Клеменц Дмитрий Александрович
Как пропал Яшка Беспалый

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

КАКЪ ПРОПАЛЪ ЯШКА БЕЗПАЛЫЙ.

   Весна идетъ; на улицахъ отъ талаго навоза паръ идетъ, снѣгъ на полѣ только въ долахъ и рытвинахъ. Енисей весь покрылся синими пятнами, наледь ушла подъ ледъ, того и гляди взломается. Ночь, сотни звѣздъ сверкаютъ на влажномъ весеннемъ небѣ; но народъ не спитъ. Темной вереницей тянется толпа пѣшихъ, шлепая по грязи, перепрыгивая черезъ лужицы, радостный, по сдержанный говоръ слышится между идущими. Вотъ, мимо пѣшихъ, купая колеса въ грязи, пробѣжали нѣсколько телѣгъ -- все это направляется за околицу деревни, къ тому бугру сосѣдняго села, на которомъ стоитъ, смутно выдѣляясь изъ тьмы ночной, бѣлый силуэта, какого-то гиганта. Вотъ въ темной впадинѣ, виднѣющейся на бѣлой массѣ гиганта, вспыхнули слабые огоньки. Они освѣтили красножелтымъ свѣтомъ средину тѣла гиганта, гдѣ-то надъ головой его, словно сразу спустившаяся звѣзда, замелькалъ свѣточъ крестика. Церковная колокольня словно повисла на воздухѣ и основаніе ея окуталось густой тѣнью. "Батюшки, плошки зажгли, скоро въ колоколъ ударять! Иванъ Иванычъ, подержите скатерку-то съ пасхой, а я платье подберу по-выше, торопиться надобно!" слышится женскій голосъ въ толпѣ, ускорившей шагъ.
   На берегу Енисея виднѣется одинокій силуеть -- мужикъ, одѣтый въ новый азямъ, стоитъ спиной къ церкви, ему какъ будто дѣла нѣтъ до праздника: онъ стоитъ и задумчиво смотритъ на мертвую рѣку. "А ты, Яковъ, въ церковь войдешь" спрашиваетъ его мимо идущій.
   -- Нѣтъ, наши ушли, дома не кому остаться. 5-ть лѣтъ служилъ Яшка Безпаловъ вѣрой и правдой у своего хозяина. За что онъ былъ первоначально сосланъ, конечно, неизвѣстно; но не смотря на его гулящее прозвище, видимо было, что онъ изъ хорошей крестьянской семьи. Хозяинъ сразу замѣтилъ, что онъ дома на хозяйствѣ былъ. Въ немъ былъ виденъ не только простой исправный работникъ, но человѣкъ, умѣющій сдѣлать все во время и къ мѣсту. Послѣ полугода полуголоднаго, полупьянаго шатанья по селу онъ сразу какъ-то очухался; и хозяинъ, когда Яшка прожилъ у него годъ, сталъ звать его Яковомъ. Сибирская домовитость, обиліе земли, луговъ пробудили въ безродномъ бродягѣ безъ имени прежняго пахаря. "Глянь-ко, паря -- безпардонный-то какой сталъ. Работникъ на рѣдкость, смышленъ и копѣйку умѣетъ беречь", говорили сибиряки. Бабу ему -- и мужикъ какъ ость крестьянинъ будетъ -- замѣчалъ другой.
   Только староста, семидесятилѣтній старикъ, но крѣпкій, бодрый и нелюдимый -- про него ходили слухи, что онъ въ старину охотился на горбачей -- постоянно останавливалъ всѣхъ. "Поселенская кровь, сколько волка не корми онъ все въ лѣсъ смотритъ! Ихнему отродью довѣрять нельзя. Все хорошъ, а вдругъ сбѣсится!"
   Не смотря на это, хозяинъ частенько подумывалъ -- "дочь у меня одна, сыновей нѣтъ -- взять зятя въ домъ. Этотъ по крайности смиренъ будетъ да и безъ того Дунька съ нимъ балуется". Взвѣсивъ всѣ эти обстоятельства, хозяинъ -- выдалъ дочь за работника. Яковъ Безпаловъ или даже Яковъ Васильевичъ уже полтора года былъ женатъ. Можно сказать, главой хозяйства настоящимъ сталъ не старикъ-хозяинъ, а онъ. Сытъ Яковъ, есть у него своя баба, дѣтей еще нѣтъ, по должно быть будутъ. Доброе хозяйство. Весь постъ онъ налаживалъ сбрую, пересыпалъ сѣмена -- у него все готово на Фоминой пахать начинать.
   Съ понедѣльника страстной въ домѣ у нихъ суета. Весело ждалъ праздника мужикъ, любо ему было глядѣть на свою здоровую, веселую Андотью, видѣлъ онъ, какъ баба послѣ цѣлаго дня бѣготни и суетни поздно ночью усаживалась дошивать своему Яшкѣ гарусную блузу и умильно по весеннему поглядывала на мужа, возившагося постоянно съ какой-нибудь домашней утварью до поздней ночи. Собирался и онъ съ добрыми людьми въ церковь на праздникъ; но вдругъ съ пятницы, что-то задумался, а въ субботу сказалъ, что пусть идетъ жена съ тестемъ, а ему надо быть дома,-- новыхъ посельщиковъ прислали на страстной и надо, чтобы кто-нибудь остался.
   "И съ чего это на меня накатило вдругъ?" сказалъ Яковъ Безналый, глядя на рѣку. А вѣдь точка въ точку наша Волга, подумалъ онъ. Волга! Вотъ оно что. Посельщики тоже! Не успѣли придти они на шестой, какъ ужь трое изъ нихъ нанялись на пріиска, въ поисковую, выходятъ въ великую субботу. Для пріискателя какой праздникъ. Вспомнилъ онъ, какъ шальныя головы во всѣ великіе дни пьянствовали, какъ одинъ изъ нихъ въ обнимку съ солдаткой Агашкой пьяный въ великую среду шелъ по улицѣ и пѣлъ:
   Я хочу вамъ разсказать, разсказать!
   Стыдно, горько обидно стало ему за своихъ россейскихъ, особенно когда старый староста указалъ Якову на нихъ пальцемъ и промолвилъ -- землячки твой! Вечеромъ въ пятницу одинъ молодой парень усѣлся противъ избы на завалинкѣ и затянулъ:
   
   Есть за Волгой село,
   На крутомъ берегу!
   
   Хотѣлъ было Яковъ выйти да усовѣстить парнишку, что не ладно орать пѣсни въ такіе дни, какъ вдругъ съ нимъ что-то сдѣлалось непонятно и больно, тяжко почти до смерти. "И въ душу твою прійдетъ оружіе" -- вспомнилось ему тогда, какъ священникъ читалъ въ церкви.
   -- Такъ, такъ, черезъ минуту подумалъ онъ. На крутомъ берегу, за Волгой и городъ напротивъ весь, весь въ садахъ зеленыхъ утонулъ.
   Затѣмъ парень затянулъ протяжную и на гармоніи такъи выводитъ, и голосомъ такъ и говоритъ:
   
   Что пониже-ли Хвалыну
   Черемшанска есть гряда --
   Черемшанская гряда
   На ней быстрая вода.
   
   И потомъ проголосный припѣвъ безъ словъ, да такой, что и словъ не надобно, словно сама Волга въ немъ переливается. Землякъ, подумалъ Яковъ, такъ было кинулся къ нему, да стыдно вдругъ стало, не посмѣлъ!
   Видѣлъ Яковъ, какъ на другой день пьяныхъ гулякъ, окровавленныхъ завертывали связанныхъ въ кошмы (азямы пропили ужь), укладывали съ тычками на подводу! но ему ужь было только жалко ихъ. Оглянулся онъ кругомъ, хотѣлъ взяться за какое-то дѣло, а пѣсни такъ и звенятъ въ ушахъ и сосутъ, сосутъ онѣ какъ змѣи лютыя его сердце.
   Сказала жена -- завтра праздникъ и припомнился ему праздникъ на родинѣ, на солѣ. Сухо теперь тамъ, зелено, тепло, вотъ тамъ пойдутъ въ церковь, вотъ идутъ дѣвки въ плисовыхъ каратайкахъ, вотъ мужики идутъ. Отсѣяли тамъ ужь ранній сѣвъ, грѣетъ тамъ солнышко родную землю, оно ближе тамъ къ людямъ. Здѣсь далеко оно. Вотъ изба наша, вотъ батюшко съ матушкой, братовья женатые. Разговѣются, а тамъ по всей деревнѣ пойдетъ молодежь и запоетъ "Христосъ Воскресе, смертію смерть поправъ".
   Стоялъ Яковъ на рѣкѣ и думалъ обо всемъ этомъ. Онъ не думалъ даже, а такъ все это ровно было въ немъ, внутри его говорило, звало къ себѣ.
   Вонъ за тѣмъ берегомъ Енисея, куда солнышко уходитъ -- тамъ наша сторона -- подумалъ Яковъ.
   Быстро вернулся онъ въ избу, перемѣнилъ сапоги на бродни, истово по-бродяжески подтянулъ зипунъ, засунулъ ножъ, засунулъ бумажникъ съ деньгами за голенище и смѣло ступилъ на хрупкій ледъ. Надобно наискось взять, разсуждалъ онъ, и сталъ по діагонали пересѣкать Енисей. Занималась зоря. Свѣтлѣе, лучше видно. Дойду до Томска, тамъ на пароходѣ или, можетъ, на Оренбургъ степью ловчее будетъ? Ледъ-то совсѣмъ посинѣлъ, надобно къ берегу подержаться. Обрадуются-ли мнѣ дома? Какъ не обрадоваться. Кровь тоже,-- заговорить! Пятьдесятъ рублей до Оренбурга хватитъ, а тамъ теперь чугунка. Эхъ неладно, бродень туго перетянулъ. Не ладно иду! Тутъ быстрякъ на Енисеѣ, ледъ проѣло должно быть и къ селу близко, увидятъ,-- вонъ она церковь-то. Въ эту минуту потянуло вѣтеркомъ съ востока, показались группы лицъ на паперти, замелькали свѣчи, бѣлая риза священника, освѣщенная большой свѣчей, выдѣлилась впереди другихъ.

Христосъ воскресе!

   донесло вѣтромъ на рѣку. Бродяга снялъ шапку и занесъ крестъ, но въ эту минуту вдругъ у него что-то зашевелилось, зашуршало подъ ногами. Отпрыгнуть,-- но ноги дрогнули, потерявъ опору, холодная вода жгнула по поясъ, раскинутыя руки прошли, какъ сквозь кисель, черезъ ледъ. "Матушка, сторонка родим... " -- Голосъ замеръ, зашевелились надъ утопленникомъ потревоженные льды, около зіяющей трещины осталась новая, бобровая шапка, купленная тестемъ усердному зятю къ масляницѣ.
   Только по ней послѣ и догадались, куда дѣвался Яковъ Безпалый, но что за причина была, зачѣмъ его понесло ночью на рѣку -- никто не зналъ. Одинъ только староста замѣтилъ. "Поселюга, рано-ли поздно-ли все равно пропадетъ собачьей смертью".

Н--ли.

"Восточное Обозрѣніе", NoNo 14--15, 1892

   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru