Кизеветтер Александр Александрович
Иван Грозный и его оппоненты

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

Иванъ Грозный и его оппоненты *).

*) Русская Мысль, кн. X.

III.

   Съ половины XV вѣка московское правительство приступаетъ къ коренной переработкѣ государственныхъ порядковъ удѣльнаго происхожденія. Чѣмъ объясняется такая перемѣна московской политики? Почему московскіе князья превратились теперь въ разрушителей удѣльнаго режима? Мы только что указали одинъ, такъ сказать, отрицательный мотивъ этой перемѣны: съ уничтоженіемъ удѣльныхъ княжествъ московскимъ князьямъ уже не предстояло необходимости конкуррировать въ глазахъ населенія съ прочими князьями бережною охраной популярныхъ тогда удѣльныхъ правъ. Но были и другіе мотивы чисто-положительнаго свойства. Одинъ изъ нихъ косвеннымъ образомъ вытекъ изъ дальнѣйшаго роста религіозно-націзналистическаго міровоззрѣнія тогдашняго общества. Другой былъ созданъ тѣмъ своеобразнымъ направленіемъ, по которому пошло развитіе государственныхъ потребностей того времени.
   Мы только что видѣли, какъ подъ напоромъ общественнаго мнѣнія московскій князь выросъ въ представителя общенародныхъ національныхъ интересовъ. Къ концу XV вѣка русское общественное сознаніе осложняется рядомъ новыхъ элементовъ. Идея обще-русскаго патріотизма разростается до грандіозныхъ размѣровъ идеи панруссизма. Русскіе публицисты начинаютъ провозглашать русскій народъ первымъ народомъ вселенной, избранникомъ Божіимъ, получившимъ отъ Провидѣнія преимущественное право на истинную божественную благодать. Громкія политическія событія содѣйствовали укорененію подобныхъ взглядовъ въ русскомъ обществѣ. Паденіе Константинополя, его подчиненіе власти "безбожныхъ агарянъ", занимало въ ряду этихъ событій первое мѣсто. Русское общество издавна привыкло смотрѣть на Византію, какъ на единственную колыбель истиннаго православія; этимъ религіознымъ значеніемъ Византіи русскіе объясняли себѣ и ея руководящую роль на православномъ Востокѣ. Взятіе Константинополя турками, разрушившее политическое существованіе Византіи, отнимало у нея, вмѣстѣ съ тѣмъ, и прежнее значеніе религіознаго центра. Религіозное міросозерцаніе русскаго общества могло подсказать публицистамъ этого времени лишь одно объясненіе совершившемуся факту: событія отняли у Византіи ея руководящую роль потому, что греки отступили отъ истиннаго православія. Но это заключеніе послужило въ свою очередь посылкой для новаго еще болѣе знаменательнаго вывода. Съ паденіемъ Византіи единственною представительницей чистаго, древлего православія являлась Россія, къ ней, слѣдовательно, должна была перейти теперь принадлежавшая ранѣе Византіи религіозно-политическая гегемонія надъ всѣмъ православнымъ Востокомъ. Такимъ діалектическимъ путемъ въ русской публицистикѣ того времени сложилась новая теорія "третьяго Рима", впервые громко высказанная въ 1492 г. митр. Зосимой во вновь составленной имъ Пасхаліи на восьмую тысячу лѣтъ и окончательно формулированная старцемъ Филоѳеемъ. Два Рима пали (т.-е. Римъ и Константинополь), третій Римъ -- Москва, четвертому не быть. Эта теорія, популярная въ обществѣ, скоро получила и оффиціальную правительственную санкцію. Мы встрѣчаемъ наименованіе Москвы третьимъ Римомъ въ такихъ оффиціозныхъ произведеніяхъ, какъ Степенная книга, и въ такихъ оффиціальныхъ документахъ, какъ Уложенная грамота объ учрежденіи въ Россіи патріаршества. Но если Москва -- преемница Византіи, отсюда былъ неизбѣженъ и дальнѣйшій выводъ: московскій князь -- тотъ же византійскій царь и по значенію своей политической роли и по внутренней сущности своей верховной власти. На московскаго князя должны были перейти теперь всѣ прерогативы византійскаго царя. "Нынѣ прославилъ Богъ въ православіи просіявшаго благовѣрнаго и христолюбиваго новаго царя Константина великаго князя Ивана Васильевича, государя и самодержца всея Руси, новаго царя Константина новому граду Константину -- Москвѣ и всей Русской земли и инымъ многимъ землямъ государя", читаемъ мы въ Пасхаліи Зосимы {Дьяконовъ: "Власть московскихъ государей", стр. 66.}. Нѣкоторыя событія позволяли дать этому новому взгляду на власть московскаго князя фактическое обоснованіе. Публицисты припомнили извѣстный эпизодъ въ Москвѣ съ митрополитомъ Исидоромъ послѣ возвращенія его съ Флорентійскаго собора, когда московскій князь выступилъ такимъ энергичнымъ поборникомъ "древлего благочестія и православной вѣры" и не поскупились на краснорѣчіе, чтобъ оттѣнить религіозные мотивы княжеской политики. Они видѣли въ этомъ эпизодѣ осуществленіе одной изъ основныхъ чертъ византійскаго политическаго идеала, по которой монархъ являлся воинствующимъ стражемъ правовѣрія. Паденіе татарскаго ига окончательно облегчало пріуроченіе къ русскому князю и второй черты византійскаго идеала истиннаго царя: полной неограниченности власти не только во внутреннихъ отношеніяхъ къ своимъ подданнымъ, но и во внѣшнихъ отношеніяхъ къ иноземнымъ властителямъ. Согласно только что отмѣченной теоріи, Византія теряла главенство надъ православнымъ міромъ въ силу своего подчиненія турецкому игу. Но надъ Русью тяготѣло тоже иноземное, татарское иго.
   Этотъ фактъ сильно кололъ глаза теоретикамъ не только какъ народное бѣдствіе, но и какъ логическій абсурдъ съ точки зрѣнія ихъ политической теоріи. Одни умышленно закрывали глаза на этотъ фактъ, не желая поступиться своею теоріей, другіе съ горечью указывали на него, какъ на ненормальное и случайное явленіе, которое во что бы то ни стало должно исчезнуть. Теперь оффиціальное паденіе ига окончательно освобождало публицистовъ отъ тяжелой необходимости снабжать этою непріятною оговоркой свои побѣдоносные и гордые теоретическіе выводы. Наконецъ, бракъ Ивана III на Зоѣ Палеологъ, племянницѣ послѣдняго Византійскаго паря, явился какъ бы символическимъ выраженіемъ идеи наслѣдованія московскими князьями исторической миссіи угасшаго византійскаго царства. Всѣ эти факты тщательно подбирались русскими публицистами того времени и такъ или иначе прилаживались къ подкрѣпленію и развитію основной темы ихъ трактатовъ. Затѣмъ, въ подспорье историческимъ фактамъ пускаются въ ходъ и историческія легенды. Создается настоящій циклъ легендъ объ одновременномъ перемѣщеніи изъ Византіи на Русь различныхъ эмблемъ православной святости и верховной политической власти надъ всѣмъ православнымъ міромъ. Съ своимъ дальнѣйшимъ развитіемъ излагаемая теорія нѣсколько модифицировалась. Въ переносѣ на русскаго князя власти византійскаго царя все еще ощущался значительный элементъ случайности: не будь нашествія турокъ на Византію и Русь по-прежнему должна бы была уступать Византіи пальму высшаго верховенства надъ православнымъ міромъ. И въ теорію была внесена поправка. Завоеваніе Константинополя турками было признано лишь внѣшнею формой, въ которую Промыслу угодно было облечь осуществленіе его исконныхъ предначертаній. Согласно этимъ предначертаніямъ, первому Риму и второму Риму-Царьграду было отмѣрено изначала опредѣленное время верховнаго господства надъ истиннымъ христіанствомъ; по истеченіи положенныхъ сроковъ должно наступить уже вѣчное безсрочное господство русскаго православнаго царства:"четвертому Риму не быть". Получалась цѣлая схема послѣдовательнаго перехода изъ страны въ страну гегемоніи надъ всѣмъ христіанствомъ, схема, если угодно, напоминающая по формѣ Гегелевскую схему кочеванія мірового духа по различнымъ націямъ.
   Эта модификація окончательно завершила развитіе ученія о переходѣ на Русь исторической роли, нѣкогда принадлежавшей Византіи. Характернѣйшею отличительною чертой этого ученія слѣдуетъ признать тѣсное взаимное переплетеніе религіозныхъ и политическихъ идей. Присвоенная теперь Россіи религіозная миссія воинствующей охраны истиннаго православія существеннымъ образомъ осложняла въ глазахъ русскаго общества и чисто политическое международное положеніе Россіи: предѣлы московскаго единодержавія расширялись теперь далеко за границы объединенной Руси, въ рукахъ московскаго князя сосредоточивалась религіозно-политическая гегемонія надъ всѣмъ православнымъ христіанствомъ. Московское правительство старается облечь эту мысль въ громкія, торжественныя формулы, въ которыхъ иногда можно даже разглядѣть отдаленные отблески идей, входившихъ въ составъ западнаго средневѣковаго идеала священной имперіи. Такъ, въ соборномъ утвержденіи вѣнчанія на царство Ивана IV послѣдній названъ "Государемъ всѣхъ христіанъ отъ востока, до запада и до океана" {Каптеревъ: "Характеръ отношеній Россіи къ православному Востоку въ XVI и XVII ст.", стр. 30.}.
   Русское общество высоко цѣнило изложенную доктрину съ точки зрѣнія открываемыхъ ею блестящихъ перспективъ, заманчивыхъ для чувства національной гордости. Представленіе объ исключительной роли "Богомъ избраннаго народа" -- вотъ что сообщало этой доктринѣ неотразимо-притягательную силу въ глазахъ русскаго общества, сдѣлало изъ нея наиболѣе популярную тему публицистической литературы. За всѣмъ этимъ для увлекавшагося большинства заслонилась другая существенная сторона того же ученія. Льстившее чувству народной гордости, тоже ученіе направлялось своимъ остріемъ противъ наиболѣе дорогихъ для тогдашняго общества прерогативъ общественной свободы. Новая теоретическая постановка власти московскаго князя кореннымъ образомъ должна была повліять не только на международное положеніе Московіи, но и на внутреннія отношенія московскаго правительства къ управляемому имъ обществу. Въ качествѣ преемника византійскаго царя русскій князь долженъ былъ разсматриваться теперь, какъ земное орудіе божественной воли.
   Отсюда вытекалъ рядъ практическихъ выводовъ, передъ совокупностью которыхъ теряли raison d'être договорныя отношенія удѣльной эпохи. Но представленіе о происхожденіи княжеской власти исключало всякую общественную иниціативу въ установленіи взаимныхъ отношеній общества и правительства, слѣдовательно приводило къ полному отрицанію двухъ основныхъ устоевъ удѣльной свободы: права ряда и права отъѣзда, оно исключало, далѣе, всякую возможность свободной критики княжескихъ правительственныхъ дѣйствій ("сваритеся съ княземъ никакъ нельзя" {Дьяконовъ, стр. 102.}, устанавливая отвѣтственность князя передъ однимъ Божествомъ,-- слѣдовательно, приводило къ такому же отрицанію и третьяго права удѣльнаго общества, "права совѣта". Отвѣтомъ на княжескій гнѣвъ и даже на княжескую несправедливость должны быть кротость и смиреніе, ибо ропотъ противъ князя есть ропотъ противъ Бога, а княжеская жестокость -- ничто иное, какъ божественная кара народныхъ прегрѣшеній. Такимъ образомъ, популярная въ обществѣ идея о наслѣдованіи Россіей политическаго и религіознаго значенія Византіи послѣдовательно приводила къ коренному отрицанію столь же популярнаго въ то время удѣльнаго общественнаго уклада. Правительство отнюдь не ограничивалось областью чистой теоріи. Оно приступило къ практической переработкѣ государственно-общественныхъ отношеній.
   Какую форму приняло практическое осуществленіе новыхъ политическихъ принциповъ? Здѣсь надо принять во вниманіе второй факторъ назрѣвавшаго переворота. Выводы, сдѣланные изъ иноземной теоріи, случайнымъ образомъ совпали съ практическими потребностями текущаго момента русской жизни; то были неотложныя потребности военной самообороны. Раньше уединенное, московское княжество, вобравъ въ себя всѣ прочіе удѣлы, стало теперь лицомъ къ лицу съ воинственными сосѣдями тогдашней Руси: татарами и литвой. Въ виду непрерывной военной опасности Москвѣ пришлось реорганизоваться на новыхъ началахъ. Подъ давленіемъ событій русское государственное устройство начинаетъ отливаться въ форму чисто-военной монархіи. Режимъ военнаго лагеря -- плохая школа общественной свободы, а, между тѣмъ, милитаризмъ дѣлался коренною чертой нарождавшагося московскаго политическаго строя. Мы представили выше его отличительныя черты. Всѣ онѣ сводятся къ безповоротному отрицанію удѣльной старины.
   Все это были явленія совершенно не входившія въ первоначальныя предположенія тѣхъ общественныхъ слоевъ, на плечахъ которыхъ московскіе князья утвердили свое политическое возвышеніе. Вотъ почему въ отвѣтъ на новое направленіе тотчасъ обозначается и новый знаменательный фактъ въ исторіи общественныхъ настроеній: появляется, антиправительственная оппозиція. Разъ появившись, она быстро крѣпнетъ и обостряется въ своихъ проявленіяхъ. Дружина, еще недавно льнувшая ко двору московскаго князя, становится крамольною дружиной. Правительство признаетъ силу и опасность этого движенія. Князь вступаетъ въ упорную борьбу со своими "думцами и воями", которыхъ онъ съ такимъ усерднымъ рвеніемъ собралъ вокругъ себя съ разныхъ уголковъ раздробленной удѣльной Руси, которымъ онъ посвящалъ иногда въ своихъ духовныхъ грамотахъ трогательныя признанія тѣсной солидарности {С. Г.: "Грам. и догов.". I, No 24. Воскрес. 1889 г.}. Эта борьба, поднявшись съ половины XV вѣка, перешла затѣмъ и въ XVI вѣкъ, какъ одинъ изъ господствующихъ фактовъ нашей исторіи за весь ея до-Романовскій періодъ и, придавъ такой острый и болѣзненный характеръ процессу нарожденія новаго государственнаго порядка, разрѣшилась, затѣмъ, и не менѣе болѣзненнымъ эпилогомъ: такъ называемымъ "смутнымъ временемъ".
   Такъ еще задолго до воцаренія Грознаго, еще съ половины XV вѣка, Москва уже начинала жить довольно лихорадочною жизнью. Не одинъ разъ столкновеніе партій грозило разростись въ междоусобную войну. Служилые князья, около которыхъ группировались теперь носители удѣльныхъ традицій, не разъ хватались за оружіе, московскій князь выступалъ на нихъ походомъ и только внезапный татарскій набѣгъ, грозя одинаковымъ разрушеніемъ и той, и другой сторонѣ, если не прекращалъ, то отсрочивалъ развитіе домашней распри. Усобицы перемежались съ дворцовыми революціями. Когда при Иванѣ III вспыхнула борьба двухъ дворцовыхъ партій, бояре вмѣшались въ эту борьбу и тотчасъ вплели свои политическія притязанія въ династическіе счеты двухъ вѣтвей княжескаго дома. Видная дружинная знать сплотилась вокругъ потомства первой жены Ивана III противъ партіи византійской ех-принцессы Софіи Палеологъ.
   Отвѣтомъ на это возбужденное общественное броженіе явилась система правительственнаго террора. Пошли опалы и казни. Терроръ дѣлалъ свое дѣло. Иванъ III сломилъ двѣ самыя видныя боярскія фамиліи того времени: Ряполовскихъ и Патрикѣевыхъ -- вождей только что упомянутаго дворцоваго заговора. Ряполовскому отрубили голову. Патрикѣевыхъ раскассировали по отдаленнымъ глухимъ монастырямъ. Смертная казнь дѣлается обычнымъ пріемомъ правительства. Случаи ея примѣненія учащаются. Княженіе Василія III ознаменовывается уже цѣлымъ рядомъ казней и жестокихъ политическихъ каръ. За попытки сопротивленія рубятъ головы, за крамольныя рѣчи рѣжутъ языки. Вмѣстѣ съ этимъ анти-правительственная оппозиція вступаетъ въ новый фазисъ.
   Чувство недовольства и раздраженія уходитъ въ глубь общества, придавленное сверху, оно получаетъ скрытое подпольное распространеніе. Отважные мятежники превращаются въ озлобленно-тоскующихъ, разочарованныхъ пессимистовъ. Продолжительныя неудачи притупляютъ въ нихъ прежній вкусъ къ дѣйствію, прежнюю вѣру въ будущее. Скучающіе пессимисты, они собираются тайкомъ въ тѣсные кружки и здѣсь въ интимной бесѣдѣ хоронятъ изліянія своихъ оскорбленныхъ и озлобленныхъ чувствъ. Келья Максима Грека являлась, повидимому, однимъ изъ такихъ потаенныхъ центровъ сдавленной общественной оппозиціи {Акты археограф. эксп. I, No 172.}. Но тлѣющая искра этого оппозиціоннаго, такъ сказать, "удѣльнаго" направленія не потухала совершенно. Живучесть этого направленія тотчасъ же сказалась въ рядѣ довольно внушительныхъ движеній со стороны служилыхъ князей, лишь только умеръ Василій III, и во главѣ государства за малолѣтствомъ новаго князя стала женщина. Оппозиціонная партія разсчитывала на слабость новаго правительства, не ожидая, что регентство Елены Глинской быстро превратится въ диктатуру Телепнева-Оболенскаго. Шаги служилыхъ князей тотчасъ нашли себѣ сочувствующій отголосокъ среди населенія, такъ что, какъ говоритъ лѣтописецъ, "многіе московскіе люди поколебались" {Соловьевъ: "Исторія Россіи", т. VI, гл. I.}.
   Мы не намѣрены излагать здѣсь фактическое развитіе отношеній правительства и оппозиціи. Достаточно указать на то, что въ оба разсматриваемыя нами княженія Ивана III и Василія III со стороны правительства безостановочно шла усиленная организаціонная работа по переустройству государственнаго порядка на отмѣченныхъ выше новыхъ началахъ. Всѣ относящіяся сюда нововведенія встрѣчались то открытымъ сопротивленіемъ, то сдавленнымъ, глухимъ ропотомъ населенія. Правительственная реформа носила рѣзко принудительный характеръ. Такъ завязалась та взаимная борьба правительства и общества, которая была затѣмъ унаслѣдована и эпохой Ивана Грознаго. Вызванная первоначально реальными интересами, эта борьба пустила такіе глубокіе корни въ господствующее сознаніе и той, и другой партіи, отложила въ чувствахъ той и другой такъ много взаимнаго раздраженія, что ей уже невозможно было затѣмъ прекратиться безъ коренного измѣненія общихъ условій русской жизни. Она и тянется сплошною полосой черезъ весь XVI вѣкъ русской исторіи. Борьба носила, такимъ образомъ, чисто-политическій характеръ. Мы и остановимся теперь, насколько то позволяетъ состояніе источниковъ, на основаніяхъ теоретической программы анти-правительственной оппозиціи. Во-первыхъ, удѣльная оппозиція была недовольна самымъ фактомъ правительственнаго разрыва со стариной. Она была противъ реформы во всемъ ея объемѣ. Убѣгающее въ даль прошлое являлось въ ея глазахъ золотымъ вѣкомъ общественнаго благополучія. Берсень-Беклемишевъ, повидимому, самый дѣятельный ораторъ въ оппозиціонномъ кружкѣ, группировавшемся въ кельѣ Максима Грека, слѣдующимъ образомъ выразилъ это господствующее настроеніе своей партіи: "Максимъ господине, вѣдаеши и самъ и мы слыхали у разумнымъ людей, которая земля перестанавливаетъ обычаи свои и та земля не долго стоитъ, а здѣсь у насъ старые обычаи князь великій перемѣнилъ, ино на насъ котораго добра чаяти?" {Акты археологич. эксп. I, No 172.}. Въ этихъ словахъ выразилось, какъ будто, теоретическое провозглашеніе общественнаго застоя, отрицаніе самого принципа какой бы то ни было реформы, консерватизмъ для консерватизма. Мы думаемъ, однако, что не такова была исходная точка тогдашнихъ оппозиціонныхъ воззрѣній. Сущность оппозиціонной программы заключалась тогда не въ отрицаніи реформы вообще, а въ сознательной критикѣ именно текущихъ реформъ, поскольку послѣднія шли въ разрѣзъ съ основами удѣльнаго строя. Берсень протестуетъ противъ превращенія нѣкогда свободной дружины въ постоянный классъ служилыхъ людей, онъ протестуетъ противъ устраненія общества отъ прежняго участія въ политической дѣятельности, противъ уничтоженія удѣльнаго права "совѣта". "Прежде,-- говоритъ онъ,-- людей жаловали и старыхъ почитали, а теперь государь запершись самъ третей у постели дѣла дѣлаетъ". Уничтоженіе дружиннаго права "совѣта" естественно дѣлало невозможной какую бы то ни было открытую критику правительственныхъ дѣйствій: "Государь нашъ упрямъ,-- говорилъ тотъ же Берсень,-- и встрѣчи (возраженія) противъ себя не любитъ и кто ему встрѣчу говоритъ и онъ на того опаляется" {Ibid.}.
   Представители дружины естественнымъ образомъ обрушивались своею критикой на тѣ именно проявленія новаго теченія, которыя затрогивали старинныя дружинныя прерогативы. Они протестовали, они обличали pro domo sua, устраненіе права "отъѣзда", устраненіе права "совѣта" -- вотъ любимыя темы ихъ жалобъ. Но этимъ не ограничивалась сфера оппозиціонной критики вообще. Люди, болѣе вдумчивые въ смыслъ совершавшихся или назрѣвавшихъ перемѣнъ и менѣе заинтересованные лично въ оцѣнкѣ ихъ послѣдствій, брали вопросъ и глубже, и шире. Они понимали, что дѣло заключалось не въ одной принудительной правительственной ломкѣ старыхъ учрежденій, но въ общихъ, такъ сказать, "крѣпостническихъ" тенденціяхъ эпохи, одинаково проявлявшихся и въ правительственныхъ законодательныхъ мѣропріятіяхъ, и въ частно-хозяйственной практикѣ тѣхъ же бывшихъ дружинниковъ-землевладѣльцевъ. Параллельно съ процессомъ законодательнаго закрѣпощенія бывшей удѣльной дружины уже въ то время довольно усиленнымъ темпомъ шелъ процессъ экономическаго закрѣпощенія бывшаго удѣльнаго свободнаго крестьянства. Вдумчивые наблюдатели понимали, что оба эти процесса ведутъ къ одному конечному результату -- переустройству прежнихъ государственно-общественныхъ отношеній; они понимали, что то же правительство своими мѣрами пойдетъ на встрѣчу экономическому закрѣпощенію крестьянства, пожнетъ его плоды въ цѣляхъ своего собственнаго плана новой государственной организаціи. Такъ и случилось, какъ извѣстно. Законодательство въ свое время санкціонировало крестьянскую закрѣпощенность, ввело этотъ назрѣвшій жизненный фактъ въ общую систему прочихъ государственныхъ установленій и сообщило ему, вмѣстѣ съ тѣмъ, новое политическое назначеніе: закрѣпощенное крестьянство было сдѣлано тогда орудіемъ обязательнаго матеріальнаго обезпеченія службы столь же закрѣпощеннаго класса "служилыхъ людей". Въ концѣ XV и началѣ XVI вѣка этотъ конечный результатъ былъ еще далекъ отъ осуществленія. По передовые умы вѣка его предчувствовали. Мы находимъ въ произведеніяхъ нѣкоторыхъ публицистовъ того времени яркія обличительныя картины изъ области землевладѣльческой практики; среди отмѣчаемыхъ здѣсь золъ на первомъ планѣ всегда стоитъ экономическое порабощеніе крестьянства. Вотъ нѣкоторые весьма характерные въ этомъ отношеніи обращики. Вассіапъ Патрикѣевъ, талантливый публицистъ изъ лагеря "заволжскихъ старцевъ", пишетъ въ одномъ изъ своихъ полемическихъ посланій: "Мы сребролюбіемъ и несытостью побѣждени, живущія братія наша убогія въ селехъ нашихъ различными образы оскорбляемъ ихъ и лесть на лесть и лихву на лихву на ихъ налагающе, милость же нигде къ нимъ показующе, ихъ же егда не возмогутъ отдати лихвы, отъ имѣній ихъ обнажахомъ безъ милости, коровку ихъ и лошадку отъемше, самехъ же съ женами и дѣтьми далече отъ своихъ предѣлъ, аки скверныхъ, отгнахомъ, нѣкіихъ же и княжеской власти предавше, истребленію конечному положихомъ".
   Здѣсь мѣтко установлена основная причина крестьянскаго закрѣпощенія: безвыходная задолженность крестьянства. Экономическое рабство быстро приводило въ то время къ утратѣ личной свободы. Вассіанъ продолжаетъ: "Аки своя душя вѣзненавидяще, яко противу заповѣдей господьскихъ оплчающеся, обидимъ и грабимъ, продаваемъ крестьянъ, братій нашихъ и бичемъ ихъ истязуемъ безъ милости, аки звѣри дивіи на тѣлеса ихъ наскакающе" {Православный Собесѣдникъ 1863 г., III.}. Много разъ съ необыкновенною настойчивостью и въ томъ же самомъ направленіи подымаетъ этотъ вопросъ въ своихъ различныхъ произведеніяхъ не однажды упомянутый выше Максимъ Грекъ. Онъ еще обстоятельнѣе и детальнѣе рисуетъ намъ постепенную подготовку крестьянскаго закрѣпощенія. Разъ завязавшаяся петля крестьянской задолженности затягивалась все туже и туже. "Нынѣ,-- пишетъ Максимъ,-- дерзаемъ мы на бѣдныхъ селянехъ, лихоимствующе ихъ тягчайшими росты и расхищавшіе ихъ, не могущихъ отдати заемое и наипаче тружающихся безпрестани и стражущихъ въ селѣхъ нашихъ"... Между тѣмъ, оттяжка уплаты сдѣланнаго однажды долга, наростаніе по немъ изнурительныхъ процентовъ вело въ свою очередь къ увеличенію его первоначальной цифры. Обычная неправда и хищеніе, по словамъ Максима Грека, заключаются въ томъ, чтобы "росты тягчайпіи о взаимнѣмъ серебрѣ по вся лѣта истязати бѣдныхъ селянъ и никогда же оставити имъ истину, многа ужѣ лѣта вземше ю много сугубно многовременными росты". Эта затяжная задолженность у кредитора-землевладѣльца приводила, какъ извѣстно, къ фактическому уничтоженію права свободнаго перехода для должника-земледѣльца, чѣмъ и расшатывался также одинъ изъ устоевъ удѣльнаго порядка. Максимъ Грекъ отмѣтилъ въ своихъ сочиненіяхъ и это знаменательное явленіе: "Аще кто за послѣднюю нищету не можетъ дати готовый ростъ за пріидущій годъ, оле безчеловѣчія! другій ростъ истязуемъ отъ него, и аще не могутъ отдати, разграбимъ стяжанища ихъ... къ симъ же аще кто отъ нихъ изнемогъ тягостію налагаемыхъ имъ безпрестани отъ насъ трудовъ же и дѣланій, восхощетъ индѣ нѣгдѣ переселитися, не отпущаемъ его, увы, аще не положитъ уставленный оброкъ, о немъ же толика лѣта жилъ есть въ нашемъ селѣ" {Сочиненія Максима Грека, II, стр. 94--95, 104, 131--132.}. Приведенные до сихъ поръ отрывки касаются монастырскаго землевладѣнія, и можно было бы думать, что заключающіяся въ нихъ стрѣлы обличенія направлены не столько вообще противъ отмѣчаемыхъ явленій землевладѣльческой практики, сколько противъ неблаговидныхъ стяжательныхъ поступковъ землевладѣльческихъ монастырей. Несомнѣнно и этотъ мотивъ имѣлъ для цитируемыхъ авторовъ въ высшей степени важное значеніе, въ особенности въ разгаръ полемики о вотчинныхъ правахъ монастырей. Но Максимъ Грекъ нѣсколько разъ посылаетъ тѣ же самыя обличенія и по адресу свѣтскихъ, "мірскихъ" землевладѣльцевъ. Самое проникновеніе вышеотмѣченныхъ явленій въ сферу монастырскаго землевладѣнія Максимъ объясняетъ даже въ одномъ своемъ "словѣ" какъ разъ слишкомъ широкимъ распространеніемъ ихъ въ міру. Зло это такъ сильно преумножилось въ Русской землѣ, что, въ концѣ-концовъ, захватило своимъ тлетворнымъ дыханіемъ даже "преподобныхъ Божіихъ святителей и священниковъ, и архимандритовъ, и игуменовъ нашихъ" {Ibid., II, стр. 130, 206; ср. стр. 209--210.}. Правда, и въ этомъ случаѣ нашимъ авторамъ можно приписывать не политическіе, а филантропическіе мотивы. Однако, весьма знаменательно, что и Вассіанъ Патрикѣевъ, и Максимъ Грекъ всегда были окружены сторонниками политической оппозиціи, съ которыми ихъ соединяли весьма тѣсныя связи. А, между тѣмъ, въ разсматриваемую эпоху, какъ увидимъ, политическіе идеалы имѣли опредѣляющее, рѣшающее вліяніе на складъ всего міросозерцанія людей той или другой партіи, окрашивая въ извѣстный опредѣленный оттѣнокъ ихъ воззрѣнія даже и по такимъ вопросамъ, которые отстояли весьма далеко отъ сферъ чистой политики.
   Съ другой стороны, люди того времени, подходившіе даже къ рабовладѣльческому вопросу съ чисто-филантропической точки зрѣнія, требовали его иначе. Они ратовали за смягченіе суроваго обращенія съ подневольными людьми, настаивали на необходимости признавать въ нихъ христіанскую душу, нуждающуюся въ личномъ спасеніи, возставали въ силу этого противъ запрещенія рабамъ, оставляя своихъ господъ, идти въ монахи, но нигдѣ не поднимали своего голоса противъ самаго принципа личнаго порабощенія человѣка {Хрущевъ: "Сочиненія Іосифа Санина", стр. 90--94. Ср. Щаповъ: "Голосъ древней русской церкви объ улучшеніи быта несвободныхъ людей" passim.}, а, между тѣмъ, вопросъ о рабовладѣніи съ точки зрѣнія филантропической, конечно, долженъ былъ считаться еще болѣе острымъ и жгучимъ, чѣмъ вопросъ объ экономическихъ, хотя бы и безвыходныхъ затрудненіяхъ должающаго крестьянства. Мы предполагаемъ отсюда, что и эти вышеприведенныя филиппики противъ нарождающагося крестьянскаго закрѣпощенія были внушаемы также сокрушеннымъ опасеніемъ разрушенія стариннаго, удѣльнаго, свободнаго общественнаго уклада. Этимъ восполнялись нѣсколько одностороннія заявленія дружинной оппозиціи.
   Дружинники волновались чисто-политическими, правительственными реформами; люди, какъ Вассіанъ и Максимъ, поднимали соціальный вопросъ, ставя и его въ прямую связь съ вопросомъ политическимъ, какъ бы желая отмѣтить, что дружинники, протестуя противъ правительственной тенденціи дружиннаго закрѣпощенія, сами играютъ въ его же руку подготовленіемъ закрѣпощенія крестьянскаго.
   Перебирая, такимъ образомъ, черту за чертой, подробность за подробностью среди условій вновь нарождающагося порядка, представители оппозиціи восходили, въ то же время, и до коренныхъ причинъ наступившаго переворота. Здѣсь совершенно основательно было отмѣчаемо и дѣйствіе мѣстныхъ суровыхъ условій, вытекавшихъ изъ необходимости постоянной военной самообороны и вліяніе иноземной, византійской, теоріи о взаимныхъ отношеніяхъ правителей и обществъ. И то, и другое, опять-таки, дѣлалось предметомъ горькихъ жалобъ и обличеній. Въ одномъ изъ сочиненій Максима Грека (Слово, пространнѣе излагающе, съ жалостію, нестроенія и безчинія царей и властей послѣдняго житія) находимъ любопытное аллегорическое изображеніе страждущей Россіи въ видѣ удрученной женщины, сидящей на распутьи; облеченная въ черную одежду, она сидѣла, "наклонну имуща главу свою на руку... стоняща горцѣ и плачуща безъ утѣхи", со всѣхъ сторонъ ее окружали звѣри: "львы и ме