Кнорринг Николай Николаевич
"Дедушка"

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Н. Н. Кнорринг.
"Дедушка"

   -- А вот и наш дедушка, полковник Куфтин.
   Меня познакомили с военным в серой шинели, человеком среднего роста, с проседью. Это было в первый же день моего появление в Морском Корпусе на Северной стороне в Севастополе.
   -- Позвольте. Я вспомнил, что когда я учился в Самарской гимназии у нас был учитель гимнастики -- поручик Куфтин, адъютант командующего батальоном. Сказалось, -- он самый и есть.
   Разговорились мы. Приятные бывают встречи, -- воскресают года ушедшие. Мы оказались связанными цепью воспоминаний. И потом, уже в Африке, нам никогда не было скучно вдвоем -- так о многом можно было говорить, вспоминая...
   В Корпусе Куфтина все звали "дедушкой", хотя по летам он был не самый старый; на последнее обстоятельство он часто обращал внимание, но титул "дедушки" носил не без гордости.
   У всех у нас сохранилась в памяти фигура этого коренастого, крепко сложенного старика, который поражал всех нас прежде всего своей кипучей энергией и деятельностью. Чего только не знал полковник Куфтин и что только не умел делать! Резьбу по дереву, выжигание, бронзировку, никелировку и т. д. Умел шить сапоги и сам себе в Сфаяте шил различные вещи, в том числе пиджак я фартуки. Он оказался хорошим переплетчиком при библиотеке. Литография своим успехом была обязана, главным образом, ему.
   У него была известная профессиональная гордость. Он старался своей работе постепенно придавать долю вкуса и изящества. Тетрадки выходили с обложками и виньетками. Каждый год он выпускал отрывные календари с соответствующими рисунками (даже в красках) на картонках, у меня часть их сохранилась -- документ его литографской деятельности.
   Служака он был отменный -- аккуратный, взыскательный и исполнительный. В его отделении приходилось работать по-настоящему, в поте лица, как, впрочем, работал и он сам. Характер был у него не из легких. Службист и формалист, он был неуклонно требователен к подчиненным. С годами, очевидно, у него развилась мелочность и придирчивость -- отсюда, вероятно, и репутация его в Корпусе -- сварливого и неуживчивого...
   Рано утром "дедушка" уже на ногах, умывается на воздухе, около своего барака, а потом с засученными рукавами, в фартуке работает в мастерской или литографии. Своим сподручным он поблажки не давал, но его побаивались все и имели дело с ним с некоторой опаской -- наворчит "дедушка".
   Библиотекарем он был скопидомным, книгу жалел (лечить-то их ведь ему приходилось прежде всего) и, по правде сказать, давать читать не любил, т. е. не то, что не любил, а в каждом читателе видел библиотечного врага. Бывало, придешь к нему в библиотеку и осторожно подойдешь к полкам с книгами, и сейчас же слышишь гневный окрик: "Пожалуйста, господа, руками не трогайте! Скажите, что надо, а сами... пожалуйста"!.. Его и прозвали: "не тронь книгу".
   Он же заведовал выдачей всевозможных писчих принадлежностей -- тетрадей, карандашей, перьев. Порядок у деда при этом был замечательный -- каждую выданную вещь он записывал. Было много курьезов. По своему характеру вещи беречь, он всегда старался подсунуть вещь похуже -- бракованную тетрадку, карандаш с переломанным графитом и т. д. Перо с неразрезанным носиком очень долго ходило по Корпусу, несколько раз возвращаясь к "деду"... Можно представить себе, что делалось с ним, если кадет приносил растрепанную книгу -- полковник свирепел и просил ротного о наложении па виновного наказание, до ареста включительно.
   При таком отношении к книгам брать у него книги из библиотеки было сопряжено с некоторым уменьем и ловкостью. Всегда выходило много историй. Так напр., он считал баловством, когда преподаватель забирает много книг для своей подготовки к урокам и всегда с особым злорадством показывал неразрезанную книгу, возвращенную преподавателем в общей кипе. Но все это мелочи. К слабостям привыкли, но за то можно было быть спокойным, что у книжных шкапов сидит надежный сторож.
   Сварливый нрав дедушки иногда принимал крутые и настойчивые формы, от был последователен и прямолинеен. Но случалось, что его негодование увлекало на борьбу с ветреными мельницами. Такова история с курами. Одно время в Сфаяте на домашнее хозяйство потянуло чуть ли не каждую семью. И кроликов, и кур расплодилось множество. Около квартир, сараев, за сосенками, возникали клетки, которые были похожи на арабские хижины и так же лепились к постройкам, как те к горам. Даже сам Корпус завел скотный двор. Но если кролики смирно сидели в клетках, то куры ходили по всему Сфаяту свободно, оставляя визитные карточки и проч. Начались возмущение и жалобы. Вопрос осложнился беженскими условиями совместной жизни и принял такие размеры, что о куриных делах стали говорить как о важном моменте дня, и действительно одно время он сделался целым вопросом нашей внутренней политики. Корпус разделился на партии, при чем в одну вошли семейные обитатели, защищавшие домашнее хозяйство с его неудобствами и беспокойством, а в другую -- смертельные ненавистники бродячих кур, залезавших в плохо запиравшияся кабинки и производивших беспорядок. Среди молодежи преобладали воинственные настроение, которые приводили уже к озорству, сворачиванию куриных голов и проч. Начались ссоры. Самым непримиримым курофобом оказался "дед"; чуть ли не от него исходил лозунг: "Смерть курам"! Когда стороны теряли равновесие, происходило немало трагикомических эпизодов. Однажды "деду" была доставлена басня (принадлежащая одному молодому автору) под заглавием:
   
                  КУРИЦА, ПОТЕРЯВШАЯ СОВЕСТЬ.
   
   Плелась однажды по Сфаятской улице
   Рябая маленькая курица.
   В грязи тонули маленькие ножки.
   Вокруг колючки, камни и земля,
   И ни единой хлебной крошки.
   И, хохолком тревожно шевеля,
   Она, волнуясь, за угол зашла.
   В бараке дверь полуоткрыта.
   В глухой тоске надежды скрытой
   Она глядит из-за угла.
   Шагают люди. Небо дождик сеет.
   Она трепещет, а войти не смеет.
   И вот, раскинувши куриными мозгами.
                  Она решает так:
                   "Что это за барак?
   Ведь чем-то вкусным пахнет за дверями,
   Мне даже этот запах мил.
   Давно меня хозяин не кормил.
   А там, о Боже, всюду крошки хлеба
   Разбросаны заботливой рукой!
   Наверно праведное небо
   В награду шлет за голод мой".
   Так рассудив, она идет поспешно
   В чужое помещенье (кто не грешен!),
   А на дверях плакат (ужасный вид!)
   Без всяких рассуждений и уклонов
                  Гласит:
                   "Здесь куры вне закона"!
   Но курица его не понимает:
   Арабка, ведь, по-русски не читает.
                  И вот
                  Она в столовый зал идет.
                  Оглядывается -- никого, пустынно,
                  Она -- на стол, большой и длинный,
   Там крошки хлеба, макароны, рис,
   Листок капусты через край повис,
   Тарелки, баки, книги, чертежи,
   Листы бумаг, карандаши,
   Тетрадь с французскими словами,
   Табак, погоны с галунами,
   И страшный физики чертеж...
                  Да что! Всего не перечтешь!
   У курицы рябой -- веселый пир.
                  И вот, предавшись наслажденью,
                  Она кудахчет в умиленье.
                  И забывает целый мир...
   А в это время перешел порог
   Седой полковник Контрокуров,
   И посмотрел он яростно и хмуро.
   А курица со всех коротких ног
   Пустилась отступать, рассыпала табак,
   Кричит, несчастная, на весь барак;
   Разорвала тетрадь, тарелку уронила,
   Совсем уж выбилась из сил,
   Едва не выбила окошка,
   Забыла в панике про сладкий рис и крошки,
   Порхает через весь столовый зал.
   Полковник, между тем, такую речь держал:
                   "Мадмуазель! Какой позор!
                  Вы забрались сюда, как мелкий вор.
                  Как вы могли зайти в чужое помещенье?
                  Ведь это преступленье!
                  Так потерять и нравственность, и стыд.
                  Ай, ай, какой ужасный вид!
                  Так низко пасть, утратить совесть,
                  Все опрокидывать, сорить...
                  Печальна будет ваша повесть,
                  И я вас не могу простить.
   Да, наконец, ведь здесь -- священный храм.
   Молитвенным должно быть настроен
   О, тяжко, тяжко- ваше прегрешенье!
   Оно во веки не проститься вам.
   Какой позор, о Боже мой!
   Все потеряли отдых, сон, покой.
   В осадном положении Сфаят.
                  А кто же виноват?
                  Не могут воспитать скотов!
                  Я сам бы, кажется, готов
                  Заняться вашим воспитаньем.
   Я счет утратил всем моим страданьям.
   Но больше всех, конечно, виноват
                  Сфаятский комендант.
                  Он должен доказать, что есть
   У нас и доблесть, и мундир, и воинская честь.
   Так распустить Сфаят! Утратить дисциплину!
                  Он мог бы повлиять на ум куриный,
                  Он должен запретит, он должен приказать
                  И, наконец, арестовать"...
   А между тем, за дверью курофобы
   Столпились шумною толпой;
   Пришли кадеты с песней боевой.
                  А курица уже неслась галопом...
   Начался бой. Летели камни, палки
                  Во след бессовестной нахалке...
   Тут вождь остановился и сказал:
   "Мы победили, и столовый зал
   Очищен от врагов. Поход увенчан славой.
   А чтобы не было и впредь такого повторенья
   Я требую: по воинским уставам
   Ее убить на месте преступленья"!
                  Его слова (блаженная пора!)
                  Покрыло громкое ура...
   До вечера шумели и кричали,
   И только перья в воздухе летали.
   
   В конце концов, пришлось вмешаться самому адмиралу, который оказался рьяным курофобом. Через несколько дней был выпущен приказ, который является очень характерным -- тому юмористическому тону, к которому любил прибегать иногда адмирал.

Приказ

   по Морскому Корпусу. Форт "Джебель Кебиръ": Февраля 2 дня 1924 года No 22 Комендант лагеря Сфаята подал мне нижеследующий рапорт:
   "Ко мне, как к коменданту лагеря Сфаят со стороны некоторых жителей лагеря, имеющих домашнюю птицу, поступают жалобы на то, что в лагере идет безнаказанное избиение птицы, при чем это делается липами, не имеющими собственного хозяйства, затем этот заразительный пример передается и кадетам, и даже сейчас на дверях столового зала сделано мелом объявление о том, что куры в столовом зале -- вне закона, и нарисованы две кости крест на крест. Находя такую расправу с частной собственностью явлением совершенно ненормальным и грозящим крупными нежелательными недоразумениями, прошу, Ваше Превосходительство, ограничить таковую своевольную расправу с частной собственностью также денежным штрафом, подобно тому, как брался штраф уже с жителей за убытки, принесенные их птицей.

Капитан 2 ранга" (подпись).

   Из этого рапорта я усматриваю, что комендант лагеря, вместо того, чтобы стоять на точке зрение общественной пользы и порядка, стал полностью на точку зрения владельцев необозримых стад всякой скотины, расплодившихся в Сфаяте, и при том еще на защиту своей точки зрения притягивают за уши принцип святости частной собственности. Считаю необходимым разобраться в этом вопросе подробно и раз навсегда.
   Владельцы кур, уток и прочей скотины у меня разрешения не спрашивали на разведение домашней птицы в Сфаяте. Следовательно, они развели ее на свой страх и риск. Если бы у меня было спрошено разрешение держать в Сфаяте кур, уток, гусей и пр., то я непременно поставил бы условием, чтобы животные эти содержались за соответствующими заграждениями, в клетках или на привязях, чтобы не причинят неудобства другим жителям Сфаята.
   Вспоминаю историю нашего поселения в Сфаяте. Мы сильно бедствовали, паек был недостаточный. Думалось, что дамы, имеющие ребят, заведя две-три курицы, будут в состоянии подкормить своих ребят. По нашему всегдашнему благодушию, мы с терпимостью относились к десятку кур, шлющихся по Сфаяту, тем более, что при их малом числе особенного беспокойства от них не было.
   Не то совершенно теперь. Полтора десятка кур и цыплят обратились в сотни. Совершенно посторонние корпусу лица, под фирмой служащих в корпусе, занялись промышленным разведением домашней птицы.
   Прибыв в Сфаят в крайней бедности с коробками и баночками от консервов вместо посуды для еды и питья, мы постепенно эволюционируем -- стараемся сделать нашу жизнь культурнее. Заводим себе общие столовые для еды, заводим постепенно посуду, скатерти и пр., но стада кур и угон приводят стремление к нулю. Столы в столовой зачастую покрыты пятнами от куриного гуано, скамейки -- также, и не редкость видеть воспитанника с пятнами гуано на брюках; даже в церкви, в столовой, даже на месте, где собирается алтарь, бывают следы пребывание кур и, становясь на колени, во время молитвы, необходимо остерегаться, чтобы не попасть коленом в следы пребывания кур. В кают-кампании куры бродят по столу, по скатерти, бьют посуду, оставляя всюду свои следы. Невозможно приоткрыть дверь или окно, чтобы проветрить комнату, или чтобы впустить луч для просушки ее, чтобы через щель не забрались куры и не оставили в комнате следы своего пребывания. К сожалению, следы пребывание кур подмывать, подтирать приходится не собственникам домашней птицы, а собственникам комнат. Полиция, окрестные арабы пристают постоянно с жалобами о выедании этими стадами птицы посевов. Не говоря уже о шум и гомоне, при котором человеку занимающемуся невозможно сосредоточить на чем-нибудь внимание, а больному -- спокойно уснуть. Вот примерно картина настоящего положение вещей. Факты появление карикатур на дверях столовой, беганье чинов генеральского и полковничьего звания с палками за курами, чтобы отогнать их от дверей в свои комнаты, я считаю началом совершенно естественного, пока теоретического, протеста против бесцеремонности собственников домашней птицы, не стесняющихся ради своих меркантильных расчетов портить жизнь всем остальным жителям Сфаята. Наступает весна, стада домашней скотины будут плодиться и размножаться, но невероятно, что стада эти удесятерятся и покроют живым слоем всю площадь Сфаята. Полагаю, что к этому времени люди, выведенные из терпения этой египетской казнью, могут от теоретических протестов перейти к активным действиям и "бессознательное избиение" птицы, представляющейся лишь пока метафорой в рапорте коменданта (так как знаю лишь один факт убийства курицы копытом лошади, но и то при защите священного права собственности овса от расхищения курицами), может обратиться из метафоры в действительность.
   Считаю своевременным вступиться в это дело; понимая, что в один день невозможно ликвидировать то, что нарощено в три года, даю срок для ликвидации до марта месяца. С 15 марта воспрещаю совершенно нахождение в Сфаяте беспризорных домашних животных.
   В прочтении этого приказа расписаться собственникам домашней птицы.

Вице-адмирал (подпись).
Верно: Адъютант Морского Корпуса (подпись).

   Так эта эпопея и кончилась. Кур большею частью продали арабам.

* * *

   Утро. День будет жаркий. Мухи колотятся в железную сетку.
   Голос "дедушки" под окном:
   -- Идем сегодня к итальянцу?
   Предприятие это заманчивое. Правда, оно сопряжено с некоторым расходом, но за то и удовольствия много. На нижнем шоссе, если спускаться от Надора к Бизерте, среди раскинувшихся виноградников издали видна широкая терраса, покрытая вьющеюся зеленью. Это небольшой ресторанчик, где хозяин-итальянец угощает превосходным вином из своих виноградников. -- душистым и густым, как сироп. У этого итальянца русскими много было оставлено франков и рассказано всяких историй.
   Одна дорога туда чего стоит! Пройдя мимо лагеря, в котором живут французские офицерские семьи, вступаешь в ущелье, откуда одна дорога идет в форт Эн-Эч, а другая зигзагами спускается к Бизерте. Картиной нельзя насмотреться. Обрывистые си алы, взорванные каменоломни с гладкими словно полированными отвесными срезами, зеленые квадраты виноградников и хлебов внизу, в доливе, в туманной дали Бизерта, справа блестит канал, а прямо -- хочется его все вобрать в себя -- синее море. Оно далеко, его как в кинематографе, не слышно, но видно, как оно курчавится и ценится у берегов.
   К итальянцу мы спускаемся "по способности", иногда прямо, по кручи протоптанной тропинки. Входим па террасу, выбираем столик и некоторое время молчим. У "деда" больное сердце -- он тяжело дышит, вытирает шею платком и подставляет голову мягкому ветру с моря.
   У итальянца "дед" всегда веселый. Он добродушен с мужчинами, и чрезвычайно любезен с дамами, и при расплате строго настаивает, чтобы дамы в доходах не участвовали.
   Приходили мы сюда сытыми и только пили. Мускат крепкий и приторный (много его не выпьешь) делал свое дело... Обратный путь был тяжел и медлителен. "Дед" все время останавливается и хватается за сердце. Большая удача, если удастся подцепить проезжающего извозчика. Тогда "дед" опять приходил в благодушное настроение, и мы шажком поднимались по крутой дороге под звуки бубенчика, покрикивание араба и уславливались о вечернем винте, в библиотеке, в его кабинке.
   Сначала библиотека помещалась в простом, сарае с земляным полом. Сарай был сделан на живую нитку. Во время ветров его продувало насквозь, а в дожди проливало так, что подмокали, и книги, и бумаги. Чинили сарай постоянно, проконопачивали, цементировали пол, создавая внутри из одеял и брезента удобную для жилья кабинку, непроницаемую для стихий. "Дед" умел свое жилье устроить хозяйственно, и когда бывало зайдешь к нему посидеть в дождливый и холодный вечер, то "дед" посадит в теплый уголок, зажжет примус, согреет вина, и мы примемся за разговоры. В беженстве воспоминание же всегда растравляют душу, а часто примиряют с жизнью. "Дед" был приятным собеседником, он много видел людей, наблюдал и судил не по шаблону, без заранее заготовленного штампа, поэтому говорить с ним всегда было интересно. За долгие вечера я узнал его жизнь, службу и его самого. Основное, что ему было свойственно -- это деятельность. Так просто, без дела его невозможно было представить. Чувствуя старость и болезнь, он боялся быть в тягость другим. Иногда мысли его принимали идиллический оттенок. По завершении всего земного и суетного ему хотелось возвратиться к себе, в родную Елабугу, где он окончил реальное училище, и зажить в маленьком домике, в уездной лесной глуши, среди запахов бора и земляники...
   Вечерами мы иногда любили повинтить. "Дед" быль великолепный винтер -- в этом отношении он вместе с ген. З. мог считаться профессором. Больше всего он любил закрытый винт вчетвером, но часто играл и вдвоем с своим неизменным партнером, генералом З--ным. Играл "дед" истово, почвенно, как будто впитал в себя школу целых поколений. Разбирая казусы, он мог привести "историческую" справку, вспомнить о том, как четверть века назад, в Самаре, играя с моим отцом в клубе, какой-нибудь NN, при бескозырной игре, не оставил передачу на туза и проч. Играя, он приговаривал: "червь, снедающий плоть человеческую", "славны бубны за горами", "туз и в Цареграде туз", "думай, думай, Мойша, но не спи" и т. д. Своенравный характер его проявлялся и здесь. Если ему не везло, или его партнер делал ошибки, "дед" делался раздражительным, иногда невыносимым, возмущался, хлопал картами о стол и казался совершенно убитым. Но при первой удаче оживлялся и веселел. Думал он в карты долго, взвешивая в уме и примеряя всевозможные комбинации, играл по-стариковски, с подсиживанием и не прощал формальных промахов, неукоснительно присчитывая штрафные взятки. Последний в его жизни "малый шлем" мы сыграли с ним в одной партии...
   На другой день в страшную жару он отправился в Бизерту в баню.
   -- Не ходите "дедушка", умрете, -- кричали ему в Сфаяте.
   Но "дед" пошел, веселый и живой, шутил в бане и обещался придти в кафе, где его должен был ждать его спутник, Ив. Вл. Д. "Дед" пришел в кафе, еле переводя дух, хватаясь за сердце. Он терял сознание. Его положили на диван и, побежали за доктором, за лекарством в аптеку. Прошло много времени. "Дед" лежал еще живой, но, как мертвый -- мухи свободно ползали по его лицу. Собрав последние силы, он передал подошедшему к нему Д-кому распоряжение о деньгах -- сыну...
   Спокойный и строгий он лежал в госпитальной часовне, памятной нам всем по печальным воспоминаниям. Горели длинные и узкие католические свечи... На дворе строились кадеты. Под звуки траурного марша полковника Куфтина понесли в русский уголок кладбища. Я бросил цветы в его могилу и грустно смотрел, как они покрывались сухой и жесткой землей чужой страны...

------------------------------------------------------------------------------

   Источник текста: Сфаят. Очерки из жизни Морского Корпуса в Африке / Н. Н. Кнорринг. -- Париж, 1935. -- 210 с.; (Библиотека "Иллюстрированной Россіи");
   
   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru