Колбасин Елисей Яковлевич
Академический переулок

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

  

Академическій переулокъ.
Очеркъ.

(И. С. Тургеневу.)

  

I.

  
   Петербургъ, почему-то, давно составилъ себѣ репутацію очень холоднаго, очень чиновнаго и очень нерадушнаго города. Говорятъ, онъ любитъ деньги, прибавку жалованья, поздравленья... но спрашивается: гдѣ же такіе города, которые бы не любили денегъ, прибавки жалованья и поздравленій? Такихъ городовъ и въ запискахъ путешественниковъ еще не бывало... Между темъ, Петербургъ, право, ничѣмъ не хуже другихъ городовъ: на Василевскомь острову, напримѣръ, процвѣтаетъ даже -- вы не повѣрите,-- платоническая любовь и самыя возвышенныя чувства, а въ Академическомъ переулкѣ, такъ просто Аркадія: хозяйки по цѣлымъ годамъ ждутъ денегъ отъ своихъ квартирантовъ и не прибѣгаютъ къ пособію полиціи. Какихъ же вы еще хотите добродѣтелей отъ шумнаго, коммерческаго и столичнаго города?
   Студенты и художники очень любятъ Академіческій переулокъ, и, но преимуществу, нанимаютъ тамъ квартиры. Какъ люди благовоспитанные, они много способствовали развитію просвѣщенія въ этомъ глухомъ и мрачномъ переулкѣ: съ своими книгами и палитрами они внесли туда цивилизацію, смягчили нравы суровыхъ домовладѣльцевъ и безчувственныхъ хозяекъ,-- это ихъ несомнѣнная заслуга. Мы совершенно того мнѣнія, что не будь этого счастливаго обстоятельства, Академическій переулокъ погрязъ бы во мракъ невѣжества, его населили бы варвары, которые только и думаютъ, какъ бы сыграть въ ералашъ, постучать на бильярдѣ, съѣсть котлетку, завистливо поглядѣть на купеческихъ рысаковъ и занять, при первомъ удобномъ случаѣ, у пріятеля денегъ, съ цѣлью никогда ихъ не отдавать. Въ Академическомъ переулкѣ смотрятъ на вещи немного шире и даже имѣютъ нѣкоторое понятіе о личномъ достоинствѣ. Нѣтъ никакого сомнѣнія, что въ этомъ переулкѣ, вѣроятно, обдумывалась не одна картина, стучало сердце не отъ однихъ только хорошенькихъ глазокъ да розовенькихъ губокъ, но слышалась и дѣльная мысль, и честное слово...
   Но все это но больше, какъ можетъ быть, а достовѣрно то, что здѣсь когда-то жили три молодыхъ человѣка, болѣе или менѣе артисты въ своемъ родѣ.
   Провести время, чтобъ оно катилось легко и съ маленькою пользою, довольно трудно, и, хотя нельзя сказать, чтобъ наши пріятели отличались большой веселостью, но, по мѣръ силъ, пользовались своей молодостью и здоровьемъ. Характеры и вкусы ихъ были совершенно противоположны; но дружба, какъ и любовь, дѣлаетъ чудеса: она незамѣтно сглаживала всѣ противорѣчья и несообразности въ ихъ характерахъ и мнѣніяхъ.
   А ужъ какъ мало они были похожи другъ на друга, это можно видѣть изъ слѣдующаго: Траскинъ, скульпторъ по ремеслу, вѣчно смѣялся, былъ горячъ и энергиченъ во всѣхъ случаяхъ жизни: объяснялся ли онъ съ кредиторомъ, пришивалъ ли оторвавшуюся пуговицу къ своему пальто, лѣпилъ ли фигуру, или ходилъ по улицамъ,-- вездѣ его румяная физіономія сіяла и какъ бы искала удобнаго случая, чтобъ разразиться смѣхомъ, или стиснуть кулаки. Ревковъ, студентъ естественнаго факультета, былъ нелюдимъ я, съ перваго взгляда, казался самымъ непріятнымъ и тяжелымъ человѣкомъ. Онъ быль угрюмъ и никогда не высказывался. Ходитъ себѣ по комнатѣ, да книгу читаетъ, а если кто нибудь изъ любопытства заглянетъ къ нему въ книгу, такъ онъ насупится, отмахнется отъ него локтемъ и книжку припрячетъ. "Отвяжись, оставь меня въ покоѣ", отвѣтитъ онъ съ неудовольствіемь, и больше отъ него ничего не добьешься. Нравилось ли что ему, волновало ли что и заставляло его задумываться,-- неизвѣстно; рѣдко съ кѣмъ любилъ дѣлиться этотъ человѣкъ. Товарищей своихъ онъ, кажется, любилъ, и по всему было видно, что онъ самъ былъ хорошимъ товарищемъ. Онъ преимущественно любилъ говорить о минералахъ и о майскихъ жукахъ.
   Третьяго молодаго человѣка товарищи называли аристократомъ. Это былъ просто молоденькій, бѣлокурый юноша, отлично танцовавшій польку и большой охотникъ до помады и лакированныхъ сапоговъ. Онъ порядочно игралъ на скрипкѣ и былъ любимцемъ всѣхъ, начиная отъ хозяйки до безобразнаго жильца, великаго охотника подслушивать у дверей. Бѣлокурый юноша не былъ студентомъ, но посѣщалъ лекціи и готовился держать экзаменъ на степень кандидата. Правду сказать, онъ ужъ три года собирался, но все какъ-то ему не удавалось. Онъ постоянно жилъ съ студентами и обыкновенно переходилъ изъ одного студенческаго кружка въ другой; покупалъ лекціи, переписывалъ программы, цѣлый годъ былъ болтливъ и бодръ, но передъ наступленіемъ экзаменовъ ничего не дѣлалъ, съ ужасомъ говорилъ о профессорахъ, выдумывалъ небывалыя исторіи о ихъ суровости, приставалъ къ товарищамъ, чтобъ они попробовали, какъ у него сильно бьется сердце, и обыкновенно откладывалъ испытаніе до другаго года. Фамилія его была Вышнецовъ; собой онъ былъ очень хорошенькій: имѣлъ прекрасные голубые глаза, великолѣпныя кудри...
   Квартиру они нанимали у кухмистерши, и всѣ трое жили въ одной комнатѣ. Все у нихъ было общее. Первыя полученныя деньги шли на всѣхъ. Знакомые одного -- были знакомыми и другахъ. Противъ какого нибудь ненавистнаго лица, посещающаго ихъ, вооружались всѣ трое единодушно, и принимали его такъ, что въ другой разъ подобное лицо не являлось. Словомъ, въ кухмистерскомъ номерѣ царствовала та прекрасная дружба, которая извѣстна одному юношеству, только что вырвавшемуся изъ подъ крова родительскаго и начинающему пользоваться выгодами самостоятельной жизни.
   Въ такую счастливую пору, мы застаемъ нашихъ пріятелей, въ ту пору, когда сердце шевелитъ и смычокъ артиста, и чудная нотка пѣвицы, и гнусный поступокъ человѣка, и прочитанная хорошая книжка.
   Надобно было видѣть, какъ эти юноши вѣрили въ таланты другъ друга, какъ они взаимно поощряли другъ друга,-- и все это говорилось не изъ лести, а прямо отъ души. На скульптора Траскина смотрѣли, какъ на истиннаго жреца искусства, какъ на человѣка замѣчательнаго и оригинальнаго. Каждая задуманная имъ фигура или начатый бюстъ, должны были прославить его имя и доставить тысячу выгодъ пылкому творцу.
   Траскинъ, дѣйствительно, лѣпилъ хорошо, но не только Петербургъ, даже Академическій переулокъ не подозрѣвалъ о его существованіи. Какой отвратительный городъ и какой пошлый переулокъ! -- натуралиста Ревкова считали тоже не лишеннымъ дарованія, и, Боже! съ какимъ восхищеніемъ слушали его, когда онъ, выкопавши у какого-то любителя старый гербаріумъ, доказывалъ, съ величайшей таинственностью, своимъ глухимъ, торжественнымъ тономъ, что это гербаріумъ придворнаго медика царя Алексѣя Михайловича. И какъ понравилась фраза натуралиста, когда онъ, сильно сдавивъ руку скульптора, съ убѣжденьемъ прогудѣлъ: "Вотъ, любознательное человѣчество и въ тѣ отдаленныя времена, обращало пытливое вниманіе на истинную науку, и этотъ памятникъ тѣмъ драгоцѣннѣе, что представляетъ исчезнувшую флору нашего древняго отечества."
   -- Браво, Ревковъ! вскричалъ Траскинъ. Говори, чортъ возьми, эдакъ и на каѳедрѣ!
   О томъ, какъ лелѣяли бѣлокураго скрипача Вышнецова, нечего и разсказывать. На нимъ покоились всѣ надежды, и пристрастная дружеская рука заранѣе плела ему артистическій вѣнокъ.
   Весело было посмотрѣть, какая дѣятельность по временамъ кипѣла въ этомъ уголкѣ Академическаго переулка. У окна усаживался натуралистъ, важный и тихій, и весь погружался въ свои минералы; онъ согнулся въ дугу и прижался плотно къ подоконнику, чтобъ ему не мѣшали. Передъ другимъ окномъ, до половины закрытымъ зеленымъ коленкоромъ, пріютился скульпторъ и нетерпѣливо кромсаетъ глину; изъ-подъ пальцевъ его выходятъ самыя тонкія и мягкія линіи начатаго бюста, и работа эта дѣлается съ оживленіемъ и съ толкомъ. Художникъ очень доволенъ ею. Посреди комнаты стоитъ Вышнецовъ, и съ такимъ напряженіемъ выдѣлываетъ мудреныя нотки на своей маленькой скрипкѣ, такъ прижимаетъ ее къ подбородку и къ груди, точно готовится на предстоящій концертъ и видитъ передъ собой многочисленную публику. Онъ гордо и самоувѣренно откинулъ лѣвую ногу... Не смѣйтесь, читатель! юноши еще горѣли желаніемъ трудиться и быть полезными.
   Справедливость, однакожъ, требуетъ замѣтить, что изъ всѣхъ жильцовъ кухмистерши, (которыхъ, кромѣ нашихъ пріятелей, было таки довольно), самую живую и богатую натуру представлялъ скульпторъ Траскинъ.
   Безразсуденъ и легкомысленъ былъ этотъ человѣкъ. Мечтательный умъ его не давалъ ему покоя, и самыя разнородныя надежды бродили въ его головѣ. Но, съ другой стороны, много было въ немъ также здороваго и неподдѣльнаго. Онъ любилъ воду, какъ рыба, имѣлъ собственную лодку и, распустивши на ней парусъ, далеко уходилъ въ Финскій заливъ и часто живалъ на водѣ по нѣсколькимъ днямъ, приставая къ барочникамъ и заводя съ ними непринужденное знакомство. Онъ смѣло правилъ рулемъ, мастерски натягивалъ паруса, и товарищи въ шутку называли его "синимъ капитаномъ." Синій плащъ его и измятая шляпёнка были знакомы всѣмъ лодочникамъ, начиная отъ Зимняго дворца до Петергофа включительно. Любо было посмотрѣть, какъ румяное лицо его оживлялось на водѣ, какъ пальцы его перебѣгали отъ одной веревки къ другой, какъ ловко взмахивалъ онъ весломъ и хватался багромъ за желѣзное кольцо, ввинченное въ гранитную стѣнку набережной. Красавица-Нева между тѣмъ не шелохнетъ, лодка чуть движется, дворцы и домы подернулись поздними сумерками, и только кой-гдѣ зарябитъ волна: то всплеснетъ сонная рыба, заурчитъ подъ рулемъ вода, или брызнетъ длинное весло запоздавшаго перевозчика. А пріятели сидятъ себѣ въ лодкѣ, безпечно покачиваясь, и прислушиваются къ знакомой пѣснѣ...
  

II.

  
   -- А мы сегодня опять безъ чаю! произнесъ съ неудовольствіемъ Вышнецовъ. Цѣлый вечеръ сидѣть безъ чаю, и прислушиваться, какъ ваши сосѣди стучатъ себѣ стаканами и ложечками,-- куда какъ весело! На прошлой недѣлѣ была та-же глупая исторія... утромъ выпили только по одному стакану...
   -- Э, ничего! храбро возразилъ скульпторъ. Избаловали тебя эти проклятыя знакомства, у тебя все обѣды на умѣ. Какія нѣжности! точно безъ чаю обойдтись нельзя.
   -- Но вѣдь я страшно пить хочу, жалобно проговорилъ Вышнецовъ. Вотъ вы все надо мной смѣетесь и нѣженкой называете, а я того мнѣнія, что хорошо было бы самоваръ поставить, кренделей изъ булочной принести и свѣжаго чухонскаго масла достать. Сегодня, какъ на зло, я, какъ-то нечаянно, въ окно колбасной заглянулъ, и, вѣрите ли, господа, я съ досады чуть было стекло не расшибъ: въ глаза мнѣ прямо бросилась отличнѣйшая вестфальская ветчина! объѣденье -- ветчина! нога, цѣлая нога! лежитъ себѣ на блюдѣ. Просто обидно: живешь въ столицѣ и удовольствій никакихъ не имѣешь,-- заключилъ онъ, насупившись.
   -- Я попрошу денегъ у нашего сосѣда, началъ снова проголодавшійся Вышнецовъ. Мы ему скоро отдадимъ. При этихъ словахъ, скульпторъ вскочилъ и закричалъ:
   -- Ни за что! Просить у этого... Боже тебя сохрани, Вышнецовъ! у негодяя, который подслушиваетъ у дверей... гадко, Вышнецовъ! у человѣка, который съ пріѣзжаго помѣщика содралъ взятку... гнусно, Вышнецовъ! у молодца, который не хочетъ платить бѣдному портному... подло, Вышнецовъ! Да урезонь хоть ты его, Ревковъ, вѣдь онъ -- слабое сердце! -- готовъ идти, не задумавшись.
   -- Разумѣется, не стоитъ, проворчалъ натуралистъ, не отрывая глазъ отъ книги, которую онъ читалъ.
   -- Ты посмотри только на Ревкова! говорилъ скульпторъ, уже успѣвшій разгорячиться. Ревковъ, путешествуя по Финляндіи, иногда по цѣлымъ днямъ обходился безъ пищи. Люблю Ревкова: безъ ветчины обходился; онъ твердъ въ несчастіи, онъ человѣкъ!
   -- Да Ревковъ другое дѣло, возразилъ Вышнецовъ, кокетливо поправляя свои шелковистыя кудри. Чтобы сказала моя маманъ, произнесъ онъ вполголоса и съ замѣтной робостью: чтобы сказала она, еслибъ узнала, что я сижу безъ чаю.
   Товарищи ни слова ему не отвѣчали и продолжали заниматься своимъ дѣломъ: Ревковъ читалъ книгу, скульпторъ чертилъ что-то карандашемъ.
   -- Глупецъ я! продолжалъ разсуждать Вышнецовъ, вытянувшись на диванъ и покачивая головой: мнѣ ли было дурно дома... Просто житье было, о мелочахъ и не думалъ: еще въ постели, бывало, лежишь, а ужь Иванъ несетъ тебѣ и чай, и кофе, и сливки, и крендели... Видно, я глупъ былъ тогда, что не цѣнилъ этой благодати. Ахъ, еслибъ имъ теперь попасть въ деревню!
   И Вышнецовъ вздохнулъ.
   -- Увѣряю васъ, господа, продолжалъ онъ,-- что нашъ деревенскій поваръ такіе ужины готовитъ, что можно языкъ проглотить отъ удовольствія! И какая физіономія у него, господа! никакъ нельзя подумать, что онъ поваръ... нѣмецкія книги читаетъ, воротнички носитъ. Боже мой, Боже, еслибъ-то попасть въ деревню! какая жизнь, какіе виды! Вѣрите-ли, на одной горѣ пять нашихъ мельницъ стоятъ, одна подлѣ другой. А еслибъ вы видѣли вашего мельника, господа, такъ просто ахнулибъ: самый жирный человѣкъ въ цѣлой губерніи!
   Но товарищи не обратили никакого вниманія на этотъ монологъ и продолжали по прежнему заниматься своимъ дѣломъ.
   -- Бѣдная моя мамаша! тихо произнесъ Вышнецовъ. Чтобы ты сказала, еслибъ знала, что я теперь сижу безъ чаю, что полученныя отъ тебя деньги давно издержаны? И чѣмъ все это кончится? прибавилъ онъ жалобно и трусливо вмѣстѣ.
   -- Стой! крикнулъ Траскинъ съ необыкновенной энергіей: молчи -- чай будетъ!
   Онъ торопливо схватилъ свой синій плащъ и выскочилъ изъ комнаты.
   -- Что за милая душа, пробормоталъ обрадованный Вышнецовъ. И гдѣ онъ это достанетъ? Вотъ будетъ-то штука, если онъ вернется безъ плаща! Ревковъ, какъ ты думаешь, вѣдь онъ въ состояніи заложить его? Ну, что, если онъ прійдетъ безъ плаща и съ осьмушкою чаю въ рукахъ? Ревковъ, слышишь? одна только осьмушка, одна только осьмушка -- и плаща не стало! вѣдь это очень мило... да въ чемъ-же онъ пойдетъ въ Академію! Ревковъ! ты оглохъ, что-ли...
   Но Ревковъ, весь углубленный въ свои мысли, не отвѣчалъ ему ни слова. Онъ флегматически подошелъ къ окну, гдѣ лежала цѣлая коллекція минераловъ, и остановился передъ ними въ какомъ-то раздумьи. "Гм! гм! ворчалъ онъ медленно и отрывисто: вотъ кварцъ, вотъ полевой шпатъ, а вотъ и желѣзная руда, и мѣдная, и крымскій разноцвѣтный мраморъ, хорошій мраморъ! -- и финляндскій гранитъ... гм! съ острова Валаамова монастыря черный песокъ, въ которомъ, надо предполагать, есть признаки цинка... Послушай, Вышнецовъ!
   -- Что тебѣ?
   -- Вотъ кварцъ, отрывисто началъ вычислять Ревковъ: вотъ полевой шпатъ, желѣзная руда, мѣдная...
   -- Да убирайся ты со своими кварцами! Я вотъ хочу какъ собака, произнесъ Вышнецовъ: у васъ чаю нѣтъ, понимаешь? да и свѣчей, кажется, тоже нѣтъ.
   -- А это что, не свѣчки развѣ? угрюмо возразилъ натуралистъ, указывая на завернутую пачку.
   Не прошло четверти часа, какъ зашелъ, запыхавшись, Траскинъ, къ удивленію товарищей, въ плащѣ, но не съ пустыми руками: въ одной онъ держалъ осьмушку чаю и масло, завернутое въ синюю бумагу, въ другой -- четвертку табаку и двѣ бѣлыя сайки. Вышнецовъ испустилъ крикъ изумленія и бросился обнимать милаго скульптора.
   -- Откуда, какимъ образомъ? И масло, кажется, не изъ дрянной мелочной лавочки, а прямо изъ сливочной.
   -- Да что толковать о пустякахъ, перебилъ Траскинъ: сейчасъ и самоваръ подадутъ. Только, сдѣлай одолженіе, Вышнецовъ, не ходи сегодня никуда изъ дому, развѣ тебѣ скучно съ нами?
   -- Съ такими добрыми друзьями, помилуй! шагу никуда не сдѣлаю. Друзья мои! я послѣ чаю сыграю вамъ увертюру собственнаго сочиненія.
   -- Браво, браво! крикнулъ скульпторъ. Смотри только, чтобъ было хорошо, по душѣ, чтобъ подъ ребро кольнуло и жилки, понимаешь, вытянуло! Ухъ, прибавилъ онъ, вздрагивая: люблю, чортъ побери, такую музыку. А Ревковъ-то, что жъ насупился?
   Вышнецовъ вполголоса сообщилъ ему, что натуралистъ какъ будто не въ духѣ и, кажется, за что-то сердится.
   -- Вздоръ, проговорилъ скульпторъ: ты не знаешь этого чудака, съ нимъ надо умѣть только дѣйствовать. Вотъ, посмотри...
   -- Послушай, бука, произнесъ онъ громко: придвигайся къ намъ, да станемъ чай пить.
   -- Изволь, братъ, изволь, отрывисто проговорилъ Ревковъ, подсѣлъ къ столу, облокотился и замолчалъ.
   -- Бери свой стаканъ, Вышнецовъ, а это твой, бука; сладко-ли?
   -- Хорошо, братъ, хорошо, проговорилъ натуралистъ.
   -- А хлѣба хочешь?
   -- Хорошо, братъ, хорошо.
   -- Да возьми же масла.
   -- Хорошо, братъ, хорошо.
   -- Ахъ, чортъ возьми, проговорилъ скульпторъ: вѣдь Ревковъ разскажетъ намъ что нибудь о Финляндіи!
   -- Въ самомъ-дѣлѣ, прибавилъ Вышнецовъ: отчего ты намъ ничего не разскажешь? Скажи-ка, Ревковъ, какъ ты жилъ въ Финляндіи?
   -- Отстань, пожалуйста, тихо проговорилъ Ревковъ.
   -- Нѣтъ, не отстану, намъ очень интересно знать. Мы послушаемъ, ты разскажешь...
   -- Да отвяжись, сдѣлай одолженіе.
   -- Ахъ, бука, какъ тебѣ не стыдно быть такимъ недовѣрчивымъ! замѣтилъ скульпторъ. Разскажи, дружище.
   -- Да нечего разсказывать, говорятъ вамъ!
   -- Ну, какъ же ты тамъ жилъ? пріятно ли тебѣ въ Финляндіи было?
   -- Очень.
   -- Ну, напримѣръ, какъ же ты время проводилъ?
   -- Да также, хорошо проводилъ.
   -- Что-жъ ты тамъ дѣлалъ?
   -- Что я дѣлалъ? значительнымъ тономъ возразилъ натуралистъ. Я дѣлалъ классификацію минералламъ, которые пріобрѣлъ...
   -- Только-то! замѣтилъ Вышнецовъ, допивъ третій стаканъ чаю и принимаясь за четвертый. Ты бы лучше приволокнулся за какой нибудь хорошенькой шведкой.
   Натуралистъ взглянулъ на него и уткнулся носомъ внизъ.
   -- Гдѣ ему! закричалъ скульпторъ, когда онъ не смѣетъ приблизиться къ женщинѣ на пушечный выстрѣлъ. Чортъ побери подобную жизнь! прибавилъ онъ съ горячностію.
   -- Вотъ посмотрите-ка, произнесъ Ревковъ. Посмотрите, какую нашъ почтенный бывшій профессоръ, котораго я посѣтилъ въ Финляндіи, подарилъ на память мнѣ бабочку... необычайно рѣдкую... Между вами сказать, я не смѣлъ никакъ ждать такого подарка, потому что, сужу по себѣ -- отцу родному не далъ бы ни одного насѣкомаго изъ своей коллекціи. Любуйся сколько хочешь, но не трогай, пожалуйста, Вышнецовъ, прибавилъ онъ поспѣшно, ты не касайся своими руками, развѣ ты не видишь, что крылышки и такъ едва держатся.... Вѣдь, это братецъ, индійская бабочка.
   Онъ бережно закрылъ ящикъ и улыбнулся.-- Признаться, я ни какъ не смѣлъ надѣяться на такой подарокъ, замѣтилъ онъ. Какъ теперь вижу его, профессора: сидитъ себѣ въ жилетѣ, плисовые сапоги на ногахъ и все читаетъ... "Возьмите, говоритъ, себѣ эту бабочку, у меня два экземпляра." Потомъ мы познакомились покороче и три вечера къ ряду разсуждали о cоставѣ земнаго шара... Я разсказалъ ему о своемъ подземномъ путешествіи.
   -- О какомъ подземномъ путешествіи?
   -- Развѣ я вамъ не сказывалъ?
   -- Нѣтъ.
   -- Ну, стало быть, и разсказывать нечего, когда нибудь послѣ... Я и безъ того ныньче раскудахтался.
   -- Ревковъ, да разскажи пожалуйста! произнесъ скульпторъ. Знаемъ мы твое послѣ, никогда не разскажешь...
   -- Эхъ, надоѣлъ! Языкъ, братъ, человѣку привѣшенъ не для того, чтобъ переливать изъ пустаго въ порожнее.
   -- Такъ ужъ конечно и не для того, чтобъ молчать и смотрѣть совой, съ досадой произнесъ скульпторъ. Отвратительный кремень! ты не человѣкъ, а какой-то глупый замокъ; заперъ себя ключемъ, да и концы въ воду.
   -- Не бранись, братъ, зачѣмъ же ругаться, когда вся исторія въ двухъ словахъ? Отчего же мы разсказать? можно... отчего же не сообщить, что я былъ въ Крыму, узналъ отъ татарина, что тамъ есть катакомбы; узналъ, что они тянутся подъ землею на протяженіе восьмидесяти, почитай, сажень... Ну, отчего же не сказать, что мы, въ компаніи, то есть, рѣшились осмотрѣть это диво. Порѣшили, разумѣется, предосторожности взяли, разумѣется, надлежащія, и палку воткнули въ землю, и привязали къ ней веревку, чтобъ выходъ отыскать удобнѣе. Ну, разумѣется, поплелись; идемъ тихо, продолжаемъ -- гробовая тишина, разумѣется; по сторонамъ камни, да камни, все камни. Какіе камни, господа! прибавилъ онъ, замигавъ глазами, быть можетъ вы одинъ дикій звѣрь не пробѣгалъ тамъ, ни одинъ... хорошо было, господа... Идешь -- темно и страшно, оступишься, камень по ногѣ, подымешь голову, сѣрая и бурая масса надъ головой; кажется, что вотъ такъ она и шлепнется и обратитъ въ лѣпешку человѣка.
   -- Чудо! вскричалъ скульпторъ, я люблю такія путешествія.
   -- Ты, говоришь братъ, чудо; чудо не чудо, но пріятно было очень. Мы идемъ; держимся, разумѣется, за веревочку; а сердце, братъ, бьется, и голосъ, братъ, какъ-то звенитъ, а подъ ногами песокъ и камни, камни и песокъ.
   И Ревковъ взглянулъ изъ-подлобья на слушателей; но тутъ же уткнулся, по обыкновенію, носомъ внизъ, и прибавилъ: "случилось обстоятельство не маловажное. Подвигаемся впередъ и видимъ одинъ узкій-преузкій проходъ, ни дать и взять, словно ровный шомполъ отъ ружья вытянулся. Разсуждаемъ; совѣщаемся и стоимъ; нагибаемся и идемъ дальше; и фитили зажгли... Но вдругъ, человѣку фантазія пришла, человѣкъ дуракомъ сдѣлался... Мнѣ, то есть, въ глаза, замѣчательный камышекъ бросился, я нагнулся и веревочка тра, оборвалась! Какъ начали меня бранить, и медвѣдемъ, разумѣется, и... чрезвычайно ругали. А вѣдь веревка-то, проговорилъ онъ,-- была гнилая, за что-жъ сердиться, коли на ней кишки нельзя было повѣсить, гнилая совсѣмъ... Конечно, немножко было непріятно: зовемъ татарина -- молчаніе; кричимъ -- тоже; стучимъ -- все тоже! Признаюсь, тутъ напали на меня шибко... Но я, не показывая вида, отшучивался помаленьку. Одинъ изъ нашей компаніи такъ совсѣмъ растерялся, схватилъ камень и крикнулъ: замолчи! на меня то есть... у одного фитиль погасъ... кто-то споткнулся и началъ стонать... а одинъ къ отчаянью даже прибѣгнулъ: вотъ, говоритъ, наша могила, Ревковъ ее приготовилъ! Могила... тутъ онъ этакой... А дѣйствительно, дѣло выходило плохо: сразу было трудно рѣшить, какъ намъ выбраться. Всѣ глаза высмотрѣли, а пользы мало. А все потому, что тамъ, дальше, за узкимъ проходомъ, и углубленія, и отверстія какія то, словомъ, чортъ сломаетъ ногу, а прежней дороги не отыщешь. Говорю: подождемъ -- ругаются; говорю: не пропадемъ -- сердятся. А тутъ, на бѣду, и гроза еще поднялась, и громомъ такъ треснуло о скалу, что полагали -- всѣхъ насъ задавитъ. Такъ просто скала и затряслась.
   -- Отлично! воскликнулъ скульпторъ.
   -- Воображаю, какъ вы жались тамъ другъ къ дружкѣ? спросилъ Вышнецовъ нерѣшительнымъ тономъ, боясь напомнить товарищамъ о своей дѣтской слабости -- о боязни спать одному въ темной комнатѣ.
   -- Страху тамъ не было, но ожесточеніе большое, замѣтилъ Ревковъ. Съ нами одинъ юнкеръ былъ -- малый ничтожный, а три раза мнѣ на мозоль наступилъ, все какъ будто нечаянно... извиняется, а такъ и трется, проклятый, около ноги.
   -- Да какже вы выбрались назадъ?
   -- Да что, продолжалъ Ревковъ: -- въ компаніи никогда ходить не стоитъ, добро бы одинъ юнкеръ такой, а то всѣхъ метлой, да въ канаву... Я того мнѣнія что въ компаніи...
   -- Да какъ же вы выбрались? нетерпѣливо допрашивалъ скульпторъ.
   -- Какіе это путешественники! произнесъ разсказчикъ: -- Я только спрашиваю, развѣ это путешественники?.. А юнкеру, признаюсь, я бы съ удовольствіемъ шею накостылялъ... Я предлагалъ идти дальше,-- назадъ вернулись, предлагалъ костеръ развести,-- не послушались.
   -- Да какже вы дорогу-то отыскали?
   -- Отчего же огонька не развести, твердилъ разсказчикъ:-- конечно, особеннаго тутъ ничего не было бъ, а огонекъ развести слѣдовало бъ.... и курить боялись, папироски нельзя было допроситься... а небось, какъ домой вернулись, такъ одинъ молодецъ тотчасъ бацъ изъ пистолета и пыжомъ сигарку раскурилъ... И юнкеръ на квартирѣ-то какъ расхрабрился, кричалъ, что у него изъ кармана, будто, двѣсти рублей вытащили.... Голосилъ для того, чтобъ общественную подписку въ пользу его составили, чтобъ подводу для него наняли и отправили бы его въ роту...
   -- Какой низкій человѣкъ! воскликнулъ Вышнецовъ, и молоденькое его лицо подернулось испугомъ и изумленіемъ. Отчего онъ не попросилъ откровенно, чтобъ ему лучше заняли?
   -- А все-таки мы его на свой счетъ въ роту отправили... и табаку ему купили... грозился процессъ затѣять.... Всѣ знали, что денегъ у него ни какихъ не было, а подводу, однако, наняли...
   -- Боже мой! съ негодованіемъ крикнулъ скульпторъ. Это ужасно: у насъ чуть только затѣется что нибудь порядочное, какъ на зло, безъ квартальнаго никакъ не обойдется; не стоитъ и говорить объ этой грязи... Послушай, Вышнецовъ! сыграй вамъ изъ Бетховена что нибудь, изъ Бетховена! кричалъ скульпторъ.
   Вышнецовъ взялъ скрипку, тряхнулъ своими великолѣпными кудрями и заигралъ изъ Бетховена. Онъ игралъ четвертую его симфонію, которая, въ кухмистерскомъ номерѣ Академическаго переулка, извѣстна была подъ техническимъ названіемъ хромой. Какъ по душѣ пришлась хромая пріятелямъ, и какъ хорошо закончился студенческій вечеръ!...
  

III.

  
   На другой день Траскинъ былъ въ сильномъ волненіи. Онъ только что вернулся домой, и, не сбрасывая плаща и шляпы, стоялъ посреди комнаты и размахивалъ руками такъ высоко, что доставалъ до потолка, низкаго и горбатаго, съ закопченными карнизами. Онъ съ необыкновеннымъ жаромъ сообщалъ что-то своимъ пріятелямъ.
   -- Вотъ увидите, продолжалъ онъ:-- какъ дѣла наши пойдутъ отлично! И это навѣрное, я самъ читалъ условія: шестнадцать тысячъ, чортъ возьми, предлагаютъ! Шестнадцать тысячъ за свою работу! Я, признаться, прибавилъ онъ порывисто:-- всегда былъ того мнѣнія, что я не пропаду...
   -- Еще бы, еще бы! твердилъ Вышнецовъ.
   -- У меня теперь на душѣ просто жаворонки поютъ.... ручейки разныя по душѣ катятся... мастерскую скорѣе надо отыскать, цѣлыя ночи спать не буду, но, Боже! я имъ такую модель представлю, что они только ротъ разинутъ...
   -- Смотри, братъ, угрюмо возразилъ Ревковъ: -- чтобъ ты опять не обжегся.... прошлаго лѣта ты тоже о тысячахъ мечталъ, а всю зиму въ потертыхъ сапогахъ ходилъ.
   -- Что-жъ, неудачи разныя вышли! съ досадою крикнулъ скульпторъ. Зачѣмъ же попрекать человѣка, зачѣмъ же ты сапоги сюда приклеилъ? Ты, извѣстно, ничему не вѣришь, ты тяжелъ, какъ камень, подозрителенъ, какъ чортъ! Слышишь, Вышнецовъ, заказъ, братецъ, въ 16 тысячъ заказъ! (А съ тобой, Ревковъ, я и говорить не хочу.) Вышнецовъ, голубчикъ, слушай: еще какой-то откупщикъ бюстъ заказать мнѣ хочетъ,-- значитъ, еще тысяча въ карманъ... чортъ возьми, откупщикъ, вѣдь, можетъ и полторы отвалить...
   -- Конечно, можетъ, подтвердилъ Вышнецовъ.
   -- Но какъ ты думаешь, Вышнецовъ: стоитъ ли теперь, когда этотъ удивительный заказъ выдался, марать руки надъ бюстомъ? Да пусть себѣ околѣваетъ откупщикъ! когда надо фигуры лѣпить, такъ съ бюстомъ его возиться нечего... Точно душа моя что-то предчувствовала, и я всю ночь съ бока на бокъ ворочался, и чортъ знаетъ что мнѣ лѣзло въ голову: то будто я уже окончилъ какую-то работу, то передъ мною мраморъ, то будто меня хвалятъ, то академическій сторожъ на водку проситъ....
   -- Сторожъ-то сейчасъ прибѣжитъ, какъ только объ заказѣ твоемъ узнаетъ, замѣтилъ Вышнецовъ. Молодецъ Траскинъ,-- правду говорятъ, на ловца и звѣрь бѣжитъ.
   -- Ну, воскликнулъ порывисто скульпторъ: -- если и теперь еще не удастся, если и этотъ заказъ не поправитъ моихъ обстоятельствъ, то... я застрѣлюсь!
   -- А пока плащъ сними, проворчалъ Ревковъ: -- и вели давать обѣдать.
   -- Ты думаешь, что я не застрѣлюсь? обиженнымъ тономъ произнесъ скульпторъ. Нѣтъ, братъ, довольно я пострадалъ, довольно я въ кулаки свисталъ, безъ заказовъ сидѣлъ, за границею не былъ... Что ты думаешь,-- это легко? двумъ портнымъ долженъ, сапожнику долженъ, кухмистеру долженъ, и даже родительскую шубу подъ залогъ снесъ! прибавилъ онъ съ непритворнымъ прискорбіемъ. Отецъ, какъ путному человѣку, мнѣ шубу выслалъ, а я что съ нею сдѣлалъ? ростовщику за