: "Мне кажется, что этот удивительный ум перешел за известные человеческие границы. Я всегда была того мнения, что между гениальностью и ошибочностью -- промежуток не толще волоска". После знаменитого переворота в 1851 г. мы находим Леру в Дисерсее, где он устраивает фабрику сигар, чернил и гуано. Известно, что на это пошли деньги Жорж Занд; однако в то время она не проводила в своих романах идей Леру. В конце отношения между ними совсем испортились.

В годы, предшествующие 1838-му, проявилось новое литературное течение, вызванное пролетариями, научившимися писать. Прославился Понси -- каменщик, Лапуент -- сапожник, Жасмин -- парикмахер, Дюран -- бакалейщик, Руже -- портной, Ребуль -- булочник, и т. д., и т. д. -- великое множество. Жорж Занд со свойственной ей экспансивностью приветствовала пробуждение народной музы. Подобно многим женщинам Жорж Занд совершенно не считалась с требованиями поэтического искусства; ее увлекала идея, горячность, темперамент и благие намерения, -- и она мало заботилась о том, удовлетворена ли Муза.

Увлекаясь творениями пролетариев, она стала все чаще принимать их и установила известные дни, когда собирались все эти горе-поэты. Вполне понятно, что Шопену с его утонченным вкусом мало улыбалось новое увлечение любимой женщины. Его появление на сцену носит дату: лета 1838. До того Жорж Занд уделяла немало внимания Фелисьену Малефилю. Жорж Занд, относясь, по-прежнему, хорошо к последнему другу сердца и почувствовав влечение к Шопену, нашла нужным поделиться переживаниями с другом Шопена -- Гржемайло.

Подобная откровенность была в духе писательницы, типичной представительницы богемы, не могущей противостоять огромному желанию раскрыть душу всякому новому товарищу, которого она еще вчера не знала и который мог завтра превратиться в ее злейшего врага. Письмо Жорж Занд к Гржемайло, до сих пор неизданное и неизвестное, помещено, однако, в книге Владимира Каренина. Это письмо занимает девять странниц большого формата, которое нужно прочесть целиком или вовсе не читать. Отдельные фразы лишены, пожалуй, смысла, но в общем это прекрасный монумент, посвященный любви честного и бескорыстного в своем чувстве человека.

Так сказать, свадебное путешествие имело целью Майорку. Об этом требовании в Майорке Жорж Занд писала немало и в должных выражениях отозвалась о местных климатических условиях и удобствах, которые оказали на здоровье Шопена самое пагубное влияние; там-то и стала усиленно развиваться его злокачественная болезнь. Все находящиеся на курорте самым открытым образом избегали Шопена, видя в нем источник смертной заразы. Тогда "молодые" решили регулярно проводить лето в Ногане и зиму в Париже.

Так продолжалось до 1847 г. В Париже они жили в самом "Канканном" районе. Жорж Занд очень подружилась с графиней Мормони, женщиной довольно странного поведения, принимавшей у себя самое разношерстное, веселое общество. Бывали у нее -- а затем и у Жорж-Занд -- отмеченные Богом силы и прихвостни, гении и мошенники, дельцы и жулики.

Елизавета Браунинг, писательница п жена выдающегося английского поэта, побывав раз в салопе Жорж-Занд, поспешно бежала оттуда и писала на следующий день: "Странный образ жизни ведет прославленная Занд. У нее ежедневно бывают буквально толпы народа, народ самого смешанного, который нимало не стесняется, орет, свистит, раскуривает во всех комнатах. Я готова спорить, что встретилась у нее с форменными мошенниками..."

Так говорит манерная англичанка! Конечно, французская писательница смотрит на дело иначе и гораздо проще. Владимир Каренин пишет: "В продолжение целых 9 лет, в доме Жорж Занд проживала самая своеобразная на свете фамилия, состоящая из множества членов, -- представителей всех национальностей и общественных классов. И с этой фамилией считались все в Париже".

Жизнь "фамилий" текла слишком весело и шумно для того, чтобы могла долго длиться. Дети Жорж Занд, Морис и Соланж, жили в одном доме с любовником матери: это было крайне оригинально может быть, даже удобно, -- но вряд ли соответствовало духу Шопена.

Дети подрастали, стали все чаще разбираться в действительном положении вещей, -- и идиллия начинала пошатываться, что доставляла композитору невыносимые мучения. Многие склонны упрекать Жорж Занд, как мать, и считают ее детей невинными жертвами. Напротив, другие отзываются о вей, как п нежнейшей из матерей. И, действительно она обожала своих детей и всегда болела, и страдала за них. Но при всем том она была неподходящей матерью, никуда негодной воспитательницей любимых детей. Уже из вышеприведенного это явствует само собой.

Морис был даровитым и прекрасным ребенком. Он проявлял недюжинные способности к рисованию, музыке, наукам и при всем том из него ничего не вышло. Он так и остался дилетантом, ибо некому было направить его.

Соланж была не менее Мориса даровита, но отличаясь блестящим остроумием, она отличалась также и недобрым характером. Кто-то, видевший и знавший ее девочкой, выразился: "У нее совершенно особая, чисто художественного оттенка злость. Для нее злость -- особого рода искусство, и она будет пользоваться этой злостью точно так, как артист -- своим талантом". Ревнивая, достаточно несчастная, наблюдательная, -- она с течением времени превратилась в маленького семейного демона. "Однако, говорит Вл. Каренин, Соланж нельзя судить слишком строго. Ей приходилось видеть вокруг себя много такого, чего девочке и даже девушке не приличествует видеть. Ее природные способности получили большое, но ложно направленное развитие. Ее злобные инстинкты не уравновешивались какими-либо преподанными ей моральными принципами. Ее дух питался самыми разнообразными и противоположными доктринами и социальными теориями, которые высказывались в доме матери.

И вот почему она научилась презирать всякие словопрения и в главу угла поставила бездушнейший эгоизм".

По мере того, как дети подрастали и знакомились с царствующим положением дел в доме, они научились по-разному относиться к этому, -- сообразно своему характеру и полу. Морис стал относиться к любовнику матери с нескрываемой ненавистью и даже презрением; Соланж, напротив, почти подружилась с композитором и разрешила себе невинно и довольно наивно кокетничать с ним.

Легко себе представить, какие формы приняла жизнь в семье, состоящей из четырех подобных человек. Жорж Занд прибегла к довольно радикальному средству и поспешила выдать Соланж за скульптора Клезингера. Свадьба состоялась 20 мая 1847 года, -- но уже в июле того же года стали разыгрываться домашние сценки, о которых мы узнаем из писем Жорж Занд к своей интимной подруге, мадам де-Розьер:

"Много не скажу. Все ясно будет в двух словах: от нашей семейной жизни можно удавиться. Мой зятек замахнулся на днях на Мориса тяжелым молотком. Морис был бы убит на месте; к счастью, я стала между ними и ударила зятя по лицу, -- в ответ получила удар в грудь. Если бы не вмешался кюре и слуги, Морис застрелил бы мужа Соланж, которая, кстати сказать, во всем виновата, а во время ссоры стояла в сторонке и усмехалась так, как только она на это способна. Эта дьявольская парочка уехала вчера от нас, предоставляя вам расхлебывать заваренную ими скандальную кашу..."

Жорж Занд можно поверить -- и тогда легко вообразить, какая атмосфера создалась в доме. Отношения любовников оставляли желать много лучшего. Шопен никогда не относился с большим доверием к Жорж Занд и всегда охотно выслушивал россказни и сплетни Соланж, которая так же бесцеремонно кляузничала на мать, как и на всех остальных родных и знакомых. Жорж Занд пишет: "Представляю себе, как бедный ум Шопена склонен к тем небылицам, которые все распространяют про меня". Всего больше она возмущается сплетнической деятельностью дочери, которая "при полученном ею прекрасном воспитании и благодаря нежной, любящей матери должна была бы вырасти самым незлобивым существом, сущим ангелом!" Так-то ошибается на счет себя и других такой талант и большой ум, как Аврора Дюдеван!

Необходимо сказать несколько слов по поводу того, как влиял подобный лихорадочный образ жизни на талант и творчество писательницы. При самом поверхностном просмотре созданного Ж. Занд за эти 10 лет, приходиться с печалью признать, что этот период был самым неблагодарным и попросту жалким. Вначале свое вредное влияние оказал печальной памяти Пьер Леру, идеи которого нередко проскальзывают в романах писательницы.

Литературный период начиняется со "Спиридиона", который, согласно словам самой Ж. Занд, написан не только под влиянием идей П. Леру, но и при его непосредственном участии.

Владимир Каренин описывает одну из сценок, наблюдавшихся при чтении автором "Спиридиона".

"Мы все, присутствовавшие, никогда не забудем того впечатления, которое на нас произвели первые части "Спиридиона" Нам всем он показался необыкновенным, в новых формах и тонах написанным романом, -- лучшим из всего того, что создала Жорж-Занд. Философско-религиозный дух романа так подействовал на одного из наших молодых друзей, что он упал на колени и с закрытыми глазами, в экстазе стал что-то шептать".

Конечно, в данном случае приходится считаться с особенностью славянской души, всегда стремящейся в высь и зачастую предпочитающей духовные мотивы литературного произведения его художественной ценности.

У современников Жорж-Занд роман не имел никакого успеха. Генрих Гейне, проживавший в то время в Париже, выражается очень резко об этом "капуцинском" романе. Он пишет: "К сожалению, влияние ничтожного П. Леру сказывается все больше и разительнее на прекрасном и единственном в своем роде таланте Жорж-Занд. "Философ" толкает экспансивного автора от чудес и живых людей действительности к глупым, несостоятельным теориям "философии" и чисто "капуцинской религиозности". В таланте писательницы образовалась трещина и, не дай Бог, если эта трещина будет и в дальнейшем заполняться философской кухней месье Пьера Леру"...

А затем, словно на помощь Леру, пришли такие "таланты из народа", как Понси, Магю, Пердигье, -- и под их тлетворным влиянием Жорж-Занд написала ничтожное в художественном отношении: "Le compagnon du Tour de France", "Le Meunier d'Angibault" и "Le Pé ché de M. Antoine".

A затем свое влияние стал оказывать и Шопен. При подобных условиях была написана "Консуэла", первая часть которой может считаться шедевром, -- но что являют собой остальные части? Непроглядный хаос! Влияние философа, сменившееся воздействием композитора, -- переход от утопизма к пролетарским теориям, смена впечатлений, возмутительная семейная обстановка, -- все это не могло не отразиться на творчестве Жорж Занд. И это положение продолжалось целых 10 лет, во время полного расцвета физических сил лучшей из французских писательниц. Ее мятущейся душе не нравились нормальные и спокойные условия жизни; ее влекло к избранной части человечества, которая, как часто обманчиво кажется, ютится в богеме. Ею руководили лучшие намерения, -- но во всем виновата только жизнь, -- та жизнь, которая сбивает с пути и с толку людей и посильнее Авроры Дюдеван. Но все же талант сказывал, и написанные Жорж-Зандом: "La mare au diable" (1844 г.), "François le Champi" (1847 г.) и "La petite Fadette" (1848 г.) относятся к лучшим произведениям всеми любимого автора. В этих романах не воспевается человеческий прогресс, не трактуются социальные теории. Они жизненны, они бытоописательны и правдивы, -- и в этом их непревзойденная, неувядаемая прелесть.


------------------------------------------------------------------------------


Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 8.