# О страстях ораторных

Яков Борисович Княжнин

СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ ЯКОВА КНЯЖНИНА.


ТОМЪ V.


Съ дозволенія Санктпетербургской Цензуры

МОСКВА,

Въ Губернской Типографіи у, А. Рѣшетникова,

1803 года.


## О СТРАСТЯХЪ ОРАТОРНЫХЪ.


Теперь приступимъ мы къ наиблистательнѣйшему украшенію, или лучше такъ сказать, къ душѣ краснорѣчія, безъ чего оно всегда слабо и болѣе мертво, нежели живо. На крыльяхъ же страстей возносится до небесъ, и ставъ посреди боговъ, оттолѣ двигая сердцами, правитъ смертными по волѣ своей.

Напрасно нѣкоторые метафизики слишкомъ строгіе восклицали противъ употребленія страстей. Аристотель противъ нихъ вооружаясь сказалъ, что смущая духъ страстями приводить къ истиннѣ, есть тоже, что кривить прямую черту. Однако люди инакими быть не могутъ, каковы они суть. Когда Филозофія отъ начала вѣка тщетно пекущаяся о томъ, чтобъ люди любили истинну только для нее самой и безъ всякой корысти, получитъ въ томъ успѣхъ; то краснорѣчіе тогда перестанетъ прибѣгать къ страстямъ. А доколѣ сіе сбудется, дотолѣ оно должно слѣдовать прежнему своему правилу, и въ защищеніе добродѣтели вооружить всѣ пружины въ человѣкѣ находящіяся я для утвержденія въ немъ оной, или для отмщенія за, нее.

Должно сказать, что страсти суть орудіе опасное, когда онѣ разсудкомъ не управляются; однако онѣ несравненно дѣйствительнѣе самаго разсудка, естьли онъ ихъ сопровождаетъ и имъ служитъ. Только посредствомъ однихъ страстей краснорѣчіе торжествуетъ и сердцами владѣетъ. Кто умѣетъ къ стати ихъ возбуждать, тотъ есть властитель умовъ и душъ. Столько же силенъ какъ буря, столько же проницаемъ какъ молнія, столько же быстръ какъ съ горъ стремящійся потокъ, онъ уноситъ, опрокидываетъ все волнами своего живаго краснорѣчія. Вотъ такъ то говаривали великіе люди; такъ то царствовали Демосфены въ Афинскомъ Ареопогѣ, Цицероны въ Сенатѣ Римскомъ, Флешьеры, Боссюэты во храмахъ французскихъ, Ѳеофаны и Платоны въ преддверіяхъ обиталища Божія; и такъ то они иногда гремѣли и трогали всѣхъ сердца!

Сдѣлавъ начало о страстяхъ Ораторныхъ не входя еще въ подробное истолкованіе какъ оными писатели и Ораторы дѣйствуютъ, надлежитъ прежде представить, что разумѣется подъ словомъ страсти. А для того и нужно начать отъ самаго источника, то есть, разсмотрѣть способности и дѣйствія нашея души.

Хотя наша душа одинакова и нераздѣлима; однакц можно въ ней увидѣть двѣ части. Говорятъ: я понимаю, что вы мнѣ говорите, но не хочу сего здѣлать. Не значитъ ли оное, что наша душа понимаетъ и хочетъ? и что понимать, не то что хотѣть?-- Понимающая способность называется разумѣніе, а хотящая воля. И такъ человѣкъ имѣетъ великое разумѣніе, которое предлагаемо хорошо, скоро и легко понимаетъ. И такъ должность разумѣнія есть увидѣть, познать, и понять.

Должность воли есть любить или ненавидѣть, хвалить или осуждать. По тѣсной связи воли съ разумѣніемъ все равное надъ нами дѣлаетъ впечатлѣніе. Естьли впечатлѣніе пріятно, то воля пріемлетъ оное охотно; а ежели непріятно, то она отвергаетъ.

Естьли сіи впечатлѣнія легки, производятъ онѣ то, что называются чувствованія или пріятныя страсти; какъ то, дружество, веселость, вкусъ. Тогда душа не бываетъ смятенна сими сильными сотрясеніями, которыя ее выводятъ изъ обыкновеннаго ея положенія. Она легкими страстями столько приводится въ движеніе, сколько надобно, чтобъ сама себѣ могла содѣлывать удовольствіе не бывъ ни чѣмъ волнуема: подобно спокойному человѣку наслаждающемуся въ прекрасный день гуляніемъ въ рощахъ, близъ чистыхъ источниковъ. Когда впечатлѣнія живы и сильны; тогда то ихъ обыкновенно называютъ страстями.-- Они суть порывы бурь, которые не давая намъ образумиться мчатъ насъ къ какому либо предмету, или отъ онаго отторгаютъ.

А по сему смотря по образу, которымъ умъ работаетъ оный и принимаетъ названіе то творческаго разума, что французы называютъ genie, то разсужденія, то воображенія, то памяти.

Такимъ же образомъ и воля смотря по дѣйствію ея принимаетъ разныя именованія. Естьли она хочетъ соединишься съ предметомъ ей представляемымъ, это называется любовь, Для возбужденія сей страсти, надобно изображать предметъ съ качествами пріятными и полезными. Напримѣръ господинъ Ломоносовъ, чтобъ заставить любить мирное спокойствіе, начинаетъ оду свою похвалою тишины, слѣдующимъ образомъ.

Царей и царствъ земныхъ отрада,

Возлюбленная тишина!

Блаженство селъ, градовъ ограда,

Коль ты полезна и красна!

Вокругъ тебя цвѣты пестрѣютъ.

И классы на поляхъ желтѣютъ;

Сокровищъ полны корабли

Во слѣдъ дерзаютъ за тобою;

Ты сыплешь щедрою рукою

Твое богатство по земли!

Симъ стихотворецъ живо даетъ чувствовать, что миръ есть величайшая крѣпость государства; что имъ процвѣтаютъ земледѣліе и торговля, которыми одними блаженствуютъ народы; и представляя предметъ въ прекрасномъ видѣ заставляетъ возхищаться. Наилучшіе же примѣры для приведенія отъ ненависти къ Любви есть въ безсмертныхъ Трагедіяхъ Александра Петровича Сумарокова, сего славнаго Поэта и возстановителя Россійской Мельпомены.

Естьли воля отдаляется съ отвращеніемъ отъ предмета, тогда сіе называется ненавистію. Оная производится средствами противными тѣмъ, кои внушаютъ любовь Цицероновы рѣчи называемыя Катилинаріи, и Демосфеновы Филлипики, представляютъ тому множество блистательныхъ примѣровъ.

Помянутыя двѣ страсти суть основаніе всѣмъ прочимъ страстямъ отъ нихъ преизходящимъ. Хорошіе трагическіе Авторы преимуществуютъ въ томъ болѣе другихъ писателей. Естьли надлежитъ ихъ выражать, то надобно самому чувствовать; а безъ того нельзя оныхъ достигнуть ни системою, ни правиломъ.