Кнорринг Николай Николаевич
Церковь

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Н. Н. Кнорринг.
Церковь

Памяти о. Георгия Спасского

   Впервые это было на "Алексееве"... Грузный, грязный, завшивевший, он медленно уходил от родных берегов, слабо управляясь при малом ходе и кружась в море. Оставшаяся земля была черной и безмолвной -- только мигали огни и небо полосовалось отблесками зловещих пожаров; мятежная земля -- она не знала покою: ночью -- тревога ожиданья жуткого дня-загадки, а днем -- надо бежать, узнавать, смотреть, искать. С севера шла волна, силу разрушенья которой все ждали, но не могли предотвратить. Кажется, легче броситься вниз головой, в воду, в пропасть, не дожидаясь, когда взмоется эта волна и разнесет, как щепки...
   А мы на палубе огромного корабля обрели твердую землю. Мы не знали, в каком состоянии находился он в смысле хода и огня, но у нас был свой глазомер -- пусть не все башни послушны своему механизму, но броня непроницаема, палуба черна от угля и весь корабль дрожит, труба дымит, тенькают звонки, машина работает...
   Днем люди читали газеты, передавали новости, судили, рядили, заряжались местью, бегали с чайниками за горячей водой, устраивались на ночлег, ссорились из-за коек и все делали особенно энергично и настойчиво, как будто бы этой суетливостью хотели заглушить и задавить то, что исходило из глаз, когда человек замолкал, задумывался, устремлял куда-то глаза, и вдруг рука делала не то движение, ложка не попадала в стакан, ноги делали лишние шаги...
   К вечеру устроились, разложились, распаковались, внешне успокоились. Каждый нашел себе место на ночь... Понемногу стихал человечий шум. Меньше беготни по палубе. Слышнее всплески моря... За винтом вода светилась...
   И вот тут пришло ужасное и невыносимое... Тяжесть собственного освобождения, ощущение жизни, которой ничто не угрожает, но пустой: ее не заполнишь мелочами, ни разговорами о макаронах к ужину, ни партией в шахматы в кают-компании... Только бы не думать. Уснуть бы, да негде. Ветер пробирается к лежачему. Холодно... Сажусь среди гор консервных коробок. Дремлю, кутаясь в меховой воротник. Ночью то и дело приходят люди и, крадучись, растаскивают коробки... А нельзя не думать... Впереди -- теплые моря, невиданные страны. О них мечтаешь, и краски яркие солнечные, веселые... но холодные, плоские, -- настоящая олеография, пошлая, гладкая поверхность... А заглянешь назад, там все теплота, запах и жизнь -- об этом прошлом можно горевать, тосковать, рвать волосы при этом, не дыша сжимая зубы, -- но не мечтать о нем -- прошлое с будущим не свяжешь... Думы -- отрава... Их не было там, на берегу, когда были опасности и нередко смерть смотрела в глаза, но рядом были заботы, борьба, напряжение собственного выбора, движение... А здесь -- бесполезная безопасность, сознание, что тебя везут и захватывающая полная беспомощность...
   ...На баке, недалеко от гальюна, сбоку, в невзрачном месте -- церковь. Маленькая, как будто недоделанная, с росписью. Всенощная или какое другое богослужение -- не помню. Электрические лампы. Служит еп. Вениамин со стареньким священником, красиво и просто. Архиерейское облачение слишком пышно для этой церкви. Поет хорь нестройно и невнятно -- большинство певчих не знает слов... Церковь полна разношерстной толпой -- и женщины, и мужчины. Зеленые шинели и френчи. Все идет не хитро, по-походному, наспех, как тележка по кочкам скачет, но... так хочется молиться, так жадно вслушиваешься в обрывки слов, и как эти слова -- "о недугующих и страждущих", "миром Господу помолимся", "Пресвятая Богородица, спаси нас" -- волнуют, перехватывают горло, слезы текут ручьями и не стыдно их...

* * *

   Стоим на рейде в Бизерте. "Кронштадт" набит битком. Виден город с предместьями, загородными виллами. Сидим в карантине, узники, невольники... Декабрь, а солнце светит, как летом, синеет море и, вместо снега, яркая зелен блестит. На "Кронштадте" -- встретили Рождество. И когда в корабельной церкви, у всенощной, запели: "Рождество твое, Христе Боже наш!", то у всех замигали ресницы и захватило дух. Нашу страну вспомнили, детство, славильщиков... И все это покрыто искристым снегом! Он везде -- и в полях, на деревьях, и на открытках, и па ангелочках в магазинных окнах, все Рождество -- в снегу. Северный, ледяной праздник, когда огни горят на елках, среди огромных сугробов. Кажется, что здесь, в зимнюю стужу Христос родился. Было холодно, вызвездело, потрескивал мороз, от овец шел пар... "Слава в вышних Богу"!..
   Наконец, пришел наш черед. Объявили, что свезут на берег. Посадили на катер, повезли в Ферривилль, спустили на землю, погнали в баню, в госпитальные бараки. Одели, согрели, накормили. Иди, куда, велят, ешь, что дают. "Мы, как осенние листья", -- сказал о. Георгий на молебне, на госпитальном дворе, среди непривычных зданий, перед отъездом в Джебель-Кебир. Когда мы пели наши печальные церковные песни, в окна смотрели на нас бородатые французы-офицеры, внимательно рассматривая, будто стараясь разгадать наши молитвы...
   Церковь сделалась составною частью Морского корпуса, и церковная жизнь вошла существенным элементом в наш русский африканский быт. К ней привыкли и с ней свыклись все, не только одни православные. Вспоминая наши многочисленные церковные службы, можно сказать с уверенностью, что церковь вносила какую-то умиротворяющую регулярность в наш годовой служебный обиход, объединяла, давала много сладких минуть своим утешением и красотой.
   Наша церковь строилась общими усилиями. В глубине темного коридора, под земляным валом, в самом дальнем каземате, слабо освещаемом узкими амбразурами окон. Иконостас был взят с эскадры. Плащаница, венцы, хоругви, иконы делались местными художниками. Ризы и церковные облачение шили дамы. Каждое новое достижение в этом отношении было предметом общего внимание и составляло гордость всех. На праздниках ходили в поля за зеленью и цветами... У правого клироса, в особом киоте, стояла наша местная икона Богородицы "Радость странным"; она была написана в Сфаяте и являлась религиозным символом утешение странников. Пред ней всегда горела лампадка...
   Хор был предметом особого внимание. В своей организации он пережил несколько стадий, пока, наконец, не попал в руки одного одаренного регента, который и поставил его на прочную высоту. Оказалась и нотная библиотека, подобранная с большим вкусом, и любители церковного пения могли услышать здесь, помимо старых напевов, и итальянщину, в роде "покаяния" Веделя, и высокую и глубокую музыку Гречанинова, Архангельского, Чеснокова и др. Спевки происходили у всех на глазах, в их закулисную сторону заглядывали и мы, и смеялись, когда неопытная певчая задавала регенту вопрос. "А какую мы завтра будем петь иже херувимскую?"... Регент старался дисциплинировать хор и новичкам сообщить известные профессиональные качества. -- Господа, будьте внимательны, -- стучал он своим закорузлым пальцем по столу. -- "И сущим во гробех живо-от даровав". Помните: на "живо-о-от" два удара. А вы торопитесь...

* * *

   Веруете ли вы? Это первый вопрос "человеку о церкви. С "верую" начинаются и многие молитвы. Мне всегда казалось, что на этот, будто непременный, вопрос -- трудно ответить. Легко сказать -- "верую" разом, огульно, наперед, лишь бы отказаться от цепких вопросов, чтобы не думать, не рассуждать, не мучиться. Страшное слово: ведь догматическая сторона всякой религии -- уже философия, имеющая свою историю в прошлом и свое развитие в будущем. По чистой совести -- не знаю, верю ли я во все то, что исповедаю механически, чужими словами, потому что в некоторых случаях своих слов нет "Помоги моему неверию, Господи!.." Но на вопрос, религиозен ли я всегда отвечу утвердительно, и по-моему, с этого ответа начинается церковь... Грешу ли я и кощунствую, но я Бога в себе чувствую непрестанно и люблю Его, и когда думаю о Нем, то как будто вдумываюсь в себя. Я не скрою, что ощущение Его мне дороже Его постижение. Я особенно явственно слышу Бога в музыке, этом исключительном из искусств. Вот почему для меня музыка не развлечение, не удовольствие в обычном, иногда совершенно пошлом, смысле. Она для меня культ. Вот почему я совершенно не представляю, как можно слушать, напр., квартет Бетховена или симфонию Чайковского и лущить семечки или разговаривать с соседом одновременно, как нельзя этого представить себе в церкви. Для меня концертный зал -- храм, место молитвы и очищение.
   Я люблю молиться. Люблю чувствовать Бога в церкви, в привычном с детства полумраке куполов, мерцании свечей и во всем церковно-календарном, обиходе, невыразимой красоте церковного богослужение, люблю ее внешнюю сторону, украшенную: ведь церковь -- храм, театр, подмостки, амвон -- концертная эстрада, где разыгрывается мистерия, литургия...
   Эта украшенность церкви была у нас в Африке. Хорошо служил о. Георгий, красиво и чинно. Может быть, его манера читать молитвы, делать возгласы и проч. где-нибудь в Москве, в XVII веке, вызвала бы осуждение, но наше время сильно отошло от канонов Московской Руси, оно требует и в богослужении новых форм. Что если бы во времена Никона попробовали в Успенском соборе спеть "Верую" Чайковского!!. Что бы там поднялось!.. Хорошо служил о. Георгий и хорошо говорил проповеди. Едва ли не самое важное в речах церковных ораторов -- чувство меры и стройности построения. Если по части последнего существуют хрии, то что касается первого, -- обычный грех -- расплывчатость, вода. У о. Георгие не было воды, оттого, может быть, и проповеди его не утомляли, а производили сильное впечатление. Много их сказал за это время о. Георгий, между прочим, целый курс по истории церковных канонов, а также комментарий к службам. Для большинства это было совсем ново, приближало к богослужению и делало службу особенно осмысленной...
   Многим только в Сфаяте пришлось ознакомиться со всеми подробностями церковного богослужения, с духовным музыкальным репертуаром, а также ощутить всю специфическую прелесть праздников. В христианских праздниках есть нечто радостное и очищающее -- мы их любим с детства. Они встречаются церковной службой, и эти минуты стояние в церкви и успокаивают нервы, и отвлекают от будничной прозы. Вспомнить только несравненную по красоте, драматизму и по воспитательной подготовке Страстную неделю. Медленный звон большого колокола. Продолжительное и монотонное чтение в церкви, поклонные молитвы, наивная, обруселая мелодия "Да исправится" и проч. А какой торжественный момент, когда на всенощной перед раскрытыми царскими вратами раздается вдруг громкое и потрясающее: "Чертог твой, Спасе, вижу я украшенный!.." А служба в Великий Четверг... Слово за словом проходит трагедия Голгофы. Нужно здесь хорошо и внятно читать евангелия. В первом раскрывается вся философия этого момента, затем проходят картины и тайны этой ночи в Гефсиманском саду, и колокол мерно отсчитывает время, близящееся к развязке...
   Гулким коридором мы идем к выходу через рев. В ворота форта светятся звезды и огни Бизерты. Ночь темная. Когда бывает ветер, то он отчаянным сквозняком тушит наши свечи, тогда надежда только на фонарик; а в тихую ночь наши огоньки тянутся по всему склону до самого Сфаята, и в этом медленном и осторожном движении идущих с церковной службы людей, у которых в ушах еще звучит трогательный напев: "слава долготерпению твоему, Господи", и которые все внимание сосредоточили на том, чтобы защитить этот слабый огонек оттуда и донести его бережно домой -- есть высокая прелесть...
   Пасхальная ночь. Поднимаемся в высоту, по красивейшей дороге. Знакомые виды на канал с огнями судов, иногда по ту сторону канала, на перевалах к Тунису, видны одинокие костры... Резкий поворот налево -- и на валу форта горит крест. Он далеко виден на черном фоне неба. Пахнет травами, свежими ёлками и морем...
   Очень красивы были крестные ходы. Обходили весь форт по излучинам широкого, глубокого, камнем обложенного рва. При выходе из внутреннего двора стоять кадеты с оркестром. Ров освещался плошками, факелами, облитыми керосином; тени переплетались по стенам, линии ложились резко на темноте -- картина фантастическая... Подходим к воротам, хор входить под каменные своды и сильнее звучат голоса. Иконы останавливаются у входа в церковь. Начинается изумительный момент: реплики священника, которого перебивает хор -- "Да воскреснет Бог... и расточатся врази его... да бегут от лица его все ненавидящие его... яко тает воск от лица огня..." Долгожданное "Христос Воскрес" подхватывается хором и как бегающие волны раздаются его всплески, неудержимые, захлебывающиеся, и так во все время этой, дивной по красоте и неистовству ликование, заутрени, и когда среди сплошной пляски, цветов, слов, звуков раздается приветственное: "Христос Воскрес", то нельзя себе представить, чтобы! в это время можно было промолчать в ответ...
   Возвращались мы из церкви длинной вереницей, обгоняя друг друга, чуть-чуть усталые, но бодрые и веселые.
   Так, в нашем русском уголке в Африке церковь врастала в быт. С ней были связаны и наши радости, она же утешала нас, когда видела наши слезы. Вот почему, когда мы вспоминаем нашу Африку, мы вспоминаем и темный коридор и большую комнату с узкими амбразурами. Там, над алтарем, был нарисован голубь. Церковь разобрали, иконостас сложили, а голубь остался... Может быть, он цел и до сих пор...

-------------------------------------------------------------------------------

   Источник текста: Сфаят. Очерки из жизни Морского Корпуса в Африке / Н. Н. Кнорринг. -- Париж, 1935. -- 210 с.; (Библиотека "Иллюстрированной Россіи");
   
   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru