Кнорринг Николай Николаевич
Ученики

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Н. Н. Кнорринг.
Ученики

   Когда на "экране моей памяти" развертываются картины моих африканских воспоминаний, то в них основным тоном являются ученические массы -- то мальчишки, почти дети, то усатые юноши; то они проходят по одиночке по лагерям, то идут густыми колоннами в строю -- зимой в синих суконных бушлатах, летом -- в белом; то мелькают в полях среди кустов, пробираясь по ими же проложенным сокращенкам по разным путям-дорогам. На торжественных парадах, батальонных прогулках с музыкой, на спортивной площадке гимнастических состязаний -- это была монолитная масса; но мы знали своих учеников в классах, на уроках, каждого в отдельности, а некоторых в интимной обстановке, как своих гостей. По отношению ко всем ним были особенно сложны наши воспитательские задачи и педагогическая ответственность. У нас на руках оказались многие десятки детей, трагически оторванных от семей, которым нужно было дать не только среднее образование, но и что-то сделать в другом отношении: дать то, что дается семьей и "домом" вообще в развитии общежительских отношений, общей интеллектуальности, индивидуальных вкусов и т. д. Эти трудности чисто воспитательского характера считались едва преодолимыми, если вспомнить картину, хотя бы, пребывание Морского Корпуса на "Ген. Алексееве" во время нашей эвакуации из Севастополя. Оборванные, кто в чем одетые, грязные, завшивевшие, как все на кораблях, полуголодные, в холодной и жесткой обстановке неприветливых кубриков неуютного дредноута, кадеты, среди разношерстной, стихийно собранной толпы, казались беспризорными замарашками. С большой тревогой мы наблюдали на корабле за грубыми нравами этих пареньков, зорко следящих по части съестного за всем, что можно стащить -- хлеб, муку, консервы и проч. Корабельный блатной жаргон висел в воздухе и некоторое время, уже на берегу, грубые инстинкты, как скверные привычки, прорывались на уроках. Особенно это сказывалось на уроках русского языка, который болезненно страдал от этого корабельного блата: кадеты в классах озорничали, например, отвечая урок или читая книгу, (представьте -- Тургенева)! заменяли слова: вместо ест -- шамать, харчить и т. д. С этим тяжелым наследием пришлось очень долго бороться. И эти навыки у детей были побеждены. Началось с внешности, с приведение всех к приличному виду, с искоренение разгильдяйства и распущенных привычек. Надо отдать справедливость строевой части -- внешняя часть воспитательного дела ей в этом отношении удалась. Через два-три месяца работы на форту, в Джебель-Кебире, о закулисной стороне которой мы знали немного, ученики стали неузнаваемы.
   Как отзвук этих тяжелых времен осталась у кадет авантюрная привычка -- старое воровство-баловство по садам и огородам. Откровенно сознаться, в этом было много прародительского. Как гоголевские бурсаки, школяры, у нас всегда много шкодили, несмотря на бдительную охрану садоводов и бахчевников с их овчарками. В Африке искушений в этом отношении было еще более. Кругом наших лагерей раскинулись арабские сады и виноградники, по местному порядку обнесенные кактусовой оградой, как колючей проволокой. А на открытых полях, среди пашен, стояли одинокие деревья -- яблони, винные ягоды и др. Все это представляло огромные искушение, для многих совершенно непреодолимые, и не только для маленьких...
   Ночью, когда засыпали лагеря, начиналась особая потаенная жизнь, о которой могли бы рассказать не только сады и виноградники, но и темные улочки Бизерты. Смельчаки небольшими группами отправлялись на добычу. Нужно было не только обойти собственное начальство -- всевозможных дежурных, дневальных и проч., но и бдительность сторожей и арабских псов. Разумеется, массу неприятностей причиняли ненужные при этом опустошение и поломки. Частые жалобы арабов вызывали серьезные меры борьбы с этим злым мальчишеством, писались грозные приказы, но соблазн был не только для мальчишек... Однажды во время одного из таких ночных набегов арабами была застигнута целая компания. Большаки, сильные и проворные, успели ускользнуть, а один маленький кадетик своими танками застрял в изгороди, был изловлен и препровожден к корпусному начальству. Утром, перед выстроенной ротой виновный был вызван для выслушивания жестокого выговора. Каких только страшных слов тут не было Маленький преступник был в большом смущении -- он действительно являлся козлом отпущение, считая себя очень несчастным человеком, с другой стороны, он чувствовал величайшую несправедливость в такого рода одиночной ответственности, -- ведь в этой экспедиции участвовал и гардемарин-фельдфебель, стоявший тут же на правом фланге и еще кое-кто повыше и т. д. Но как только он, не выдержав, с досадным плачем стал называть имена, его немедленно отправили на свое место и дело было предано забвению...
   Эта эпидемия налетов имела место, главным образом, в начале и объяснялась, между прочим, той же сахарной голодовкой, которая заставляла нас всех, на первых порах в Африке с жадностью набрасываться на сладкое, продавать вещи для этого -- так как денег не было, а у многих кадет вообще ничего не было, к тому же в первое время мы все немножко голодали...

* * *

   Большое удовольствие и удовлетворение для меня лично было прочесть курс по "Истории русской культуры" в гардемаринских классах, введенный, по словам "Объяснительной записки" к нему, в Корпусе специально для выработки в учащихся исторического самопознание, "уменья ориентироваться в политико-общественной обстановке", чтобы, "подымая завесу над задачами момента", "путем изучение прошлого, ясно себе отдать отчет в настоящем" и "сознательно отнестись к проведению в жизнь предначертаний истории". -- Если вспомнить те пагубные последствия, которые произошли от полного незнакомства нашего офицерства с общественною жизнью в начале 1917 года, -- так заканчивается эта очень толковая "Объяснительная записка" к курсу, составленная в августе 1920 г. в Севастополе старшим лейтенантом Ш., -- то тем яснее обрисуется насущнейшая потребность в освещении и познании тех путей, которые делают нашу истерию и в которых мы будем не посторонними и подвергнутыми всяким случайностям зрителями, а. активными деятелями, кующими новую жизнь.
   Этот курс приближался в некоторых отношениях к университетскому курсу русской истории. Над ним я работает много и с огромным удовольствием, хотя большое затруднение представляло отсутствие под рукой некоторых пособий: во многом пришлось полагаться на собственную эрудицию -- в первые годы беженства память в этом отношении еще не изменяла. Помню, я с большим волнением прочел свою первую лекцию в совершенно необычайной обстановке -- в дортуарах роты, среди железных, поставленных в два этажа коек с сидящими на них слушателями. Чтобы удобнее и доступнее подойти к курсу, я начал во введении с географического фактора, изложив теорию Льва Мечникова о великих исторических реках. Едва ли я преувеличу, если скажу, что мой курс в гардемаринских классах имел очень большой успех. На мои лекции ходило много офицеров и почти постоянным слушателем был кап. 1 ранга М. Ал. К--н. Благодаря отсутствию помещения -- пришлось одну и ту же лекцию читать четыре раза: в начале это было даже несколько интересно -- я наблюдал, которая лекция наиболее удачно прочитывалась. Оказалось, что с наибольшим подъемом я читал вторую, а уж читать третий и четвертый раз одно и то же становилось скучно. Вскоре этих повторений удалось избежать. Некоторые вопросы в чтении этого курса доставили мне, однако, немало осложнений. В самой задаче введение "Курса русской культуры" в Корпусе лежали политические моменты, и нужно знать политическое направление умов военной среда русского беженства того времени и мои "кадетские" убеждение и взгляды на переживаемые события, чтобы представить себе возможность разного рода конфликтов. О них имеются обширные материалы -- когда-нибудь расскажу и об этом... Целиком прочесть весь курс мне удалось только в первой гардемаринской роте: вследствие ускоренного выпуска второй, в дальнейшем пришлось от окончания курса отказаться -- о чем вспоминаю не без горечи...
   В кадетских ротах дело было проще, элементарнее. Я никогда не смотрел узко на преподавание истории в средней школе -- каких только вопросов не приходилось касаться в процессе прохождение исторических курсов, особенно XIX века: археологии, экономики, литературы, музыки и проч., а главное -- политики. От современности не уйти: сама наша жизнь в африканских лагерях, сама наша беженская судьба требовали и выяснения, и оправдания именно в истории. Всевозможные дискуссии возникали чаще всего по инициативе самих учеников, и какой же учитель -- политический эмигрант может уклониться от этих поставленных ребром и в упор вопросов! Я никогда не считал потерянными эти часы, хотя и отнятые у курса, но потраченные на живейшее дело в воспитании -- ответить на то, что волнует... Обычно, это занимало несколько минут, но иногда на это уходил целый час незаметно; оставались неспрошенными намеченные ученики, задавался старый урок и т. д., но бесспорная польза урока уже ощущалась в том впечатлении, которое сказывалось в глазах, в позах, особом шуме, с которым ученики покидают класс и проч. Ученики знали, что меня трудно просто спровоцировать на эти экскурсы, но, зная, что я обычно откликаюсь на хорошо поставленные вопросы, они нередко заблаговременно готовились к ним, и, наметив тему, выпускали какого-нибудь "всезнайку" с формулировкой недоуменного вопроса. Помню одного кадета в старших классах, который так искусно и вдумчиво ставил вопросы, что я, прекрасно учитывая их иногда весьма прозаическую подоплеку, все же не мог удержаться от соблазна и, если не было спешных занятий, принимал "вызов", к великому удовольствию класса...

* * *

   У кадет, на форту в Джебель-Кебире был свой особый мир, мало доступный нам, сфаятцам. Большинство мальчиков были как бы сиротами -- их родные были в России, откуда иногда приходили письма скорбные, грустные. Многим некуда было пойти в отпуск, а известно, какую роль он играет в закрытом учебном заведении, как его ждут в праздники. А здесь можно было только уходить из форта блуждать по полям и дорогам, или идти в Бизерту, потолкаться среди шумной и чуждой толпы, поглазеть на витрины магазинов, ну, может быть, если найдутся деньги, купить что-нибудь или зайти в кинематограф, а потом подниматься на форт по надоевшей дороге... А кадеты, у которых были родные в Корпусе или в Бизерте, шли как никак -- домой. Поэтому как-то само собою возникло сближение некоторых кадет с семейными Сфаята. Обычно, у каждой сфаятской семьи были свои постоянные гости-кадеты, приходившие к ним, как к родным. Эти интимные гости делались друзьями семьи, часто приходили на целый день и очень много и охотно помогали по хозяйству.
   Одно время были организованы дамами особые чаи специально для кадет; эти маленькие праздники устраивались обыкновенно на одной из площадок Сфаята и обставлялись очень тщательно -- пекли пирожки, всякие сласти, красиво убирались столы и т. д. Чаепития заканчивались играми. Намерение у дам были самые хорошие, искренние, но организация была довольно сложная, немного стеснявшая обе стороны, и эти чаи сами собою прекратились.
   Были попытки и более серьезного сближения с учащимися на почве, например, литературных интересов. Так, преподавателем Ал. З. Им -- им был организован литературный кружок, который, как и все подобные кружки, был лишь эпизодом на фоне нашей школьной жизни. Было устроено несколько докладов и чтений собственных произведений членов кружка. На одном я читал о Бальмонте, который большинству представлялся последней ступенью модерна и декадентщины, а на другом -- о Григе с музыкальной иллюстрацией. Сам Ал. Зах. обычно читал своего излюбленного Ал. К. Толстого, которого читал действительно хорошо.
   Праздники входили очень важной частью в наш африканский быт. На спорт было обращено большое внимание -- на выписку снарядов денег не жалели, процветали игры, в том числе футбол на очень плохой, до нельзя каменистой площадке...
   Среди традиционных развлечений нельзя не вспомнить ряд спектаклей, в которых принимали участие и воспитанники, и наши дамы. Ставился и Чехов, и Ал. Н. Толстой, и пьесы местного происхождения. В "Руфи", написанной B. В. Б--м мне пришлось принять участие в качестве музыканта. Пьеса была недурно поставлена во рву, среди фундаментальных каменных стен, весьма подходящих к изображению грузных стен древнего библейского города. В последний год с кадетами я поставил "в сукнах" сцены из "Недоросля" и "Стрелочка" с стихотворным вариантом, написанным Ириной К. Последняя пьеска оказалась очень сценичной. Яркие цветы на темном фоне сукна, живописные костюмы девиц и веселая песенка, идущая все время с приплясыванием, имели шумный успех. Незатейливый мотив и веселые слова долгое время назойливо звучали в ушах...
   С кадетами последнего выпуска я организовал хор, в котором участвовал весь класс без исключения. С хором же была поставлена пьеска "При лунном свете". Кое-какие строчки этой пьесы я помнил, остальные подсочинил. Музыкальных вечеров за последние годы вообще было очень много -- в них и я принимал участие вместе со своими учениками. Вспоминаю о них с удовольствием. Все знают, как приятны в них репетиции, со сменой искренних огорчений от не удававшихся мест до бурной радости достигаемых эффектов; как мила эта всеобщая суматоха при устройстве сцены с обязательными непредвиденными осложнениями в день спектакля, и с неизбежными волнениями артистов перед выходом, всегдашними инцидентами, в роде неисправного занавеса и т. д...

-------------------------------------------------------------------------------

   Источник текста: Сфаят. Очерки из жизни Морского Корпуса в Африке / Н. Н. Кнорринг. -- Париж, 1935. -- 210 с.; (Библиотека "Иллюстрированной Россіи");
   
   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru