Коган Наум Львович
В глухом местечке

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Въ глухомъ мѣстечкѣ.

Разсказъ.

   
   Н. Наумовъ и Р. Хинъ.
   Въ глухомъ мѣстечкѣ. Разсказъ Н. Наумова. Макарка. Эскизъ Р. Хинъ.
   Изданіе второе. Издание "Посредника" для интеллигентныхъ читателей. Москва. -- 1898.
   

(Посвящается В. Г. Короленко).

I.

   -- Такъ-то, братецъ, вы еще жалуетесь, а посмотрите на меня, какъ я живу! Каждый день -- одно и то же. Вотъ мы невидались нѣсколько лѣтъ: вы, конечно, перемѣнились, вы этакъ, знаете, жили, общество всякое, взгляды тамъ разные, новости,-- а я все тутъ! Я наизусть знаю, какъ для меня пройдетъ день: сейчасъ придутъ мнѣ докладывать, я буду подписывать, потомъ кричать, потомъ поѣду по дѣламъ, а дѣла-то мои... эхъ!
   Лаврентій Ардаліоновичъ отодвинулъ ногою стоявшій около него стулъ и, засучивъ рукава своего халата, началъ бриться. Было около девяти часовъ утра.
   Лаврентій Ардаліоновичъ Алексѣевъ былъ полицейскимъ надзирателемъ мѣстечка Николаевки, въ которомъ еврейское населеніе преобладало надъ другими національностями,-- и находился въ этой должности около тридцати лѣтъ. Высокаго роста, съ сѣдыми усами, стройный, онъ производилъ впечатлѣніе еще бодраго служаки, несмотря на свои 65 лѣтъ. Говорилъ онъ басомъ, держался съ особеннымъ достоинствомъ и былъ грозою для всѣхъ обывателей мѣстечка. Но служба его не удовлетворяла и дѣлала его не въ мѣру раздражительнымъ. То придирки исправника, то непріятныя порученія, наконецъ долгое пребываніе въ гниломъ захолустьѣ и полное одиночество,-- все это превратило его, дворянина Алексѣева, въ "угрюмое старое чудовище". Что касается исправника, то тотъ былъ "вполнѣ бюрократъ", "человѣкъ, нисколько не уважающій людей низшей полицейской іерархіи", "анахронизмъ въ нынѣшнемъ столѣтіи",-- говаривалъ Алексѣевъ. А развѣ можно при такихъ условіяхъ чувствовать себя хорошо человѣку чуткому, у котораго есть еще душа и нервы? Мудрено ли, что все ему надоѣло, начиная со службы со всѣми сослуживцами и подчиненными?-- "Брръ!" воскликнулъ Лаврентій Ардаліоновичъ, разсказывая мнѣ о нихъ. Да, Лаврентій Ардаліоновичъ не безъ основанія былъ особенно дурно настроенъ въ это утро, жалуясь на свою судьбу. Его радостное лицо при видѣ меня (я пріѣхалъ въ Николаевку послѣ двѣнадцатилѣтняго отсутствія) смѣнилось въ конецъ мрачнымъ и недовольнымъ, когда онъ сталъ говорить о себѣ... Алексѣевъ продолжалъ бриться, а я принялся разсматривать его комнату, въ которой не нашелъ почти перемѣнъ. Тѣ же столы, стулья, кровать, только надъ письменнымъ столомъ висѣла новая картина, изображающая пріемную князя по "Губернскимъ Очеркамъ" Н. Щедрина. Лаврентій Ардаліоновичъ очень любилъ сочиненія Щедрина, изъ которыхъ онъ приводилъ часто цитаты, какъ бы въ доказательство того, что онъ выше своей среды и знаетъ ей настоящую цѣну.
   -- Въ мѣстечкѣ Мыколаевки... -- началъ было докладывать нараспѣвъ появившійся вдругъ урядникъ; но Лаврентій Ардаліоновичъ не далъ ему докончить и, указывая на него бритвой, произнесъ, обращаясь ко мнѣ:
   -- Вотъ не угодно ли!.. Курица подохла, что ли, или жиды накуралесили?-- спросилъ онъ урядника.-- Убрать!-- приказалъ онъ, подавая ему бритву, щеточку и мыло.
   Урядникъ вышелъ съ принадлежностями бритья, а Лаврентій Ардаліоновичъ сталъ облачаться въ свою форменную одежду. Ему прислуживалъ вызванный имъ по звонку десятскій, который за неудачно поданный сапогъ или рукавъ мундира удостоивался званія то осла, то болвана. Окончивъ свой туалетъ, надзиратель присѣлъ къ столу, недалеко отъ меня.
   -- Ну, расказывайте, Яковъ Григорьевичъ, что вы подѣлывали, гдѣ бывали. Мы столько лѣтъ не видались, что я, право, отъ души радъ вашему пріѣзду. Что васъ привлекло къ намъ?
   -- Поселиться здѣсь думаю, Лаврентій Ардаліоновичъ...
   -- Здѣсь?!.. Ну, ужъ это что-то такое, чего я не пойму! Извините меня: что вамъ здѣсь интересно? Какая здѣсь пища уму, да еще молодому? Да я бы, будь моя воля, пѣшкомъ бы удралъ отсгода, право...
   -- Школу хочу здѣсь открыть, да и къ своимъ присмотрѣться... все-таки жизнь вѣдь и это...
   -- Жизнь-то жизнь... впрочемъ, я тутъ ничего не разберу, это не по моей части. Ну, когда-нибудь еще поговоримъ, а теперь я займусь немного. Кагайловъ!
   Вошелъ урядникъ.
   -- Почту! приказалъ надзиратель.
   Кагайловъ положилъ на столъ нѣсколько запечатанныхъ пакетовъ. Лавреитій Ардаліоновичъ принялся вскрывать ихъ, но при этомъ не могъ отказать себѣ въ удовольствіи потѣшиться надъ вытянувшимся передъ нимъ урядникомъ.
   -- Вотъ онъ и настоящій жидоморъ! Вы у него спросите, какова здѣсь жизнь; знатокъ -- я вамъ скажу -- онъ мѣстныхъ типовѣ...
   Лицо Кагайлова было неподвижно, точно не о немъ шла рѣчь: его больше всего, повидимому, интересовала почта.
   -- "Объявить"! -- читалъ Лаврентіи Ардаліоновичъ:-- ну, объявить... это неважно. "Минскому мѣщанину Хацкелю Лейбову Ициксону... Ага, пошелъ уже... начинаются прелести... "По обвиненію въ проживательствѣ по чужому паспорту"... Кагайловъ, слышите?
   Кагаиловъ издалъ какой-то неопредѣленный звукъ.
   -- "Имѣю честь"... гмъ, а я -- удовольствіе и очень пріятное.-- Остальное онъ дочиталъ про себя.-- "Предлагаю вашему благородію немедленно"...
   Лаврентій Ардаліоновичъ, прочитавши и эту бумагу про себя, скомкалъ и бросилъ ее на другой конецъ стола.
   -- Кагайловъ, сколько здѣсь жидовскихъ хедеровъ?-- спросилъ онъ урядника.
   -- Четыре.
   -- Безъ разрѣшенія?
   -- Такъ точно!
   -- Извольте-ка радоваться! -- разсвирѣпѣлъ Лаврентій Ардаліоновичъ:-- да еще и за нихъ отвѣчай! А я и забылъ объ ихъ существованіи, чортъ бы ихъ побралъ! Составить протоколы!
   -- Всѣмъ?
   -- Всѣмъ?? -- передразнилъ онъ урядника.-- Всѣмъ вѣдь тоже нельзя,-- бормоталъ онъ въ раздумьѣ:-- поднимутъ гевалтъ... А никому не составить послѣ этого (онъ указалъ на скомканную имъ бумагу) -- невозможно...
   -- Кому прикажете?
   -- Себѣ! -- вдругъ закричалъ Лаврситій Ардаліоновичъ: -- себѣ, за отсутствіе всякой сообразительности. Ну, хоть бы капля соображенія: стоитъ вотъ, хлопаетъ глазами! Извольте уходить по дѣламъ!
   Онъ махнулъ рукою вслѣдъ уходившему уряднику и обратился ко мнѣ:
   -- Не угодно ли: "немедленно"! Легко написать! А поди-ка исполни! Зайдешь -- обступятъ тебя жиденята, иной затрясется какъ въ лихорадкѣ; Ривка его начнетъ выть, да еще, на бѣду, беременная... Каменный я, что-ли? А въ чемъ дѣло, я васъ спрашиваю? Учитъ вѣдь жидъ тамъ по-своему, аферы здѣсь никакой, хлѣба хочетъ... Андрей!
   Десятскій прибѣжалъ и выстроился.
   -- Дуракъ!
   -- Прикажете заложить'?
   -- Да-съ, прикажу... пошелъ вонъ!.. Того и гляди, еще паспорта, какъ водится, не окажется,-- вотъ тебѣ и "сугубое". Да-съ, душу возвышающее занятіе, и я вамъ доложу, эта возня съ жидовскими увертками... А тутъ еще люди нарочно пріѣзжаютъ изъ культурныхъ центровъ. Что жъ, полюбуйтесь на насъ... Да, вотъ кстати! -- крикнулъ Лаврентій Ардаліоновичъ, очутившись раньше меня на улицѣ.-- Какъ тебя тамъ, эй, Шлёмка, чортъ бы тебя побралъ, пошелъ сюда! Полюбуйтесь,-- сказалъ онъ мнѣ,-- хоть этимъ экземпляромъ, изучайте! а у меня онъ сидитъ уже вотъ гдѣ!
   И онъ указалъ рукою на свой затылокъ.
   Изъ-за угла улицы показалась фигура еврея, лѣтъ 45--50, въ черномъ длиннополомъ сертукѣ, съ черными маленькими пейсами, съ очками на носу, съ тонкими ногами, обутыми въ сапоги съ рыжими голенищами, въ которыя были засунуты панталоны. Услыхавъ начальственный окрикъ, онъ ускорилъ свою походку и, дѣлая маленькіе шаги, замахалъ толстой палкой съ загнутымъ верхнимъ концомъ; еще на довольно значительномъ разстояніи отъ надзирателя Шлёмка снялъ съ головы свои картузъ и очутился въ засаленной ермолкѣ. Одна нога его была короче другой, на лѣвомъ глазу -- бѣльмо. Черная, длинная, клинообразная борода рѣзко оттѣняла блѣдное лицо; очевидно, страдая одышкой, еврей пыхтѣлъ и, приблизившись къ намъ, постарался изобразить любезную улыбку, которая не вязалась съ его запуганнымъ и непривлекательнымъ видомъ.
   -- Чучело! -- привѣтствовалъ его Лаврентій Ардаліоновичъ.-- Ишь ты, джентльменъ! Фу, ты, Боже мой!
   Надзиратель не зналъ, какъ сильнѣе выразить свое отвращеніе къ Шлёмкѣ, а Шлёмка смотрѣлъ вопросительно то на него, то на меня. Въ его глазахъ выражалось желаніе не разсердить какъ-нибудь начальства и поскорѣе убраться. По всему было видно, что они съ надзирателемъ старые знакомые, что Шлёмкѣ не впервой выслушивать подобныя клички; напротивъ, ему было бы, пожалуй, странно, если бы надзиратель обошелся съ нимъ какъ съ человѣкомъ, какъ съ "ребе Шлойме", напримѣръ, а не со Шлёмкой.
   Лицо Шлёмы было очень типичное; это было лицо талмудиста-философа, черпающаго свои воззрѣнія и всю мудрость изъ тулмуда, агадъ {Преданіе.} и поученій. Его маленькіе глазки были задумчивы; онъ слегка морщилъ лобъ, какъ бы уносясь мысленно въ область преданій и поученій, которыя онъ призываетъ на помощь въ трудныя минуты, чтобы не потеряться въ лабиринтѣ житейскихъ мелочей.
   -- Ишь, чучело чортово! Да и плутоватъ, я вамъ скажу,-- посмотрите только на рожу...
   Я посмотрѣлъ на эту "рожу", но увидѣлъ въ ней вовсе не плутоватость. Шлёмка улыбался слабой, снисходительной улыбкой. Лаврентій Ардаліоновичъ, конечно, не могъ допустить и мысли, что передъ нимъ -- глубокій философъ, относящій и его, надзирателя, и свою съ нимъ встрѣчу, и всѣ его насмѣшки, какъ частности, къ нѣкоторой общей философской схемѣ. Но это было именно такъ. Въ улыбкѣ Шлемки, въ легкихъ морщинахъ, мгновенно собравшихся на лбу, я прочиталъ сожалѣніе философа къ бѣдному человѣку, который грѣшитъ по глупости. Такъ, вѣроятно, улыбался знаменитый раввинъ ребе Гилель, когда его оскорбляли. Ребе Гилель, одинъ изъ творцовъ талмуда, славился тѣмъ, что никто не могъ его разсердить; онъ всегда съ грустью отвѣчалъ оскорблявшему его: "Что тебѣ угодно, сынъ мой? Не сердись, прошу!" Чудовищнымъ показалось бы Лаврентію Ардаліоновичу самая мысль о томъ, что Шлёмка снисходитъ къ нему, Шлёмка съ пейсами и, можетъ статься, безъ паспорта! И однако оно было именно такъ.
   -- У тебя есть еще хедеръ?
   Шлемка какъ бы очнулся: передъ нимъ была дѣйствительность; онъ поблѣднѣлъ, но ничего не отвѣтилъ.
   -- Рожа, вѣдь тебя спрашиваютъ!
   Шлёмка смотрѣлъ умоляюще. Я зналъ, что мое вмѣшательство въ подобныя минуты, когда Лаврентій Ардаліоновичъ былъ золъ, ни къ чему не поведетъ, и въ свою очередь молчалъ.
   -- Ну, не смѣшно ли? и онъ хитритъ! Ахъ ты, чучело гороховое! Ты у меня безъ штукъ. Слышишь ли, что говорятъ тебѣ? Мнѣ не до шутокъ со всякимъ уродомъ. Разгони жиденятъ своихъ, а то я велю составить протоколъ и передать его судебному слѣдователю. Ступай, ступай... нечего... пошелъ!
   Шлёмка пробормоталъ что-то неслышно и поплелся, оглядываясь назадъ и не рѣшаясь надѣть свой картузъ: послѣднее онъ себѣ позволилъ, когда улсе былъ довольно далеко отъ насъ.
   -- Ну, что, вѣдь прелесть? -- спросилъ меня Лаврентій Ардаліомовичъ.-- Вы довольны субъектомъ?
   -- Очень доволенъ! -- отвѣтилъ я улыбаясь.
   -- Вы это серіозно? Ну, помогай вамъ Богъ, а я не доросъ до пониманія прелестей этого типа... Что дѣлать? Однако у меня дѣла, и болтать не приходится... До свиданья...
   

II.

   Я долго бродилъ по улицамъ Николаевки, гдѣ каждый уголокъ былъ мнѣ знакомъ по старымъ воспоминаніямъ, всматривался въ лица обывателей, съ которыми въ недалекомъ будущемъ предстояло мнѣ сблизиться, знакомился кое съ кѣмъ и усталый возвратился къ себѣ. И все время образъ Шлёмы не давалъ мнѣ покоя. "Что это за человѣкъ? -- думалъ я.-- Чѣмъ онъ живетъ, кому улыбается естественно открытой улыбкой, и почему мнѣ кажется, что я, какъ будто, встрѣчалъ его раньше?"
   Понемногу мои воспоминанія прояснились: да, я дѣйствительно зналъ Шлёму. Это было еще въ дни моего дѣтства...
   Какъ-то разъ въ субботу, послѣ обѣда, когда старшіе, по обычаю, пошли отдыхать, я забрался на дворъ синагоги. Обойдя ее, я замѣтилъ у задней стѣны отворенную дверь отдѣленія для женщинъ и, остановившись, услышалъ тихое жужжаніе слабаго женскаго голоса. Я взобрался на ступеньки, сталъ у порога и разглядѣлъ между скамейками сгорбленную спину старухи, читавшей что-то стоя. Когда я подошелъ ближе, старуха повернула ко мнѣ доброе старческое лицо.
   -- Иди сюда, сынокъ, иди ко мнѣ!-- ласково позвала она.
   Я повиновался.
   -- Чей ты?-- спросила она, погладивъ меня по щекѣ. Я назвалъ имя моего отца.
   -- Вотъ какъ! Куда же ты, котикъ, идешь?
   -- Гуляю, бабушка. А ты что дѣлаешь?
   -- Молюсь, сынокъ, молюсь: сегодня суббота, и я читаю псалмы.
   -- Развѣ женщинамъ это нужно?
   -- Отчего же нѣтъ? Богъ всѣхъ услышитъ. Всевышній да спасетъ тебя: ты умный мальчикъ.
   -- Бабушка, а отчего ты не дома?
   -- Нѣтъ, сынокъ, я дома.
   -- Гдѣ же ты живешь?
   -- А вотъ за этой дверью я всегда сплю и ѣмъ, а здѣсь молюсь и учу дѣвочекъ. Славныя дѣвочки, сынокъ; спасибо старостѣ синагоги: онъ позволилъ мнѣ жить здѣсь.
   -- А у тебя есть дѣти?
   -- Есть сынъ и внуки, дай Богъ имъ здоровья. Сынъ мой -- пусть Всевышній осчастливитъ его! -- имѣетъ хорошее дѣло. У него большое семейство, я ихъ стѣсняю, а тутъ мнѣ лучше.
   -- Какъ же онъ отпускаетъ тебя?
   -- И-и, сынокъ, зачѣмъ такъ говорить! Не надо осуждать, никого нельзя осуждать, не надо, миленькій. Ты хорошій мальчикъ, у тебя такое мягкое сердце.
   У меня показались слезы,-- такъ трогалъ меня ея голосъ, убогое платье и нищенскій видъ.
   -- Бабушка, а кто же тебѣ ѣсть приноситъ?
   -- Птичка моя дорогая, какой ты добрый бухеръ {Молодецъ.}! Благословенъ Всевышній! -- имѣю все. Не печаль меня своимъжалобнымъ голоскомъ, иди, котикъ, ты мнѣ мѣшаешь.
   И она опять принялась молиться. Но я не могъ уйти; мнѣ захотѣлось приласкаться къ ней, слушать ее. Что-то хорошее, теплое и жалостное закопошилось въ моемъ десятилѣтнемъ сердцѣ.
   -- Бабушка, какъ ты хорошо молишься... Вѣдь я понимаю, что ты читаешь.
   Она засуетилась и испуганно подошла ко мнѣ.
   -- Болячка на меня за то, что я огорчила дѣтское сердце! -- воскликнула она, съ страстной нѣжностью гладя меня о головѣ и щекамъ. -- Что съ тобой, сынокъ, не плачь! Пусть мнѣ достанется за каждую дорогую косточку, за твое сладкое лицо, дитя мое! Это псалмы, псалмы царя Давида; онъ плакалъ передъ Господомъ, изливалъ передъ Нимъ свое сердце. Ну, и я, старая дура, не выдержу порой, тоже заплачу передъ Богомъ...
   -- Отчего никто не молится такъ, какъ ты?.. А что же ты дѣлаешь всегда?
   -- Молюсь, сынъ мой, всегда молюсь, мой умный сынокъ! А еще Богъ подкрѣпляетъ меня, даетъ мнѣ силы благословлять Его, помогать, чѣмъ могу, несчастнымъ, бѣднымъ дѣточкамъ, у которыхъ ѣсть нечего,-- пусть Господь не накажетъ за эти слова! Хожу, когда надо, по богачамъ, когда случатся умирающіе, больные, которымъ никто не помогаетъ -- пусть это не зачтется никому на томъ свѣтѣ! Сдѣлаю что-нибудь, такъ и душѣ легче. Грѣхъ роптать, грѣхъ, сынъ мой!.. Боже мой, да что съ тобою?
   -- Бабушка, ты добрая! Я бы хотѣлъ у тебя учиться! -- сказалъ я въ сильномъ волненіи.
   -- Что ты, птичка моя, чему я тебя, глупая, научу? Развѣ женщины учатъ мальчиковъ? У тебя такой хорошій отецъ, онъ можетъ найти для тебя такого учителя, что Богъ и люди, какъ говорится, позавидуютъ тебѣ. Вотъ ребе Шлойме -- пусть Господь продлитъ его лѣта. Это хорошо, что ты хочешь учиться, будешь хорошимъ евреемъ, а то много, сынъ мой, злыхъ людей -- пусть Господь не накажетъ за эти слова!..
   И она продолжала гладить мои волосы и шептала слова какой-то молитвы.
   Послѣ я узналъ, что старуху звали Ханой. У нея былъ богатый сынъ, но злая, ненавидѣвшая ее невѣстка выгнала ее изъ дому и даже запретила приходить любоваться внуками. Хана добывала себѣ хлѣбъ тѣмъ, что обучала дѣвочекъ молитвамъ. Изъ своего мѣсячнаго дохода въ 9--10 рублей она умудрялась жертвовать еще на бѣдныхъ. Нѣсколько разъ уже она набирала себѣ на саванъ, который набожные евреи запасаютъ при жизни, чтобы всегда быть готовыми къ смерти. Но если умирала какая-нибудь бѣдная еврейка, которую не на что было похоронить,-- Хана отдавала съ благословеніями свой похоронный уборъ и принималась готовить новый.
   -- Дай Богъ, чтобы вы долго жили! -- говорила она хлопотавшему о погребеніи умершей: -- за то, что даете бѣдной старухѣ возможность сдѣлать доброе дѣло.
   Питалась она хлѣбомъ и водою, хлопотала о приданомъ для бѣдныхъ дѣвушекъ, лѣкарствахъ для больныхъ и въ свободное время молилась. Она никогда не сердилась, не отзывалась дурно о другихъ и никому не позволяла злословить въ своемъ присутствіи. Бывало, когда уличные мальчишки, завидя ее, начнутъ ее дразнить: "Хана горбатая, Хана беззубая, тебя сынъ выгналъ, ай-ай-ай!" -- она только обернется и скажетъ: "Дѣточки мои, что вы говорите? Пусть Богъ не накажетъ васъ за эти слова! Что я вамъ сдѣлала? Мнѣ ничего, но вамъ, дѣтки, грѣшно: старую женщину не слѣдуетъ вамъ обижать!.."
   Вотъ отъ кого я слышалъ въ первый разъ имя ребе Шлойме, который предсталъ передъ надзирателемъ въ видѣ урода Шлёмки. Хана произносила это имя съ благоговѣніемъ...

-----

   Приближался закатъ солнца. На улицахъ улеглась пыль; воздухъ становился мягче; городъ затихъ: блѣдный еще мѣсяцъ, будто улыбаясь, подымался изъ-за деревьевъ. Недалеко отъ дома, въ которомъ я жилъ, на площади, старый мельникъ "Хвилипъ" завелъ свою вѣтряную мельницу и отъ удовольствія затянулъ "пісню", которая такъ гармонировала съ настроеніемъ природы, меланхолическимъ и незлобивымъ. Пѣсня становилась все громче, крылья вертѣлись все живѣе подъ дыханіемъ вечерняго вѣтра, темнѣющая площадь, оживляясь, проникалась мелодіей, и даже деревья отъ удовольствія важно помахивали вершинами...
   
   "Ой, у полі могила...
   Зъ вітромъ говорила...
   
   Кто-то постучался у моихъ дверей... Я отворилъ и увидѣлъ передъ собою блѣднаго, усталаго Шлёму.
   -- Я имѣю къ вамъ просьбу; я думаю, что вы это сдѣлаете для меня! -- произнесъ онъ растерянно, снявъ съ головы своей картузъ.
   Голосъ его дрожалъ робкой мольбой...
   -- Да зайдите, пожалуйста, въ комнату! -- попросилъ я; но Шлёма посмотрѣлъ на это какъ на лишнюю формальность, могущую только отнять лишнее время.
   -- Что за важность! -- произнесъ онъ нерѣшительно: -- не такое великое несчастіе, если я и здѣсь постою.
   -- Но я не могу васъ такъ слушать!
   Шлёмка лѣниво перешагнулъ черезъ порогъ, держа въ одмой рукѣ картузъ, въ другой палку, и остановился въ недоумѣніи. Я предложилъ ему сѣстъ. Онъ нехотя повиновался, при чемъ вынулъ красный ситцевый платокъ, которымъ вытеръ себѣ лобъ, и положилъ картузъ на столъ.
   -- Какъ хорошо теперь на улицѣ, около мельницы! -- сказалъ я, чтобы начать разговоръ.
   Шлёма пожалъ плечами и кивнулъ головой.
   -- Да, да! -- сказалъ онъ съ пренебреженіемъ. Затѣмъ вся его фигура какъ-то уменьшилась; онъ робко взялъ картузъ и, какъ бы поднимаясь, чтобы уйти, произнесъ опять:
   -- Вы можете сдѣлать для меня доброе дѣло: вѣдь вы еврей... хотя... и въ другомъ видѣ, но все-таки еврей и навѣрное не желаете зла другому еврею. Упросите пана, или сами или черезъ Розенфельда (это еще лучше!), не трогать меня. Розенфельдъ, какъ богачъ, и вы, какъ знакомый пана, навѣрное его уговорите...
   -- Хорошо, ребе Шлойме,-- улыбнулся я:-- я постараюсь. Но зачѣмъ вы спѣшите? Садитесь, пожалуйста, я хочу немного поговорить съ вами. Я до вашего прихода думалъ о васъ; мнѣ хочется познакомиться съ вами поближе,-- вѣдь мы будемъ жить въ одномъ мѣстѣ. Не уходите!
   Онъ посмотрѣлъ на меня съ какимъ-то любопытствомъ и, опустившись на стулъ, пожимая снова плечами, пробормоталъ:
   -- Что тутъ знакомиться! мы и такъ знакомы.
   -- Скажите мнѣ: откуда вы, ребе Шлейме?
   -- Мало ли откуда! не все ли равно! Есть о чемъ безпокоиться и говорить!
   -- Но вѣдь вы не здѣсь родились?
   -- Что за важность!
   -- Вы не хотите мнѣ отвѣчать, а между тѣмъ мнѣ такъ пріятно съ вами: вы напоминаете мнѣ мое дѣтство, Хану -- которую я очень любилъ!
   -- Вотъ какъ!-- воскликнулъ онъ.-- Вы ее знали?
   -- Что, она жива еще?
   -- Ну, а если жива, такъ что же?
   -- Какъ что! Мнѣ хотѣлось бы видѣть ее и всѣхъ старыхъ знакомыхъ. Я пріѣхалъ только сегодня на разсвѣтѣ...
   Шлёмка слегка забарабанилъ пальцами по столу.
   -- Вы, значитъ, учились до сихъ поръ? -- спросилъ онъ.
   -- Да, учился.
   -- У насъ все это есть,-- сказалъ онъ со вздохомъ:-- нѣтъ новаго подъ солнцемъ, какъ сказалъ премудрый Соломонъ.
   -- Много у васъ дѣтей въ хедерѣ?
   -- Въ моемъ хедерѣ? Богъ знаетъ! Пусть они живутъ долго; еврейскія дѣти, ихъ нельзя, по закону, считать.
   -- Какъ же вы знаете свои доходы, наконецъ?
   -- Э, глупости! У насъ сказано: "не будь работникомъ за плату, работай не ради платы!" Вотъ такъ, этими самыми словами и сказано.
   -- А хорошіе у васъ ученики? Вы довольны ими?
   -- Есть разные, только всѣ шалуны: все бы имъ играть да бѣгать. Въ наше время мальчики съ пяти лѣтъ учились по цѣлымъ днямъ и по вечерамъ... Ну и выходили-таки головы, острые мозги: раввины, рѣзники, судьи по духовнымъ дѣламъ.
   Онъ опустилъ голову.
   -- Все отъ Бога! -- продолжалъ онъ уныло.
   -- Нѣтъ, вы уже черезчуръ требовательны: дѣтямъ нужно давать побольше свободы, имъ нужно рѣзвиться. Вотъ вы, извините меня: въ васъ нѣтъ жизни, вы слишкомъ замучены. Не оттого ли, что съ дѣтства васъ жали и лишали свободы?
   -- Можетъ-быть,-- лѣниво отвѣтилъ онъ,-- а впрочемъ... извините и вы меня,-- началъ онъ болѣе энергично:-- я думаю, что вы меня извините... Я васъ спрошу объ одной маленькой глупости: вотъ вы уже образованы,-- объясните мнѣ посредствомъ вашей физики, химики и алгебры, зачѣмъ еврейскимъ дѣтямъ свобода? Къ чему имъ рѣзвиться и гдѣ? Га! Какой въ этомъ смыслъ? Я понимаю: я у себя дома, чувствую себя свободно, никто не плюетъ мнѣ въ лицо, не бросаетъ въ меня, для потѣхи, камнями -- тогда мнѣ понятно. (Онъ взялъ свою бороду въ кулакъ, и глаза его приняли сосродоточенное выраженіе). Если мнѣ маленькому мальчишки кричатъ: "жидъ", когда я стараюсь перебѣжать улицу, чтобы попасть въ хедеръ, то если я съ дѣтства. привыкну къ свободѣ -- по-вашему -- и стану держать себя независимо (Онъ освободилъ бороду и, припѣвая извѣстнымъ образомъ при постройкѣ своего силлогизма, сталъ медленно водить кулакомъ вправо и влѣво)... то какой видъ это будетъ имѣть для нихъ? Га! У насъ въ талмудѣ сказано: бѣдность украшаетъ Израиля. Еврей долженъ ходить съ опущенной головой, не лѣзть на глаза, помнить, что онъ чужой, что онъ не дома,-- это разъ навсегда! Вотъ если бъ всѣ евреи не лѣзли въ ихъ школы, и не было бы зависти, а еврейскимъ дѣтямъ была бы польза: они учились бы тому, чему учились ихъ предки, знали бы свое дѣло. Такъ пока выходитъ по моему глупому разуму, а дальше, можетъ-быть, оно и не такъ. Но меня это не задѣваетъ! Я иду себѣ своимъ ходомъ и больше ничего!
   -- Ну, хорошо, пусть такъ: мы не сговоримся. Однако, что же думать: гдѣ по-вашему выходъ?
   -- Что думать?-- ѣдко улыбнулся онъ;-- ничего не думать! То-то и есть...-- Онъ помолчалъ немного.-- Вы учились талмуду?
   -- Нѣтъ.
   -- Ну, такъ Богъ съ вами, такъ и быть, поговорю съ вами еще. Вотъ садитесь поближе ко мнѣ и выслушайте хорошую исторію изъ талмуда: она вамъ пригодится.
   Я усѣлся около него, а онъ снова вытащилъ свой красный платокъ, опять вытеръ лобъ и, кашлянувъ, съ удовольствіемъ началъ:
   -- Слушайте только хорошенько. и вы увидите, что и у насъ есть тоже малость хорошаго. Мы не гонимся за алгеброй,-- она, положимъ, тоже мудрость, но это: "жуй и плюй!" Мы углублены въ мудрость предковъ: въ ней нѣтъ дна. Прошу васъ, слушайте со вниманіемъ, вы вѣдь сами меня затронули. Хорошо, что вы мнѣ это припомнили. Былъ у насъ давнымъ-давно великій раввинъ "Нухимъ и это". Такъ его звали. Почему его такъ звали? Вѣдь вопросъ: отчего это... "Нухимъ и это"? Пусть будетъ "Нухимъ", зачѣмъ еще и "это"? Имѣйте же время. Какое бы несчастье съ нимъ мы случилось, онъ всегда говорилъ: "и это къ лучшему". Теперь вы понимаете? Постойте же! Однажды онъ внезапно ослѣпъ, и у него отнялись руки и ноги, и лежалъ онъ въ ветхой избушкѣ и все повторялъ про себя: "И это къ лучшему!" Ну, имѣетъ ли это смыслъ? Погодите же. Вотъ онъ слышитъ, какъ одинъ изъ стоявшихъ около него учениковъ сѣтуетъ на то, что учитель можетъ погибнуть въ лачугѣ, потому что она во всякую минуту можетъ обрушиться. Тогда ребе Нухимъ говоритъ: "Не бойтесь; пока я лежу здѣсь, изба будетъ цѣла". Когда ученики его услышали это, то одинъ изъ нихъ спрашиваетъ его: "Ребе, если ты такой великій чудотворецъ, почему же ты не сдѣлаешь... не сдѣлаешь, чтобы ты..."
   Онъ остановился, по обыкновенію евреевъ предоставлять слушателямъ угадывать слѣдующія слова разсказа...
   -- Выздоровѣлъ! -- подхватилъ я.
   -- Выздоровѣлъ? -- повторилъ онъ.-- Га! вы слушаете? На это ребе Нухимъ отвѣтилъ: "Это я самъ накликалъ на себя болѣзнь. Горе мнѣ, что согрѣшилъ! Шелъ я однажды съ запасомъ ѣды и питья; пришлось мнѣ перейти черезъ мостъ. Вижу: по ту сторону моста лежитъ умирающій нищій и знаками проситъ ѣсть. Я поспѣшилъ къ нему; но когда я очутился возлѣ него, онъ былъ уже мертвъ. Тогда я, въ большомъ горѣ, заплакалъ и взмолился: глаза мои, видѣвшіе умирающаго брата, умершаго потому, что я не поспѣлъ во-время, да ослѣпнутъ! Руки мои, не подавшія во-время помощи, да отнимутся, ноги мои также. Вотъ какъ это было". Ученики его заплакали и воскликнули: "Горе намъ, дорогой учитель, что съ тобой это случилось!" Но ребе Нухимъ -- память праведника благословенна! отвѣтилъ имъ: "Горе, великое горе мнѣ было бы, если бы со мной это не случилосъ!.." Теперь, если у васъ хорошая голова, вы должны понять вкусъ всего разсказа.
   Глаза Шлёмки горѣли; онъ все вытиралъ свой лобъ и смотрѣлъ на мегій побѣдоносно.
   -- Благодарю васъ,-- отвѣтилъ я:-- я понялъ вкусъ разсказа. Скажите мнѣ, ребе Шлойме, откуда вы? Гдѣ вы жили, чѣмъ занимались и много ли вытерпѣли?
   -- Что мнѣ разсказывать вамъ, мой любезный братъ!-- началъ онъ, послѣ нѣкотораго молчанія, со вздохомъ, ласковымъ тономъ, который меня чрезвычайно тронулъ:-- я таки довольно натерпѣ