Кнорринг Николай Николаевич
Похороны Алгебры

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:

Николай Кнорринг.
Похороны Алгебры

   Она умирала медленно...
   Дни ее были сочтены, и можно было сказать с уверенностью, в какой день, даже приблизительно час, она окончить свое существование. В последнее время все население Морского Корпуса было занято судьбою близкой покойницы. Особенно выпускные кадеты были озабочены: их мысли были охвачены ею, как бы сжились с нею. Сколько раз, при тусклом освещении казематов Джебель-Кебира, в гулких коридорах форта бродили задумчивые фигуры в форменках с синими воротниками и тщательно, страницу за страницей, перебирали в памяти бесконечные формулы, доказательства и в особенности, неприятные по своей сложности и новизне, добавление, взятые из практики французской школы. Еще один день и ночь последней агонии и можно будет в торжественной церемонии воздать покойнице за науку, за десятки исписанных тетрадей, за истрепанные листы литографированных лекций-курсов, напечатанных тут же в корпусе, за длинный ряд неудовлетворительных отметок и, как неизбежное последствие оного, -- неисчислимый ряд часов, простоянных под винтовкой и просиженных в карцере... Да, строга была старушка, особенно, когда за нее принимался преподаватель, до самозабвение влюбленный в умирающую. Он: готов был говорить о ней, хоть до утра, сь кем угодно и где угодно. Встретит кадета, идущего в отпуск, слово за слово, дойдет дело до каких-нибудь функций, -- и до свиданья отпуск: мелкими шажками будут ходить оба, один говорить,, другой почтительно слушать, прибегая при случае к цифровым иллюстрациям на стенах бараков, на песке дорожки, на мясистых листах агавы...
   Последняя ночь особенно тяжела и мучительна. Днем жгучее африканское солнце заставляет оставаться в мрачных классах-казематах форта, где прохладно, как в погребе, но за то душной ночью приходится сидеть там же, группами, около коптящих ламп или черных досок из линолеума, на которых пестрят формулы, такие знакомые, въедливые, что, казалось, не было часа в жизни, несплетенного с бесконечными цифрами, которые складываются на доске в символические, футуристические фигуры, имеющие бездонный смысл и связанные часто с тяжелыми душевными переживаниями... Бесконечно малая величина... даже представить себе нельзя, насколько малая... Два курьера... почему то- они всегда едут навстречу друг другу -- А эти родственники близкой покойницы!.. Ньютон (его звали, кажется, Бином) Эйлер, Бернулли. Они представлялись такими же, как учитель математики, только, должно быть, в большем размере -- бесконечная величина... периодическая... со знаком интеграла...
   Температура больной все повышалась. В разных местах форта, на больших листах, вырванных из тетрадок, в громадных цифрах несколько раз в день выставлялись бюллетени: теперь температура дошла до сорока. В последние дни говорили на форту шепотом; еле слышно, при нарочитой тишине класса, рапортовал дежурный по роте вошедшему преподавателю, и похоронно-мрачно звучало "здравия желаем", произносимое вполголоса.
   Наконец, утром, в- восемь часов плакат у входа в форт, у самой будки, где стоит дежурный по корпусу, возвестил, что положение больной безнадежно -- агония началась. Экзамен происходит в конце коридора, в большом каземате, где все было пропитано анализом, функциями, логарифмами, секторами -- воспоминаниями об умирающей, -- формулы на разбросанных шпаргалках, на железных столах, взятых с кораблей, даже стены тщательно, как арабской вязью, были покрыты формулами...
   Около семи часов вечера у роковой доски стоял последний кадет. Он еле дышал, быстро писал на доске, стирал все, что писал, и что-то говорил. Из ассистентов -- кто сидел, кто стоял, кто тихо переминался с ноги на ногу. Все они воспаленными глазами, тяжело дыша, смотрели на незадачливого кадета, и, кажется, вот-вот бросятся и растерзают и кадета, и экзаменатора, который никак не может добиться сакраментального "что и требуется доказать". Наконец, преподаватель с решительным видом подошел к доске, и, словно собираясь ударить, велел что-то стереть и писать снова, и хотя написано было вновь то же самое, но уже почти не глядя на доску раздалось громкое: "Ну! Слава Богу!! Довольно. Идите". И это "довольно" повторилось, как эхо, в разных местах подземных переходов, облегченно перекинулось на двор, на валы, где стояли кучками кадеты, глядя на блестевшее вдали лазурное море...
   -- Алгебра умерла! -- торжественно провозгласил последний из отвечавших кадет, который по традиции должен был на похоронах представлять ее мужа. В коридорах уже все было готово к выносу покойной. Вскоре тело Алгебры, довольно потрепанное, было помещено в ящик, куда были положены тетрадки, записки и прочие реликвии, связанные с нею. Ящик, поставленный на маленькую шаретку, под скорбные звуки марша проследовал в злачные места, где и должен был оставаться до ночи.

* * *

   Весь этот день, и особенно вечер, и форт, и Сфа- ят жили странной и необычайною жизнью. Пекло африканское солнце, звонили к обеду и ужину, играли в винт в библиотеке, ходили гулять с собаками, тренькали "Фетину" на разбитом пианино в кают-кампании. Но и мало наблюдательный глаз мог заметить, что то- и дело возбужденно снуют кадеты, собираются в кучки с видом заговорщиков и, передавая один другому, с непривычной торопливостью уносят на форт тщательно укутанные узлы и свертки.
   Похороны имеют свой, годами выработанный, ритуал. У гардемарин, хоронящих "альманах", он, что называется, с большим перцем, у кадетов -- поскромнее, но это -- интимное таинство, с бесконечными вариациями, вся привлекательность которого заключается вы том, что оно устраивается втайне от начальства... Какая спешная мобилизация костюмов, и мужских и женских, париков, усов, грима, цветных бумажек происходит к этому времени на всей территории корпуса. Роли намечены заранее: тут принимается во внимание и рост и особенности речи. Некоторые вещи даются просто, сочувствующими, под секретом, за то некоторые приходится доставать с огромным риском. Большое затруднение составило достать осла Гришку и козу Бяшку, которые стояли в конюшне под замком; они должны были фигурировать на похоронах: первый -- везти траурную колесницу, вторая, как необходимый атрибут кап. 2 ранга Сорокина, для которого уход за козой составлял одну из его первейших домашних обязанностей: с нею он и должен был присутствовать на церемонии.
   Незаметно, вслед за короткими сумерками, подкралась ночь, тихая, душная, звездная. Запахло цветами, неясным соком трав, влажной гнилью из нижнего колодца; тянуло со стороны шоссе пыльцой от овечьего стада, к нему примешивался приторный запах оливкового масла и дымок от костров с соседней арабской деревни. Маслиновые рощи слились в один темный кусок и казались сплошным огромным лесом. Темнота заглушила дневные шумы, жизнь ушла с улиц, засветились в бараках огни. Уже адао- тамт давно разнес почту, уже полковник прошел с камбуза, попыхивая папироской. Шоссе опустело и резкие крики -- "эрри" -- арабов, понукавших ослов, становились слышными издалека. Сфаять засыпал. Вдали горели яркие огни Феривилля, Пешери, судов в канале. За озером мигали маяки. Далекие земные огни смешались с небесными -- звезды ярко блестели, и от Венеры ложились тени по бледному шоссе. Замерла дорога на форт, ползущая змеей, то ныряя в долинку, ТО выбрасываясь наверх, на склоны разорванных скал. Среди груд камней сосны, чуткие к самому легкому ветру, тихо свистели, словно дышали...
   Вдруг откуда-то с гор, близко ли, далеко ли, раздался неожиданный и отчаянный крик козы. Через минуту он повторился еще и еще и стал наполнять тишину ночи мучительной тревогой. Все дремало в душной ночи, а коза кричала напряженно, настойчиво, словно желая разбудить и маслины, и пыльные кактусы, и звезды. И кто услышал этот крик, то заглушаемый, то короткий, то вновь длительный и настойчивый, тот уже не мог спать и невольно вслушивался в ночь.
   Выскочила сова из дупла маслины и ее зловещий свист прорезал воздух ночи...
   -- Саша! Саша! Вставай!-- раздался высокий голос, женщины, колотившей в дверь барака.-- Кадеты, идиоты, Бяшку увели! Иди, скорей!..
   -- Что? Что такое? -- послышался заспанный голос, потом торопливый и бессвязный спор, гневные окрики, и через несколько минуть кавторанг Сорокин, без фуражки, которую он не мог найти в суматохе, спотыкаясь о камни, торопливо поднимался по крутой тропинке к форту. Всю дорогу он ругался вслух, поминая, что "бабы" все путают, мешают не только спать, но и жить и т. д. За поворотом, почти у входа в самый форт, когда Сорокины засмотрелся на блестевшую россыпь огней Бизерты и миганье островного маяка, он увидел обгонявшего его генерала, начальника строевой части.
   -- А, ваше превосходительство! -- обратился он к тому и начал, задыхаясь, рассказывать о приключении, которое привело его на форт в столь необычное время.
   Генерал, несколько горбясь по обыкновению и нахлобучив фуражку, как можно глубже, поддакивал неопределенными звуками, стараясь держаться немного сзади и уклоняясь от резкого светового луча, идущего через! ворота форта от факелов, горящих во дворе. В самых воротах, около будки часового, на которой был прибит большой плакат с приказом по корпусу о смерти Алгебры, к Сорокину подскочил один из кадетов и совсем неожиданно хлопнул, его по загривку:
   -- Ну, и ловко же брат, ты нарядился! Узнать нельзя!..
   И когда Сорокин выпучил сощуренные от непривычного света удивленные глаза и остановился, кадет вдруг круто повернулся и быстро исчез в темноту рва, что было всего неожиданнее, за ним шмыгнул и начальник строевой части, не соответствующей для генерала скоростью.
   Изумленный Сорокин обратился к кадетам, об ступившим его стеною, желая преградить ему доступ во двор; он старался успокоить кадет, извинялся и, путая от торопливости слова, просил "отдать ему жену, потому что коза дома беспокоится". Он застыл с раскрытым ртом, когда к нему подошел, ведя на веревке Бяшку, его двойник, капитан 2 ранга Сорокин в его собственном кителе, в его фуражке, которую он тщетно искал только что дома. Между двумя Сорокиными произошел недолгий разговор, причем оба они произносили ковда вместо когда, а кадеты кругом помирали со смеху...
   Идя домой с Бяшкой, Сорокин задумчиво улыбался. Его взбудоражило ослепившее его зрелище. Он вспомнил молодость, обширные залы Морского Корпуса на берегах Невы... так же "альманах" хоронили... Затем плаванье, когда он, тогда еще молодой мичман, был в той же Бизерте... Странно как то все... и он плохо спал эту ночь, чутко прислушиваясь к таинственным шумам ночи, и в дремоте ему слышались звуки горна и духовых инструментов с буханьем турецкого барабана.
   Барабань бухал истово и усердно и, под звуки похоронного марша оркестра, осел Гришка вез на шаретке, на которой он возил провизию из Бизерты, ящик с Алгеброй, около которой шел неутешный муж, человек неопределенного вида. Затем -- адмирал, директор корпуса, около- него мелкими шажками сутулился генерал, начальник строевой части, юлил юлой инспектор классов, на почтительном расстоянии шел чопорный адъютант, а там офицеры, преподаватели и... дамы.
   Здесь было вложено много остроумия, шаржа и наблюдательности. Непременным условием ритуала являлся почетный караул, причем единственное одеяние лиц, его составлявших, заключалось в танках и портупеях. Командовал караулом, высоким звонким тенором, ротный с длинными бакенбардами. В числе высоких гостей был маршал Петэн. Его появление во дворе форта, освещенного факелами, произвело на караульных солдат величайшее впечатление. Когда началась торжественная церемония и среди мундиров появилась прекрасно загримированная фигура мар- пиала, четыре солдата-сенегальца, ничего не понимающие, как полоумные выскочили из караулки с винтовками и отдали процессии воинские почести.
   Что было дальше, знают только участники этой церемонии, да крепкие стены и рвы Джебель-Кебира, да темная и теплая африканская ночь, пахнущая цветами, морем и керосиновою копотью от шипевших факелов...
   После торжественного сожжение и провозглашение традиционных анафем и многолетий, через пепел костра несколько раз прошел церемониальным маршем весь батальон, причем количество инструментов все уменьшалось и последнее прохождение происходило лишь под редкие кряканья геликона. А затем были поминки, много, очень много вина. Ловили Гришку, который, пользуясь тем, что его забыли, опрокинул шаретку и убежал, его ловили и дамы, неумело и непривычно подоткнувши платья...
   Уже стала разрежаться темнота и светлеть морская даль. Факелы потухли. По двору нетвердо проходили одиночные фигуры. На месте торжественной тризны, около больших жестяных баков, сидели с кружками черные, как ночь, солдаты-сенегальцы. Они по-прежнему ничего не понимали, но были бесконечно веселы.

-------------------------------------------------------------------------------

   Источник текста: Сфаят. Очерки из жизни Морского Корпуса в Африке / Н. Н. Кнорринг. -- Париж, 1935. -- 210 с.; (Библиотека "Иллюстрированной Россіи");
   
   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru