Киплинг Джозеф Редьярд
Маугли

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Из "Книги Джунглей" (The Jungle Books)
    Братья Маугли (Mowgli's Brothers)
    Охота Каа (Kaa's Hunting)
    "Тигр-Тигр!" ("Tiger! Tiger!")
    Как пришел страх (How Fear Came)
    Набег Джунглей (Letting in the Jungle)
    Королевский анк (The King's Ankus)
    Красные собаки (Red Dog)
    Томление весны (The Spring Running)
    Перевод Семена Займовского (1924).

Р. Киплинг
Маугли
Из "Книги Джунглей".

The Jungle Books (1894 -- 1895)

   Переводчик: Займовский Семен Григорьевич (1868 -- 1950).
   
   Первая публикация перевода: Р. Киплинг Р. Джунгли: Рассказы и стихотворения из цикла "Книги Джунглей / Перевод С. Г. Займовского. -- М.: Красная новь, 1924.
   
   Источник: Киплинг Р. Книга Джунглей. -- На английском и русском языках. -- М.: Радуга, 2006. -- 352 с. ("Братья Маугли", "Охота Каа", "Тигр-тигр!").
   
   Киплинг Р. Вторая Книга Джунглей. -- На английском и русском языках. -- М.: Радуга, 2006. -- 400 с. (Как пришел страх", "Набег Джунглей", "Королевский анк", "Красные собаки", "Томление весны").
   
   OCR: Купин А. В.

Братья Маугли

На крыльях Чиля пала ночь,
летят нетопыри.
Стада в хлевах, --
свободны мы до утренней зари...
Удары когтя, стук зубов
слились в кровавый стон...
Внимай! Охоты доброй -- всем,
кто Джунглей чтит закон.
Ночная песнь Джунглей

   Наступал седьмой час жаркого вечера на холмах Сионийских, когда Отец Волк очнулся от дневного сна, почесался, зевнул и вытянул одну за другою лапы, до когтей оцепеневшие в сонной истоме. Мать Волчиха лежала, уткнувшись огромным серым носом в четверых своих щенков, с визгом копошившихся на полу, а луна сияла в отверстие пещеры, где все они жили.
   -- Огрр! -- проворчал Отец Волк. -- Пора опять на охоту.
   И он хотел уже броситься с холма, как вдруг маленькая тень с пушистым хвостом загородила вход и провизжала:
   -- Да будет тебе удача, о Главный над волками. Счастье и крепкие белые зубы да сопутствуют твоим благородным чадам и да не забудут они голодающих мира сего!
   Это был шакал -- Табаки, блюдолиз, -- а волки индийских лесов презирают Табаки: он вечно шныряет повсюду, творит пакости, разносит сплетни и поедает тряпье и куски кожи, роясь в деревенских мусорных кучах. Но они же и боятся Табаки, ибо он больше, чем кто-либо в Джунглях, склонен к бешенству; в это время он не боится решительно никого и мчится по лесу, кусая кого ни попало на своем пути. Даже тигр бежит и прячется, когда бесится маленький Табаки; бешенство ужаснее всего на свете, что может постигнуть дикого зверя. Мы, люди, называем эту хворь водобоязнью, но звери зовут ее девани -- бешенством -- и бегут без оглядки.
   -- Ну, ступай, ищи, -- угрюмо молвил Отец Волк, -- да здесь и нет съестного.
   -- Для Волка нет, -- возразил Табаки, -- но для ничтожной особы, как я, и сухая кость уже целый пир. И нам ли, Гидур-логу ("шакалье племя"), выбирать и привередничать? -- Он юркнул в глубь пещеры, где нашел оленью кость, на которой осталось немного мяса; припав к ее концу, он весело принялся обгладывать кость. -- Благодарю за сытный обед, -- проговорил он, облизывая губы. -- Как прекрасны благородные дети! Какие у них огромные глаза! И ведь молоды совсем. Да, я забыл, что дети царей -- взрослые с первого дня.
   Табаки, как и всякому другому, отлично известно было, что нет ничего хуже, как хвалить детей в глаза; но ему приятно было досадить Отцу и Матери волчат.
   Некоторое время Табаки сидел смирно, наслаждаясь учиненной пакостью, затем ехидно заметил:
   -- Шер-Хан, Великий, меняет место охоты. В будущем месяце он будет охотиться в здешних горах -- так сказал он мне.
   Шер-Хан был тигр, живший у реки Вайнгунги, в двадцати милях.
   -- Не имеет права! -- гневно начал Отец Волк. -- По Закону Джунглей он не имеет права менять местожительство без надлежащего уведомления. Он распугает всю дичь на десять миль кругом, а мне... надо ловить за двоих эти дни.
   -- Недаром его мать назвала его Лэнгри (Хромым), -- спокойно заметила Мать Волчиха. -- Он со дня рождения хромает на одну ногу и вот почему убивает только скотину. Поселенцы Вайнгунги точат на него зубы -- и вот он идет сюда, чтобы и наших соседей разгневать. Из-за него они начнут чистить Джунгли; он-то уйдет куда-нибудь подальше; нам же с детьми придется убежать отсюда, как подожгут траву. Спасибо, спасибо Шер-Хану.
   -- Не передать ли ему вашу благодарность? -- спросил Табаки.
   -- Вон! -- зарычал Отец Волк. -- Вон! Ступай охотиться к своему покровителю. Довольно ты наделал зла для одной ночи!
   -- Я ухожу, -- спокойно возразил Табаки. -- Вы услышите Шер-Хана внизу, в чаще. Я мог и не исполнять поручения...
   Отец Волк прислушался, и из глубины долины, сбегавшей к маленькой речонке, до него донесся сухой, злобный, протяжно-визгливый вой упустившего добычу тигра, которому решительно все равно, узнают ли об этом Джунгли!
   -- Дурень! -- промолвил Отец Волк. -- Ночную работу начинать таким шумом! Он воображает, будто наши олени то же самое, что жирные бычки Вайнгунги.
   -- Тс!.. Нынче он охотится не за бычком и не за оленем, -- прервала его Мать Волчиха. -- Это Человек!..
   Вой сменился особым гудящим мурлыканьем, исходившим, казалось, из каждой точки окрестности. Это был тот звук, который приводит в дикое смятение дровосеков и цыган, ночующих под открытым небом, и порой заставляет их бросаться в самую пасть тигра.
   -- Человек! -- произнес Отец Волк, оскалив все свои белые зубы. -- Фуй! Разве мало жуков и лягушек в водоемах, что ему понадобилось есть Человека, да еще на нашей земле?
   Закон Джунглей, ничего не предписывающий без причины, запрещает зверю есть Человека, кроме тех случаев, когда он учит детенышей охотиться; но тогда он должен охотиться не на участке своей Стаи или Племени.
   Истинная причина этого запрещения кроется в том, что охота за Человеком рано или поздно влечет за собой прибытие белых людей на слонах с ружьями и нескольких сотен темнокожих с барабанами, ракетами и факелами.
   Тут достается всем обитателям Джунглей!
   Между собой же звери указывают на то обстоятельство, что Человек слабее и беззащитнее всех живых тварей и обижать его было бы не по-охотничьи. Они еще говорят -- и это правда, -- что людоеды становятся шелудивыми и теряют зубы.
   Мурлыканье становилось все громче, и наконец во всю глотку раздалось громовое "аарр" тигра, производящего нападение. Затем последовал вой.
   -- Шер-Хан промахнулся, -- заметила Мать Волчиха. -- Что бы это значило?
   Отец Волк пробежал несколько шагов и услышал дикое рычание и сопение тигра, ворочавшегося в зарослях.
   -- Дурня угораздило ступить на костер дровосека, и он обжег себе лапы, -- прорычал Отец Волк. -- С ним Табаки!
   -- Кто-то взбирается на гору, -- промолвила Мать Волчиха, насторожив ухо. -- Готовься!
   В чаще слегка зашумели кусты; Отец Волк поджал ноги и подобрался, готовясь сделать прыжок.
   -- Человек! -- воскликнул он, щелкнув зубами. -- Человеческий Детеныш! Гляди!
   Прямо пред ним, держась за низкорослую ветку, стоял голенький темнокожий ребенок, едва начавший ходить, -- нежнейшее грациознейшее создание, когда-либо заглядывавшее ночью в волчье логово. Он глядел в лицо Отцу Волку и улыбался.
   -- Неужто это Человеческий Детеныш? -- спросила Волчиха. -- Никогда их не видала. Неси его сюда!
   Привыкши таскать собственных детенышей, волк может в случае надобности пронести в пасти яйцо, не раздавив его; и хотя челюсти Отца Волка плотно сомкнулись над спиною ребенка, он ни одним зубом не оцарапал ему кожи, кладя его меж своих щенков.
   -- Какой крошка! Он совсем голый... И какой смелый! -- с нежностью говорила Мать Волчиха.
   Ребенок расталкивал волчат, теснясь поближе к теплому меху.
   -- Ага! Он принимает пищу вместе с другими! Так вот каков Человеческий Детеныш! Ну мог ли когда-либо волк похвастаться тем, что у него среди волчат лежит Человеческий Детеныш?..
   -- Мне приходилось слышать кое-что в этом роде, но это было не в моей Стае и не в мое время, -- отозвался Отец Волк. -- Он совсем безволосый, и я мог бы убить его одним прикосновением ноги. Но погляди: он смотрит прямо на меня -- и нисколько не боится!
   Лунный свет, сиявший в отверстие пещеры, померк: огромная квадратная голова и плечи Шер-Хана загородили вход. Табаки, прячась за его спиной, пищал:
   -- Владыка, Владыка! Он вошел сюда!
   -- Шер-Хан делает нам честь своим посещением, -- произнес Отец Волк, но в глазах его светился гнев. -- Что нужно Шер-Хану?
   -- Мою добычу. Здесь прошел Человеческий Детеныш, -- сказал Шер-Хан. -- Его родные убежали. Отдайте его мне!
   Шер-Хан наскочил на костер дровосека, как заметил уже Отец Волк; боль в обожженных конечностях приводила его в ярость.
   Но Отец Волк знал, что отверстие пещеры слишком узко для тигра.
   -- Волки -- свободный народ! -- молвил Отец Волк. -- Они получают приказания от Вождя Стаи, а не от какого-нибудь полосатого скотобоя. Человеческий Детеныш наш, и мы его убьем, если пожелаем.
   -- Пожелаете или не пожелаете? Это что за речи? Клянусь быком, которого я убил, я не долго буду дожидаться здесь, уткнувши нос в ваше собачье логово, -- дожидаться того, что принадлежит мне по праву! Это я, Шер-Хан, говорю с вами!
   Громовый рев тигра потряс пещеру. Мать Волчиха стряхнула с себя волчат и прыгнула вперед; глаза ее, горевшие во тьме, как две зеленые луны, впились в пылавшие очи Шер-Хана.
   -- А это я, Ракша (Дьявол), отвечаю тебе! Человеческий Детеныш мой, Лэнгри, мой, и только мой! Он не будет убит! Он останется в живых, будет бегать и охотиться со всею Стаей; а в конце концов -- берегись ты, охотник за голыми детенышами, пожиратель лягушек и рыб! -- он будет охотиться за тобой! А теперь убирайся прочь, не то, клянусь Самбгуром, которого я убила (я-то не ем оголодалого скота), ты уйдешь к родившей тебя, опаленная скотина Джунглей, более хромым, чем явился на свет. Ступай!
   Отец Волк с изумлением глядел на нее.
   Он успел уже забыть о том времени, когда отвоевал Мать Волчиху в жестокой схватке с пятью другими волками, когда она бегала в Стае, и ее только из вежливости не называли в глаза Дьяволом. Шер-Хан мог бы еще потягаться с Отцом Волком, но не устоял бы против Волчихи, так как видел, что за ней все преимущество позиции и что она будет драться до последнего вздоха; поэтому он с рычанием отступил от пещеры и, отойдя немного, проревел:
   -- На своем подворье и собака пан! Посмотрим, что скажет Стая на такое покровительство человеческим детенышам. Детеныш -- мой и рано или поздно попадет мне на зубы, о густохвостые воры!
   Мать Волчиха, еле дыша, бросилась наземь посреди своих детенышей. Отец Волк важно заметил ей:
   -- Шер-Хан сказал правду. Детеныша нужно показать Стае. Приютишь ли ты его, Мать?
   -- Приютить его?! -- пропыхтела она. -- Он пришел ночью, голый, одинокий, голодный; но он не боялся. Смотри, он уже оттолкнул одного из моих детей в сторону. Этот хромой мясник убил бы его и убежал на Вайнгунгу, а потом здешние поселенцы разорили бы в отместку все наши убежища! Приютить его? Разумеется, я дам ему приют. Лежи смирно, Лягушонок! О, Маугли -- ибо Маугли-Лягушонком стану я тебя называть, -- наступит время, когда ты будешь охотиться за Шер-Ханом, как Шер-Хан охотился за тобой.
   -- Но что скажет наша Стая? -- промолвил Отец Волк. Закон Джунглей весьма отчетливо гласит, что всякий волк может после женитьбы выйти из Стаи, к которой он принадлежит; но едва его щенки подрастут настолько, чтобы стоять на ногах, он обязан представить их в Племенной Совет, обыкновенно собирающийся раз в месяц, в полнолуние, -- дабы прочие волки могли ознакомиться с детенышем.
   После осмотра щенки вольны бегать, куда им вздумается, и, пока они не убьют своего первого оленя, нет прощенья тому из взрослых волков Стаи, который убил бы одного из них.
   Убийца карается смертью на том самом месте, где его найдут; и если минуту подумать, то ясно, что так оно и должно быть.
   Отец Волк выждал, пока его щенки начали бегать, и в ночь Племенной Сходки забрал их всех, Маугли и Мать Волчиху на Скалу Совета -- усеянную голышами и обломками скал вершину холма, где могло укрыться до сотни волков.
   Акела, огромный седой Одинокий Волк, управлявший Стаей силой и разумом, лежал, вытянувшись во всю длину, на своем утесе; внизу сидело сорок или больше волков всевозможных мастей и роста, от седых ветеранов, могущих в одиночку справиться с оленем, до молодых черных трехлеток, лишь воображающих, что они могут это сделать. Одинокий Волк уже год начальствовал над Стаей. В молодости он два раза попадался в волчий капкан, а однажды был жестоко избит и брошен замертво; поэтому ему знаком был обычай и повадки людей. У скалы почти не слышно было разговоров. Щенки кувыркались и копошились в центре круга, образованного их отцами и матерями; время от времени какой-нибудь взрослый волк медленно приближался к щенку, внимательно его осматривал и бесшумно возвращался на место. Иногда мать выталкивала своего щенка на лунный свет, дабы быть уверенной, что его не проглядят. Акела взывал со своей скалы:
   -- Вы знаете Закон -- вам ведом Закон. Хорошенько глядите, о Волки!..
   И матери тревожно подхватывали крик:
   -- Глядите, хорошенько глядите, о Волки!.. Наконец (в это мгновение у Матери Волчихи шерсть на шее стала дыбом) Отец Волк толкнул Маугли-Лягушонка, как его называли, к центру, где он уселся, смеясь и стал играть камешками, блестевшими при свете луны
   Акела не поднимал головы, но продолжал монотонно выкрикивать:
   -- Хорошенько глядите!
   Глухой рев понесся из-за скал -- это был голос Шер-Хана:
   -- Детеныш -- мой! Отдайте его мне! На что нужен Свободному Племени Человеческий Детеныш?
   Акела и ухом не повел; он только промолвил:
   -- Хорошенько глядите, о Волки! Какое дело Свободному Племени до приказов чьих бы то ни было, кроме Свободного Племени? Хорошенько глядите!
   Раздался хор глухих рычаний, и молодой четырехлетний волк бросил Акеле вопрос Шер-Хана:
   -- Что нужды Свободному Племени в Человеческом Детеныше?
   По Закону Джунглей, если возникает спор о правах щенка на принятие в Стаю, за него должно быть подано по меньшей мере два голоса членов Стаи, но только не отца и не матери.
   -- Кто говорит в пользу Детеныша? -- спросил Акела. -- Из Свободного Племени кто говорит?
   Ответа не последовало, и Мать Волчиха приготовилась к последней (она это знала) своей битве, на случай, если бы дело дошло до драки.
   Тогда единственный посторонний зверь, допущенный в Племенной Совет -- Балу, сонливый бурый медведь, обучающий волчат Закону Джунглей, старый Балу, бродящий всюду, где ему вздумается, ибо он питается лишь орехами, кореньями и медом, -- поднялся на задние лапы и зарычал.
   -- Человеческий Детеныш, Человеческий Детеныш! -- сказал он. -- Я заступлюсь за Человеческого Детеныша! Он не причинит нам вреда. У меня нет дара слова, но я говорю правду! Пусть он бегает в Стае и войдет в нее вместе с другими. Я сам займусь его воспитанием.
   -- Нам нужен еще один голос, -- промолвил Акела. -- Говорил Балу, а он наставник нашей молодежи. Кто кроме Балу?
   Черная тень упала посреди круга. Это была Багира, черная пантера, -- черная, как чернила, со свойственными пантере отсветами, лоснящимися наподобие муара. Все знали Багиру, и никто не смел становиться ей поперек дороги, ибо она была хитра, как Табаки, смела, как дикий буйвол, и неукротима, как раненый слон. Но голос ее был сладок, как дикий мед, капающий с дерева, а шерсть мягче пуха.
   -- О Акела и вы, Свободное Племя, -- промурлыкала она, -- я не имею права участвовать в вашем собрании; но Закон Джунглей гласит, что когда возникает сомнение относительно нового детеныша -- если дело идет не об убийстве, -- то жизнь этого детеныша может быть куплена за известную плату. А Закон не устанавливает, кто может и кто не может предлагать эту плату. Правду ли я говорю?
   -- Правильно! Верно! -- подхватили молодые волки, которых вечно терзает голод. -- Слушайте Багиру! Детеныш может быть куплен за плату. Таков Закон!
   -- Не имея права говорить здесь, прошу вашего позволения.
   -- Говори! -- гаркнули двадцать голосов.
   -- Убивать голого детеныша -- позор. Кроме того, он может оказаться вам полезным, когда вырастет. Балу говорил в его пользу. К словам Балу я добавлю быка -- и прежирного, только что убитого в полумиле отсюда, -- если только вы примете Человеческого Детеныша в Стаю по Закону. Разве это трудно?
   Раздались десятки восклицаний:
   -- Что за беда? Все равно он умрет от зимних дождей... Солнце сожжет его. Какой вред может нам причинить голый лягушонок? Пусть его бегает в Стае! Где бык, Багира? Пусть его примут...
   Все покрыл глубокий вой Акелы:
   -- Глядите ж, хорошенько глядите, о Волки!
   Маугли до того увлекся своими камешками, что не заметил, как волки поочередно подходили и рассматривали его. Наконец все они спустились с холма к мертвому быку; остались только Акела, Багира, Балу и волки, усыновившие Маугли. Шер-Хан продолжал реветь во мраке, злобствуя, что ему не отдали Маугли.
   -- Реви себе, -- пробормотала Багира в усы, -- наступит время, когда это голое создание заставит тебя реветь на иной лад, -- или же я плохо знаю людей!
   -- Сделано хорошее дело, -- промолвил Акела, -- и их детеныши очень умны. Настанет время, когда он будет нам в помощь!
   -- Воистину, в помощь в час нужды; ибо никто не может надеяться вечно предводительствовать Стаею, -- заметила Багира.
   Акела не ответил. Он думал о том времени, которое наступает для каждого предводителя Стаи, когда силы его истощаются, когда он все больше и больше слабеет, пока, наконец, его не убивают волки и не назначается новый предводитель -- чтобы в свой черед погибнуть...
   -- Уведи его, -- обратился он к Отцу Волку, -- и воспитай, как приличествует сыну Свободного Племени.
   Таким-то образом Маугли был принят в Сионийскую Стаю волков ценою быка и доброго слова Балу.
   А теперь пусть читатель потрудится пропустить десять-одиннадцать лет и построить догадки насчет той удивительной жизни, которую Маугли вел в обществе волков; если бы мы вздумали описать ее, пришлось бы наполнить множество томов. Он рос вместе с волчатами, хотя эти последние, разумеется, успели стать взрослыми волками в то время, как он был еще совсем ребенком. Отец Волк обучал его своему делу и разъяснял ему смысл всякой вещи в Джунглях, пока шелест каждой былинки, каждый вздох теплого ночного воздуха, нотка совы, сидящей наверху, царапина когтя летучей мыши, уцепившейся для отдыха за дерево, и каждый всплеск любимой рыбки в озере не стали ему так же понятны, как конторская работа деловому человеку. В те минуты, когда он не учился, он грелся на солнышке, спал, ел и опять отправлялся дремать; когда ему становилось жарко или случалось выпачкаться, он плескался в лесных озерцах; а когда ему хотелось меду (Балу доказал ему, что мед и орехи так же приятны на вкус, как и сырое мясо), он взбирался на дерево, чему его научила Багира. Багира растянется, бывало, на суку и зовет: "Ступай сюда, Братец". Вначале Маугли лазил, словно тихоход, но вскоре почти так же храбро летал меж ветвей, как и серые обезьяны. Он заседал на Скале Совета, когда собиралась Стая; здесь он сделал открытие, что стоит ему пристально поглядеть любому волку в глаза, как этот последний опускает их; для потехи он не раз проделывал эту штуку. Случалось, он вынимал длинные занозы из лап своих друзей -- волки сильно страдают от шипов и репейников, застревающих в их шубах. По ночам он любил спускаться с холма на возделанные поля и с любопытством наблюдал поселян в их хижинах; но он не доверял людям: Багира показала ему квадратный ящик -- капкан, -- так искусно спрятанный в Джунглях, что он едва не попал в него, и сказала, что это западня.
   Больше всего он любил ходить с Багирой в темную теплую чащу леса и засыпать там на весь душный день, а ночью наблюдать, как Багира охотится. Проголодавшись, Багира убивала направо и налево; то же делал и Маугли -- за одним исключением. Когда он подрос настолько, что многое стал понимать, Багира объявила ему, что он никогда не должен трогать скотины, ибо сам был принят в Стаю ценою жизни быка. "Все Джунгли твои, -- говорила Багира, -- и ты можешь убивать все, что в силах будешь одолеть; но ради быка, которым тебя выкупили, ты никогда не должен ни убивать, ни есть скотины -- ни молодой, ни старой. Таков Закон Джунглей". Маугли беспрекословно повиновался.
   Он рос да рос, становился все сильней и сильней, чего и следовало ожидать от мальчика, не имеющего представления о том, что значит учить уроки, и которому ни о чем решительно не приходится думать -- разве что о еде.
   Мать Волчиха раз или два говорила ему, что Шер-Хану нельзя доверять и что рано или поздно он должен будет убить Шер-Хана.
   Волчонок помнил бы этот совет в каждый час своей жизни, но Маугли забыл: ведь он был не больше как мальчик, хотя и назвал бы себя волком, если бы умел говорить на человеческом языке.
   Шер-Хан часто пересекал ему дорогу в Джунглях; пользуясь тем, что Акела стареется и слабеет, Хромой Тигр свел тесную дружбу с молодыми волками Стаи, бегавшими за ним подбирать его объедки -- чего Акела никогда бы не позволил, если бы смел простереть свою власть до надлежащих границ. Шер-Хан льстил им и удивлялся, как такие прекрасные молодые охотники терпят понукания умирающего волка и Человеческого Детеныша.
   -- Мне сказали, -- говорил Шер-Хан, -- что на Советах вы не смеете взглянуть ему в глаза!
   И молодые волки рычали и ощетинивались.
   Багире, все видевшей и слышавшей, было небезызвестно кое-что из описанного, и однажды она прямо сказала Маугли, что Шер-Хан убьет его когда-нибудь. Но Маугли смеялся и отвечал:
   -- За меня ты, за меня Стая; да и Балу, как ни ленив, сумеет разик-другой за меня огрызнуться. Чего же мне бояться?
   В один жаркий день Багире пришла в голову новая мысль, навеянная предыдущими событиями. Может быть, дикобраз Саги внушил ей ее. Как бы то ни было, но однажды, когда они углубились в Джунгли и Маугли лежал, опираясь головой на великолепную черную шкуру Багиры, эта последняя обратилась к мальчику:
   -- Братец, сколько раз говорила я тебе, что Шер-Хан тебе враг?
   -- Столько раз, сколько на этой пальме орехов, -- ответил Маугли, не умевший, понятно, считать. -- Ну, что ж из этого? Я спать хочу, Багира, а у Шер-Хана только и есть что длинный хвост да зычный голос -- словно Мор, павлин.
   -- Но теперь не время спать. Балу знает об этом, я знаю это, Стая знает, и даже глупые лани знают. Да и Табаки говорил тебе о том же.
   -- Го! Го! -- проговорил Маугли. -- Табаки пришел ко мне недавно и стал говорить мне дерзости: будто я -- голый Человеческий Детеныш и мне-де не пристало копать земляные орехи; но я схватил Табаки за хвост и раза два треснул его о пальмовый ствол, чтобы научить вежливому обхождению.
   -- Это было глупо: хотя Табаки пакостник, он мог бы сообщить тебе кое-что, близко тебя касающееся. Открой глаза, Братец! Шер-Хан не смеет убить тебя в Джунглях; но помни, Акела очень стар; скоро наступит день, когда он не сумеет убить своего оленя, и тогда он уж не будет предводителем. Многие из волков, осматривавших тебя, когда тебя впервые привели на Скалу, также состарились; молодые же волки верят тому, что им рассказывает Шер-Хан, -- именно, что Человеческому Детенышу нет места в Стае! Еще немного -- и ты уже взрослый Человек.
   -- А что такое Человек, что ему нельзя бегать вместе со своими братьями? -- возразил Маугли. -- Я родился в Джунглях. Я исполнял Законы Джунглей, и среди наших волков не найдется ни одного, которому бы я не вынимал заноз из лап. Уж конечно, они мои братья.
   Багира вытянулась во всю длину и полузакрыла глаза.
   -- Братец, -- проговорила она, -- пощупай мой подбородок!
   Маугли протянул свою сильную смуглую руку, и как раз под шелковистым подбородком Багиры, где гигантские круглые мускулы скрывались под глянцевитой шерстью, нащупал небольшую лысину.
   -- Никто в Джунглях не знает, что я, Багира, ношу эту метку -- след ошейника; а ведь я, Братец, родилась среди людей, и у людей умерла моя мать -- в клетках королевского дворца в Удейпуре. Вот почему я выкупила тебя на Совете, когда ты был крохотным голым ребенком. Да и я родилась меж людьми! Я после рождения не видала Джунглей. Меня кормили из-за решетки, с железной сковороды, пока однажды я не почувствовала, что я Багира -- Пантера, а не людская игрушка; я сломала глупый замок одним ударом лапы и убежала! Я знаю все повадки людей и в Джунглях считаюсь страшнее Шер-Хана. Не так ли?
   -- Да, -- сказал Маугли, -- все Джунгли боятся Багиры, все -- кроме Маугли.
   -- О, ты -- дитя Человека, -- нежно промолвила Черная Пантера, -- и как я вернулась в свои Джунгли, так и ты должен в конце концов уйти назад, к людям, -- к людям, которые приходятся тебе братьями; если только тебя не убьют на Совете...
   -- Но почему... почему бы кто-нибудь желал меня убить? -- спросил Маугли.
   -- Взгляни на меня, -- сказала Багира; и Маугли пристально посмотрел ей в глаза. Через полминуты огромная пантера отвернула голову. -- Вот почему, -- промолвила она, шевеля лапами листья. -- Даже я не могу взглянуть тебе в глаза; между тем я ведь рождена среди людей и люблю тебя, Братец! Другие же ненавидят тебя за то, что глаза их не смеют встретиться с твоими; за то, что ты мудр; за то, что ты вынимал занозы из их лап; за то, что ты -- Человек!
   -- Я этого не знал, -- угрюмо проговорил Маугли, нахмурив свои густые черные брови.
   -- Что гласит Закон Джунглей? Сперва рази, а затем подавай голос! По одной твоей беспечности они видят, что ты -- Человек. Будь благоразумен. Сердце говорит мне, что, как только Акела промахнется на охоте -- а с каждым разом ему все труднее дается олень, -- Стая восстанет на него и на тебя. Они соберут Совет Джунглей на скале, а затем... затем... Придумала! -- крикнула Багира, вскочив с места. -- Скорей ступай в долину, к человеческим жилищам, и достань немного Красного Цветка, который они выращивают; когда настанет время, у тебя окажется друг посильнее даже меня или Балу или тех из Стаи, кто к тебе расположен. Добудь Красный Цветок!
   Под Красным Цветком Багира разумела огонь; но ни одно создание в Джунглях не назовет огня его настоящим именем. Каждый зверь питает к нему смертельный страх и описывает его на сотни ладов, не смея назвать правильно.
   -- Красный Цветок? -- сказал Маугли. -- Он растет в сумерках, возле хижин. Я добуду его.
   -- Вот это речь Человеческого Детеныша! -- с гордостью произнесла Багира. -- Помни, он растет в горшках. Поскорей принеси Цветок и держи его у себя на случай нужды.
   -- Хорошо. Я иду. Но уверена ли ты, о моя Багира, -- Маугли обвил рукою великолепную шею и пристально посмотрел в огромные глаза пантеры, -- уверена ли ты, что все это штуки Шер-Хана?
   -- Клянусь Сломанным Замком, освободившим меня, я в этом уверена, Братец!
   -- Тогда я клянусь Быком, меня выкупившим, что отплачу Шер-Хану полной монетой, а может быть, и с лихвой, -- сказал Маугли и одним прыжком скрылся из глаз Багиры.
   -- Вот это Человек! Это уж совсем Человек, -- сама с собой говорила Багира, улегшись на землю. -- О, Шер-Хан, не было для тебя охоты злосчастней, чем охота за Лягушонком десять лет назад!
   Маугли далеко уж углубился в лес; он быстро бежал, и сердце его горело в груди. Когда поднялся вечерний туман, он был уже у пещеры и, переводя дух, глядел вниз, в долину. Щенков не было дома, но Мать Волчиха, из глубины пещеры, по его дыханию догадалась, что что-то волнует ее Лягушонка.
   -- В чем дело, Сынок? -- спросила она.
   -- Все болтовня Шер-Хана, -- ответил он. -- Сегодня я охочусь на распаханных полях! -- И он пустился вниз по кустам к потоку, журчавшему в глубине долины. Здесь он остановился: он услышал вой охотящейся Стаи, рев гонимого Самбгура и отбивавшегося оленя. Затем послышались злые, ядовитые завывания молодых волков:
   -- Акела! Акела! Пусть Одинокий Волк покажет свою силу! Место предводителю Стаи! Прыгай, Акела!
   Одинокий Волк, должно быть, прыгнул и промахнулся, так как Маугли услышал лязг сомкнувшихся зубов и визг: Самбгур ударил его передними ногами.
   Дальнейшего Маугли не стал дожидаться и бросился вперед; завывания стихали позади него, когда он бежал к возделанным полям, где жили поселяне.
   -- Багира молвила правду, -- прерывисто шептал он, зарываясь в кучу сена под окном одной из хижин. -- Завтра наш день с Акелой!
   Он плотно прильнул к окну и уставился в пламя, сверкавшее в очаге. Он видел, как жена поселянина вставала ночью и кормила огонь черными обрубками; а когда настало утро и туманы побелели и похолодели, он увидел, как ребенок поселянина взял плетеную корзинку, изнутри обмазанную глиной, наполнил ее комьями докрасна раскаленного угля, сунул под свое одеяло и отправился в хлев задавать корм коровам.
   -- И это все? -- подумал Маугли. -- Если ребенок может это сделать, то мне нечего бояться!
   С этими словами Маугли обогнул угол хижины, встретил мальчугана, взял корзину у него из рук и скрылся в тумане, сопровождаемый воем перепуганного ребенка.
   -- Они очень похожи на меня, -- говорил Маугли, дуя в горшок, как это делала у него на глазах женщина. -- Эта штука умрет, если я ей не дам поесть! -- И он бросил сучья и сухую кору на красную массу. На полдороге он встретил Багиру, покрытую утренней росой, сверкавшей на ее великолепной шкуре, как драгоценные камни.
   -- Акела промахнулся, -- сообщила Пантера. -- Они убили бы его этой ночью, но им недостает тебя. Тебя искали на холме.
   -- Я был на пашнях. Я готов! Гляди! -- И Маугли показал горшок с огнем.
   -- Отлично! Я видела, как люди втыкали сухой сучок в эту груду и на конце его распускался Красный Цветок. Неужели тебе не страшно?
   -- Нет. Чего мне страшиться? Я теперь вспоминаю -если только это не сон, -- что до того, как я стал Волком, я лежал возле Красного Цветка и мне было тепло и приятно...
   Весь этот день Маугли сидел в пещере, ухаживая за своим очагом, и погружал в огонь сухие ветки, чтоб убедиться, загорятся ли они.
   Он выбрал сук, который его вполне удовлетворил, и вечером, когда в пещеру явился Табаки и довольно грубо передал ему, что его требуют на Скалу Совета, он в ответ насмешливо расхохотался, так что Табаки бросился прочь. Затем Маугли, посмеиваясь, отправился на Совет.
   Акела, Одинокий Волк, лежал возле своей скалы в знак того, что должность предводителя Стаи вакантна, а Шер-Хан со свитой волков, своих приспешников, питавшихся его объедками, прогуливался взад и вперед, выслушивая беззастенчивую лесть. Багира лежала, тесно прижавшись к Маугли, державшему горшок с огнем между коленями. Когда все собрались, Шер-Хан заговорил первый -- дерзость, на которую он не отваживался, когда Акела был во цвете сил и лет!
   -- Он не имеет права, -- шептала Багира. -- Скажи это. Он собачий сын. Он струсит!
   Маугли вскочил на ноги.
   -- Свободное Племя, -- вскричал он, -- разве Шер-Хан начальствует над Стаей? Какое дело тигру до нашего вождя?
   -- Видя, что пост вакантен, и будучи приглашен говорить... -- начал Шер-Хан.
   -- Кем? -- продолжал Маугли. -- Разве мы все шакалы, чтобы подольщаться к этому скотобою? Предводительство Стаей принадлежит одной Стае!
   Послышались завывания:
   -- Молчать, ты, человечий щенок!
   -- Пусть он говорит. Он соблюдал наш Закон! И наконец старейшины Стаи загремели:
   -- Пусть Мертвый Волк говорит!..
   Когда вождю Стаи случается промахнуться на охоте, то его называют Мертвым Волком все время, пока он живет, -- что длится, впрочем, не долго.
   Акела с трудом поднял свою старую голову:
   -- Свободное Племя и вы, шакалы Шер-Хана! В продолжение двенадцати лет я водил вас на охоту и с охоты, и за все это время ни один из вас не был пойман в ловушку или искалечен. Теперь я промахнулся. Вы знаете, что меня пустили на незагнанного оленя, чтоб обнаружить мое слабосилье. Это было хитро задумано! Теперь вы имеете право убить меня здесь, на Скале Совета. Я спрашиваю, кто возьмется прекратить жизнь Одинокого Волка? Ибо, по Закону Джунглей, имею право требовать, чтобы вы подходили поодиночке!
   Последовало долгое молчание, ибо ни один из волков не хотел биться с Акелой насмерть. Наконец Шер-Хан заревел:
   -- Ба! На что нам этот беззубый дурень? Он осужден на смерть. А вот Человеческий Детеныш слишком зажился на свете! Свободное Племя, он был моей добычей с самого начала. Отдайте его мне. Я устал от этого человековолчьего безумия. Он мутит Джунгли вот уже десять лет! Отдайте мне человечье отродье, иначе я постоянно буду здесь охотиться и не дам вам ни косточки. Он -- Человек, дитя Человека, и я ненавижу его до мозга костей!
   Тут чуть не вся стая завыла:
   -- Человек! Человек! К чему среди нас Человек? Пусть он уйдет восвояси!
   -- И восстановит против нас поселян? -- загремел Шер-Хан. -- Нет, отдайте его мне! Он -- Человек, и никто из нас не смеет смотреть ему в глаза.
    Акела снова поднял голову и промолвил:
   -- Он ел нашу пищу. Он спал вместе с нами. Он гонял дичь для нас. Он не нарушил ни слова из Закона Джунглей...
   -- А я заплатила за него быка, когда вы его приняли. Цена быку грош, но слово Багиры такая безделица, за которую, пожалуй, она готова сразиться, -- добавила Багира нежнейшим голоском.
   -- Бык, проданный десять лет назад! -- брюзжала Стая. -- Что нам до десятилетних костей?
   -- Или до клятвы? -- сказала Багира, приподняв губу и обнажая свои белые зубы. -- То-то вы и называетесь Свободным Племенем!..
   -- Не может человечий щенок бегать с Племенем Джунглей, -- завыл Шер-Хан. -- Отдайте его мне!
   -- Он наш брат во всем, кроме крови, -- возражал Акела, -- а вы хотите убить его. Правду вы сказали, я слишком зажился на свете. Одни из вас поедают скот, а о других я слыхал, что, по наущениям Шер-Хана, они отправляются темными ночами воровать детей с порогов поселян. Из этого я вижу, что вы трусы, и с трусами теперь говорю. Верно, я должен умереть и моя жизнь ничего не стоит, иначе я бы предложил ее в обмен на Человеческого Детеныша. Но честью Стаи -- пустяк, о котором вы забыли, бегая без вождя! -- я клянусь, что если вы отпустите Человека к своим, то я не обнажу против вас ни единого зуба, когда придет мой смертный час. Я умру без боя! Это сохранит Стае по малой мере три жизни. Большего дать я не могу; итак, если хотите, я спасу вас от позора убиения брата, за которым нет вины, -- брата, предложенного и купленного в Стаю по Закону Джунглей!..
   -- Он -- Человек, Человек, Человек! -- рычала Стая; и большая часть волков стала собираться вокруг Шер-Хана, хлеставшего себя хвостом по бокам.
   -- Теперь дело в твоих руках, -- промолвила Багира, обращаясь к Маугли. -- Мы ничего не можем больше сделать... разве что драться!..
    Маугли выпрямился во весь рост, держа горшок с огнем в руках. Затем он потянулся и зевнул прямо в лицо Совету; но он был вне себя от гнева и горя: по своей волчьей манере волки никогда не показывали ему, как они его ненавидят.
   -- Эй вы, слушать! -- крикнул он. -- Теперь не время для собачьего лая! Вы столько раз говорили мне сегодня о том, что я -- Человек (а право, с вами я остался бы волком до конца дней моих!), что я признаю справедливость ваших слов. И потому я не зову уже вас своими братьями, но "саг" (собаками), как подобает Человеку! О том, что вы сделаете и чего не сделаете, не вам говорить. Это касается меня; а чтобы вы лучше поняли, в чем дело, я, Человек, принес сюда немного Красного Цветка, которого вы, собаки, боитесь!
    Он бросил горшок с огнем наземь, несколько раскаленных угольков зажгли пучок сухого моха, ярко вспыхнувшего, и весь Совет отскочил назад в ужасе перед прыгающими языками пламени.
    Маугли сунул приготовленный сук в огонь; ветки загорелись и затрещали, и он стал вертеть суком над своей головой в куче волков, от страха присевших к земле.
   -- Ты здесь хозяин, -- вполголоса произнесла Багира. -- Спаси Акелу от смерти! Он всегда был тебе другом!
    Акела, свирепый старый волк, ни разу в жизни не просивший пощады, бросил умоляющий взгляд в сторону Маугли; мальчик стоял обнаженный, во весь рост, с волосами, рассыпавшимися по плечам, и озаренный светом пылающей ветки, отбрасывавшей прыгающие и дрожащие тени.
   -- Добро! -- проговорил Маугли, медленно поводя кругом глазами. -- Я вижу, что вы -- собаки. Я ухожу от вас в мое племя -- если это мое племя. Джунгли закрыты для меня, я должен забыть ваши речи и вашу дружбу; но я буду милосерднее вас. -Я был вашим братом во всем, кроме крови, и обещаю, что когда буду Человеком среди людей, то не предам вас людям, как вы предали меня. -Он толкнул ногою уголья, и искры полетели во все стороны. -- Между нами, членами Стаи, не будет раздора. Но прежде чем уйти отсюда, я должен заплатить долг!
    Он ступил вперед, к тому месту, где сидел Шер-Хан, тупо мигая и уставившись на пламя, и схватил его за хохол на подбородке. Багира последовала за ним на всякий случай.
   -- Встань, собака! -- вскричал Маугли. -- Встань, когда говорит Человек, не то я сожгу твою шкуру!
   Уши Шер-Хана плотно прижались к голове, и он закрыл глаза, так как пылающий сук был уже очень близко.
   -- Этот скотобой хвалился, что убьет меня на Совете, раз не убил, когда я был ребенком! Но вот как мы, люди, обходимся с собаками! Шевельни только усом, Лэнгри, и я проткну твою глотку Красным Цветком! -- Он бил Шер-Хана веткой по голове, а тигр визжал и стонал в смертельном ужасе. -- Тьфу! Опаленная кошка Джунглей, ступай теперь! Но помни, что когда я в следующий раз вернусь на Скалу Совета, как подобает Человеку, то приду не иначе, как со шкурой Шер-Хана на голове! Что касается прочего, то Акела волен жить, как ему угодно. Вы не убьете его, ибо такова моя воля! И я также думаю, что вам нечего тут сидеть, высунув языки, словно вы что-нибудь порядочное, а не собаки, которых я прогоню -вот так! Пошли!
   Пламя яростно пылало на конце ветки, Маугли размахивал ею вправо и влево по окружности, а волки с воем убегали от искр, опалявших их мех.
   Наконец остались только Акела, Багира и с десяток волков, державших сторону Маугли.
   Тогда Маугли почувствовал, что внутри его что-то стало щемить, как раньше никогда не щемило; дыхание его стеснилось, и он начал всхлипывать, а слезы катились по его лицу.
   -- Что это? Что это? -- говорил он. -- Я не хочу оставлять Джунгли и не знаю, что это такое. Багира, не умираю ли я?
   -- Нет, Братец. Это только слезы, какие бывают у людей. Теперь я знаю, что ты -- Человек и уже не ребенок. Отныне Джунгли вправду закрыты для тебя. Пусть они падают, Маугли. Это только слезы!
   Маугли сидел и плакал, словно сердце его разрывалось на части; он ведь ни разу не плакал во всю предыдущую жизнь.
   -- Ну, -- промолвил он, -- я ухожу к людям. Но сперва я должен проститься с моей матерью! -- И он отправился в пещеру, где она жила с Отцом Волком, и плакал на ее мохнатой груди, а четверо волчат при этом жалобно завывали.
   -- Вы меня не забудете? -- молвил Маугли.
   -- Никогда, покуда в силах будем обнюхать след, -- ответили волчата. -- Когда станешь Человеком, приходи к подножию холма, и мы будем с тобой беседовать; по ночам мы будем приходить на пашни и играть с тобой.
   -- Приходи скорее! -- молвил Отец Волк. -- О, мудрый Лягушонок, возвращайся скорей, ибо мы уже стары, твоя мать и я!
   -- Приходи скорей, мой голый сыночек, -- добавила Мать Волчиха. -- Ибо знай, порождение Человека, я люблю тебя больше, чем когда-либо любила своих щенят!
   -- Приду непременно, -- ответил Маугли, -- и приду для того, чтобы выложить шкуру Шер-Хана на Скалу Совета. Не забывайте меня! Передайте тем, в Джунгли, чтобы они меня не забывали!..
   Заря поднималась, когда Маугли одиноко спускался с холма, навстречу таинственным созданиям, которые зовутся людьми...
   
                  Охотничья песнь Сионийской Стаи
   
   На ранней на зорьке Самбгур замычал.
   Раз -- два, раз и два!
   И робкую самку увлек за собой
   из лужи лесной, где зверям водопой.
   Тихонько подкравшись, я их увидал.
   Раз -- два, раз и два!
   
   На ранней на зорьке Самбгур замычал.
   Раз -- два, раз и два!
   И пополз серый волк, вот пополз серый волк
   обрадовать Стаю, что будет ей толк...
   И Стая ликует, рогатый умолк.
   Раз -- два, раз и два!
   
   На зорьке завыли мы дружной семьей.
   Раз -- два, раз и два!
   Лапа охотника, легче ступай!
   Око охотничье, в тьму прозирай!
   Громче, дружнее! Слушай!.. Слушай!..
   Раз -- два, раз и два!
   
   

Охота Каа

Пятна -- барса украшенье;
гордость буйвола -- рога.
Будь опрятен: в блеске меха
ты страшнее для врага.
Если бык тебя бодает
или бьет ногой олень -- не скули:
про то мы знаем
много лет, не первый день.
Не тесни щенка чужого;
будь ему что брат родной:
медвежонок неказистый
мать имеет за собой! --
Кто подобен мне? -- кичится
первой жертвой юный волк.
Лес велик, а ты ничтожен:
ты б подумал и умолк.
Изречения Балу

   Все, о чем дальше рассказывается, случилось до того, как Маугли был изгнан из Сионийской Волчьей Стаи или отомстил Шер-Хану. Это было в те дни, когда Балу обучал его Закону Джунглей. Огромный, степенный, старый бурый медведь был в восхищении от понятливого ученика. Волчата изучают из Закона Джунглей только то, что касается их собственной Стаи и Племени, и разбегаются, как только в состоянии будут повторить охотничий стих: "Ноги, бесшумно ступающие; глаза, что видят во тьме; уши, что чуют лесной ветерок из глубины логова, и острые белые зубы -- все это приметы наших братьев, кроме шакала Табаки и гиены, которых мы ненавидим". Но Маугли, как Человеческому Детенышу, пришлось изучать гораздо больше. Иногда Багира, Черная Пантера, бродя по Джунглям, заходила поглядеть, что поделывает ее любимец, и мурлыкала, прислоня голову к дереву, в то время как Маугли отвечал Балу дневной урок. Мальчик лазил почти так же хорошо, как и плавал, а плавал почти так же искусно, как бегал. Балу, законоучитель, стал обучать его уже законам Воды и Леса; как отличить гнилой сук от здорового; как обращаться с учтивою речью к диким пчелам, если случится набрести на их улей на высоте пятидесяти футов над землею; что сказать Мангу, Вампиру, если придется обеспокоить его на сучке в дневное время, как предупреждать Водяных Змей, отдыхающих в пруду, о том, что собираешься прыгнуть в воду. Никто из обитателей Джунглей не любит, чтобы его тревожили, и все они в любую минуту готовы броситься на нарушителя их покоя. Далее, Маугли изучил Охотничий Клич Чужестранца, который следует повторять громко до тех пор, пока на него не получишь ответа, -- это в тех случаях, когда кто-нибудь из жителей Джунглей охотится на чужой земле. В переводе он означает следующее: "Позвольте мне здесь поохотиться, ибо я голоден", на что следует ответ: "Охоться для пропитания, но не для забавы".
   Из всего этого можно видеть, какую массу Маугли приходилось затверживать наизусть, и он порой сильно уставал повторять сотни раз одно и то же; но, как сказал однажды Балу Багире, когда Маугли получил подзатыльник и убежал, надувшись:
   -- Человеческий Детеныш -- дитя Человека и должен знать все Законы Джунглей!
   -- Но погляди, как он мал, -- говорила Черная Пантера, которая, наверное, испортила бы Маугли, если бы он был ей поручен. -- В состоянии ли его голова вместить все твои длинные речи?
   -- А разве есть здесь, в Джунглях, что-нибудь слишком малое, чтобы подвергаться смертельной опасности? Нет! И вот почему я обучаю его всем этим вещам, вот почему я и пошлепываю его легонько, когда он забывает.
   -- Легонько! Что ты смыслишь в этом, старая железная лапа! -- проворчала Багира. -- У него все лицо истерзано твоими ласками. Стыдись!
   -- Лучше пусть он будет исцарапан с ног до головы мною, который его любит, чем пострадает когда-нибудь от своего невежества! - серьезно ответил Балу. -- Я теперь обучаю его Владычному Слову Джунглей, которое защитит его от птиц и змеиного рода и от всех четвероногих охотников, кроме собственной Стаи. Теперь он может требовать защиты у всех Джунглей, если только запомнит слова. Неужели это не стоит маленькой трепки?
   -- Это так, но ты гляди не убей Человеческого Детеныша. Он тебе не древесный ствол, чтобы точить на нем притупившиеся когти! Но что же такое эти Владычные Слова? Я лично более склонна оказывать помощь, чем просить о ней! -- И Багира вытянула лапу и поглядела на свои крепкие, цвета вороненой стали, изогнутые, точно кривые долота, когти. -- Тем не менее я хотела бы узнать их.
   -- Я позову Маугли, и он тебе их скажет, если пожелает. Иди сюда, Братец!
   -- У меня голова гудит, словно пчелиный улей, -- произнес угрюмый голос над их головами, и Маугли, гневный и негодующий, скользнул вниз по древесному стволу, прибавив, когда ноги его коснулись земли: -- Я спустился ради Багиры, а не ради тебя, старый толстый Балу!
   -- Это мне все равно, -- промолвил Балу, хотя он был оскорблен и опечален. -- Ну, повтори же Багире Владычные Слова Джунглей, которым я обучил тебя нынче!
   -- Для какого племени? -- спросил Маугли, польщенный просьбой показать свои познания. -- В Джунглях много наречий. Я знаю их все.
   -- Кое-что ты знаешь, но далеко не все. Как они неблагодарны, если б ты знала, Багира! Ни один волчонок еще ни разу не пришел поблагодарить старого Балу за науку! Ну, скажи мне слово Охотничьих Племен, великий ученый!
   -- Мы одной крови, вы и я, -- проговорил Маугли, придав своим словам медвежий акцент, характерный для Охотничьих Племен.
   -- Хорошо. Ну, а теперь Птичье.
   Маугли проговорил те же слова с присвистом коршуна в конце фразы.
   -- Теперь для Змеиного Племени, -- требовал Балу.
   В ответ послышался не поддающийся описанию шип, после чего Маугли дрыгнул ногою, захлопал в ладоши в поощрение самому себе и вскочил Багире на спину, где и уселся боком, барабаня пятками по блестящему меху и корча невероятные рожи по адресу Балу.
   -- Да, да! Это стоит нескольких царапин, -- с нежностью говорил Бурый Медведь. -- Когда-нибудь ты обо мне вспомнишь с благодарностью.
   Затем он повернулся к Багире и рассказал ей, как он выпросил Тайные слова у Хати, Дикого Слона, которому все эти вещи отлично знакомы, и как Хати брал Маугли к пруду, чтобы выучить Змеиное Слово от Водяной Змеи, ибо Балу не умел произнести его; Маугли теперь достаточно огражден от всех случайностей Джунглей, так что ни змея, ни птица, ни зверь не обидят его!..
   -- Значит, некого бояться! -- заключил Балу, с гордостью поглаживая лапой свое огромное мохнатое брюхо.
   -- Кроме собственного племени, -- вполголоса заметила Багира; и затем уже вслух обратилась к Маугли: -- Пожалей мои ребра! Что за танцы на моей спине?
   Маугли старался привлечь внимание Багиры, для чего щипал ей шерсть на плече и колотил ногами. Он кричал во всю глотку:
   -- У меня будет собственная стая, и я буду водить ее по деревьям целые дни!
   -- Это что за новая блажь, маленький мечтатель? -спросила Багира.
   -- Да, и буду бросать грязью и сучьями в старого Балу, -- продолжал Маугли, -- они мне это обещали. Ай!
   -- Уф! -- Огромная лапа Балу стащила Маугли со спины Багиры, и мальчик, зажатый между передними лапами, увидал над собой гневное лицо медведя. -- Маугли, -сказал Балу, -- ты говорил с Бандар-Логом -- Обезьяньим Народом?
   Маугли взглянул на Багиру, чтобы убедиться, не сердится ли и она также, и увидел, что глаза пантеры жестко светятся, как два нефрита.
   -- Ты был у Обезьяньего Племени -- у серых обезьян -- у народа без Закона, у всеядных тварей? Какой позор!..
   -- Когда Балу ушиб мне голову, -- промолвил Маугли (все еще лежа на спине), -- я убежал; серые обезьяны спустились с деревьев и пожалели меня. И никто больше не вспомнил обо мне... -- Он всхлипнул.
   -- Жалость Обезьяньего Племени, -- хрипел Балу. -- Спокойствие горного ручья! Прохлада летнего солнца! Ну, и что же дальше, Человеческий Детеныш?
   -- А потом... потом они мне надавали орехов и много превкусных вещей, понесли меня на руках на вершины деревьев и сказали, что я им кровный брат -- с тою только разницей, что у меня нет хвоста, и что со временем я буду у них предводителем...
   -- У них нет предводителя, -- сказала Багира. -- Они лгут. Они вечно лгут!
   -- Они были со мной очень ласковы и велели прийти опять. Почему меня не пускают к обезьянам? Они стоят на двух ногах, как и я! Они не бьют меня твердыми когтями! Они играют целые дни напролет. Пустите меня наверх! Злой Балу, отпусти меня наверх! Я опять буду играть с ними!
   -- Слушай, Человеческий Детеныш, -- молвил Медведь, и голос его был подобен грому в жаркую ночь. -- Я научил тебя Закону Джунглей -- кроме Народа Обезьян, живущего на деревьях. У них нет Закона. Они отщепенцы. Они не имеют своего языка, но пользуются украденными словами, которые подслушивают, сидя на деревьях и подглядывая за нами. Их путь -- не наш путь. У них нет предводителей. У них нет памяти. Они болтают и бахвалятся, и корчат из себя великий народ, которому суждено совершить в Джунглях великие дела; но достаточно упасть ореху, чтобы они залились смехом и тут же все забыли. Мы, жители Джунглей, не имеем с ними дела. Мы не пьем там, где пьют обезьяны; мы не ходим туда, куда они ходят; мы не охотимся там, где они охотятся; мы не умираем там, где они умирают. Слыхал ли ты от меня хоть слово о Бандар-Логе до этой минуты?
   -- Нет, -- шепотом промолвил Маугли; и весь лес погружен был в безмолвие, когда Балу кончил:
   -- Народы Джунглей изгнали их из своего языка и из своей памяти. Их очень много, они злы, нечистоплотны, бесстыдны и очень желали бы -- если только у них бывают определенные желания -- обратить на себя внимание жителей Джунглей. Но мы не замечаем их даже тогда, когда они бросают нам в голову грязь и орехи...
   Едва он успел это промолвить, как целый дождь орехов и веток посыпался сквозь сучья деревьев; высоко в воздухе, между тонких ветвей, они услышали покашливания, завывания и сердитые прыжки.
   -- Обезьяний народ запрещен, -- сказал Балу, -- запрещен обитателями Джунглей. Запомни это!
   -- Запрещен, -- добавила Багира, -- но я все же думаю, что Балу должен был предостеречь тебя от них...
   -- Я... я? Но мог ли я угадать, что он будет пачкаться с такой мразью? Обезьянье Племя! Тьфу!..
   Новый дождь посыпался им на голову, и оба зверя удалились, взяв с собою Маугли. Балу сказал об обезьянах сущую правду. Они живут на верхушках деревьев, а так как звери очень редко смотрят вверх, то обезьянам не случается приходить в соприкосновение с обитателями Джунглей. Но когда им удается найти больного волка, или раненого тигра, или медведя, то обезьяны истязают его и бросают в него сучья и орехи, частью для забавы, частью же в надежде обратить на себя внимание. Затем они поднимают вой, поют бессмысленные песни и приглашают жителей Джунглей взобраться к ним на деревья и померяться силами; либо по пустякам затевают между собою кровопролитные драки и оставляют трупы обезьян в таких местах, чтобы жители Джунглей могли их видеть. Они вечно собираются обзавестись собственным предводителем, собственными законами и обычаями, но никогда этого не делают, ибо память их не в состоянии удержать чего-либо до следующего дня; и вот они придумали себе в утешение поговорку: "О чем Бандар-Лог мыслят сегодня, о том Джунгли подумают завтра". Ни один зверь не может добраться до них, но, с другой стороны, ни один зверь не замечает их; и вот почему обезьяны были в таком восторге, когда Маугли играл с ними, а Балу злился на него.
   О дальнейшем они не думали: Бандар-Лог никогда ни о чем не думают. Но одна из них напала на блестящую, по ее мнению, мысль, которою и поделилась с товарками, -- именно, что Маугли было бы очень полезно удержать при себе, так как он умеет плести из веток ограды для защиты от ветра: если они его поймают, то заставят и их научить этому! Маугли, как сын дровосека, унаследовал все его навыки и часто строил хижины из упавших ветвей, совершенно не думая о том, как ему это дается. Обезьяны, наблюдая его с деревьев, пленились этой чудесной игрой. Теперь, -- говорили они, -- у них непременно будет предводитель, и они станут самым умным народом в Джунглях, -- таким умным, что все другие их заметят и будут им завидовать! Они бесшумно следовали по Джунглям за Балу, Багирой и Маугли все время, пока не настал час полуденного сна и Маугли, сильно пристыженный, не уснул между пантерой и медведем, решив не иметь больше дела с Обезьяньим Племенем.
   Сквозь сон он почувствовал чьи-то руки на своих руках и ногах -- жесткие, крепкие, маленькие руки, -- затем ветки быстро захлестали его по лицу, и он видел сквозь качавшиеся сучья, как Балу всполошил все Джунгли своими громкими воплями, а Багира, оскалив зубы, кинулась вверх по стволу. Бандар-Лог завывали в упоении своим триумфом, забрались на самые верхние ветки, куда Багира не смогла последовать за ними, и кричали:
   -- Она нас заметила! Багира заметила нас! Все Джунгли дивятся нашей ловкости и хитрости!
   Затем они обратились в бегство, а бег Обезьяньего Племени по древесному царству -- это вещь, не поддающаяся описанию. У них там правильные дороги и тропинки, спуски и подъемы, проложенные на высоте от пятидесяти до семидесяти или ста футов над землею; в случае необходимости они могут странствовать по ним даже ночью. Две самые сильные обезьяны подхватили Маугли под мышки и пустились с ним по верхушкам деревьев, отмеривая по двадцать футов одним скачком. Без ноши они могли бы двигаться вдвое быстрее, но мальчик задерживал их своей тяжестью. У Маугли закружилась голова, но он все же испытывал своеобразное наслаждение от этой бешеной скачки, хотя быстрое мелькание земли, черневшей где-то далеко внизу, наводило на него страх, а от ужасных толчков и сотрясений в конце гигантских воздушных прыжков зубы его стучали и душа уходила в пятки. Его спутники взбегали с ним вверх на самые тонкие ветки, так что они уже начинали трещать и гнуться, а затем с кашлем и гиком бросались в пространство и достигали следующего дерева, хватаясь руками или ногами за нижние сучья. Минутами ему открывались притихшие зеленые Джунгли на многие мили -- как море человеку, взлезшему на вершину мачты; затем ветви и листья снова начинали хлестать его по лицу, и он спускался с двумя своими спутниками чуть не до земли. Так, прыжками, с треском, воем и гиканьем все племя Бандар-Лог неслось по древесным дорогам со своим пленником Маугли.
   Одно время он боялся, что его уронят; потом начал злиться, но так как понимал бесцельность борьбы, то предался размышлениям. Первой мыслью его было известить о себе Багиру и Балу: он знал, что им не угнаться за обезьянами и они сильно отстанут. Глядеть вниз было бесполезно, так как землю закрывали сучья деревьев; он глянул вверх и увидел далеко в синеве неба коршуна Чиля, парившего и качавшегося на крыльях и озиравшего Джунгли в поисках мертвечины. Чиль видел, что обезьяны что-то тащат, и спустился на несколько сот ярдов, чтобы узнать, пригодна ли их ноша для еды. Он засвистел от изумления, увидя Маугли, влекомого на вышку дерева и издавшего клич: "Мы одной крови, ты и я". Волны листьев и веток закрыли мальчика, но Чиль перелетел на соседнее дерево, чтобы увидеть смуглое личико, когда оно снова появится.
   -- Заметь мой след! -- кричал Маугли. -- Передай Балу из Сионийской Стаи и Багире со Скалы Совета-а!..
   -- От чьего имени, Братец? -- Чиль видел Маугли впервые, хотя, разумеется, слышал о нем.
   -- От Маугли, Лягушки. Они зовут меня Человеческим Детенышем! Заметь мой сле-ед!!!
   Последние слова Маугли прокричал уже в воздухе; но Чиль кивнул головой, взмыл на такую высоту, что казался не больше пылинки, и повис в воздухе, следя своими зоркими глазами за покачиваниями древесных верхушек, по которым мчался Маугли со своей свитой.
   -- Они не уйдут далеко! -- сказал Чиль про себя, усмехнувшись. -- Они никогда не исполняют задуманного. Бандар-Лог так жадны до новинок! Но на этот раз, если зрение мне не изменило, они мало найдут для себя любопытного, ибо Балу не любит шутить, да и Багира, насколько мне известно, бьет не одних только коз...
   Он качался на крыльях, поджав лапы, и ждал, что будет дальше.
   Между тем Балу и Багира были вне себя от гнева и горя. Багира лазала, как никогда в жизни; но тонкие сучья ломались под ее тяжестью, и она соскальзывала вниз, набрав полные когти коры.
   -- Почему ты не предостерег Детеныша? -- рычала она на бедного Балу, который подвигался неуклюжей рысью в надежде догнать обезьян. -- К чему было избивать его до полусмерти, если ты не предостерег его насчет самого важного?
   -- Торопись! О, торопись! Может быть... Может быть, мы их еще нагоним! -- Балу задыхался.
   -- При этой скорости нам не догнать и раненой коровы. Учитель Джунглей, колотящий щенков, еще одна миля этого бешеного шатания из стороны в сторону -- и ты протянешь ноги! Садись лучше и подумай! Составим план. Теперь не время метаться. Если мы подойдем к ним близко, они могут его уронить.
   -- Аррула! Гуу! Они уже могли уронить его, устав тащиться с ним. Разве можно доверять Бандар-Логу? Да посыпаются трупы летучих мышей на мою голову! Дайте мне глодать черные кости! Окутайте меня тучами диких пчел, пусть они изжалят меня до смерти, и погребите меня с гиеной, о я, несчастнейший из медведей! Ару-лала! Вагуа! О, Маугли, Маугли! Зачем я не предостерег тебя от Обезьяньего Племени, вместо того чтобы сокрушать тебе ребра!.. Теперь я, может быть, выбил из его головы дневной урок, и он в джунглях один без Владычных Слов! -- Балу охватил свои уши лапами и со стоном катался по земле.
   -- По крайней мере мне он, верно, повторил все Слова не так давно! -- нетерпеливо прервала его Багира. -- Балу, у тебя ни памяти, ни уважения к себе! Что подумали бы Джунгли, если бы я, Черная Пантера, стала кататься клубком, подобно Саги, Дикобразу, да еще завывать при этом?
   -- Какое мне дело до того, что подумают Джунгли? Может, он уже погиб!
   -- Если только они не сбросили его с дерева ради забавы или не убили из лени, то я нисколько не боюсь за Человеческого Детеныша! Он умен и хорошо обучен, а кроме того, у него глаза, приводящие в трепет все Джунгли. Но вся беда в том, что он во власти Бандар-Лога, а те, живя на деревьях, не боятся никого из нас...
   Багира задумчиво лизала переднюю лапу.
   -- Дурак же я! Жирный, бурый, копающий коренья дурак! -- воскликнул Балу, внезапно выпрямившись. -Правду сказал Хати, Дикий Слон: на каждого свой страх; они, эти Бандар-Лог, боятся Каа, Каменного Змея. Он лазит не хуже их. Он похищает по ночам молодых обезьянок. От одного его имени, произнесенного шепотом, холодеют их подлые хвосты. Пойдем к Каа!
   -- Что он сделает для нас? Он не нашего племени, без ног, и с такими сатанинскими глазами, -- промолвила Багира.
   -- Он очень стар и очень хитер. Кроме того, он вечно голоден, -- с надеждой молвил Балу. -- Наобещай ему кучу коз!
   -- После сытного обеда он спит целый месяц. Может быть, он теперь спит, а если даже и проснется, то что, если он раньше захочет поохотиться на собственных коз?
   Багира, мало знавшая Каа, естественно, была настроена недоверчиво.
   -- В таком случае, старый охотник, мы вдвоем попытаемся убедить его! -- Тут Балу потерся выцветшим бурым плечом о пантеру, и они отправились искать Каа, Каменного Питона.
   Они нашли его растянувшимся на выступе скалы, на полдневном припеке, занятого созерцанием своей великолепной новой шкуры, так как последние десять дней он проводил в уединении, меняя кожу; теперь он был поистине великолепен: протянув огромную тупоносую морду по земле, он свернул тридцать футов своего тела в фантастические узлы и завитушки и облизывал губы в мечтах о грядущем обеде.
   -- Он не ел, -- со вздохом облегчения промолвил Балу, завидев прекрасную, в желтом с бурым, кожу, -- Берегись, Багира! Он всегда немножко слеп после линьки и каждую минуту готов броситься.
   Каа был не ядовитая змея -- он даже презирал ядовитых змей, считая их трусами, -- но обладал страшной мускульной силой, и ежели уж он обвивал кого-нибудь своими огромными кольцами, то можно было распрощаться со всякими надеждами на спасение.
   -- Доброй охоты! -- вскричал Балу, присев на задние лапы. Подобно всем змеям своей породы, Каа был глуховат и не сразу услышал приветствие. Он подобрался на всякий случай и наклонил голову.
   -- Доброй охоты нам всем, -- ответил он наконец. -- Ого, Балу, да ты здесь какими судьбами? Доброй охоты, Багира! По крайней мере один из нас нуждается в еде. Есть ли новости насчет дичинки? Какую-нибудь этакую лань или молодого оленя? Во мне пусто, как в пересохшем колодце.
   -- Мы охотимся, -- беспечно уронил Балу. Он знал, что Каа не следует торопить. Он слишком громаден.
   -- Позвольте мне отправиться с вами, -- сказал Каа. -- Ударом больше или меньше -- тебе, Багира, или тебе, Балу, это не составит разницы, а я... мне приходится ждать целые дни на лесной тропинке и ползать чуть не полночи в надежде, иногда напрасной, поймать какую-нибудь обезьянку! Тьфу! Деревья теперь уже не те, что были во дни моей юности. Остались одни сухие ветки да гнилые сучья!
   -- Может быть, и вес тут кое-что значит, -- сказал Балу.
   -- Да, я таки длинен -- порядочной длины, -- не без гордости заметил Каа. -- Тем не менее во всем виною этот молодой лес. Я чуть было не упал на последней охоте, шум от моего падения -- я некрепко обвился вокруг дерева -- разбудил Бандар-Лог, и они обругали меня самыми скверными словами.
   -- Безногим желтым земляным червем, -- процедила Багира сквозь усы, как бы желая припомнить.
   -- Ссссс... Разве они меня и так называли? -- встрепенулся Каа.
   -- Что-то в этом роде они нам кричали в последнюю луну, но мы не обратили внимания. От них услышишь что угодно: будто ты лишился всех зубов и не отваживаешься на дичь покрупнее козы, ибо (поистине они без стыда, эти Бандар-Лог!) ты, дескать, боишься козьих рогов, -- мягко продолжала Багира.
   Змея, особенно осторожный старый питон вроде Каа, редко выдает свой гнев; но Балу и Багира могли видеть, как трепетали и раздувались огромные глотательные мускулы по обе стороны глотки Каа.
   -- Бандар-Лог переменили свое местожительство, -- спокойно промолвил он. -- Когда я выполз сегодня на солнце, я слышал их гиканье на деревьях.
   -- Мы теперь гонимся за Бандар-Логом... -- начал было Балу, но слова застряли в его глотке; на его памяти это впервые обитатель Джунглей признавался в том, что интересуется обезьянами.
   -- И уж, наверно, не пустяк побудил двух доблестных охотников -- без сомнения, вождей у себя, в Джунглях, -гнаться по следам за Бандар-Логом, -- равнодушно-вежливо ответил Каа, хотя горел любопытством.
   -- Действительно, -- начал Балу, -- я не больше как старый и временами очень глупый Учитель Закона у Сионийских Волчат, я Багира...
   -- Не больше как Багира, -- сказала Черная Пантера, и челюсти ее с лязгом сомкнулись; она не любила унижаться.
   -- Дело вот в чем, Каа. Эти похитители орехов и подбиратели пальмовых листьев украли нашего Человеческого Детеныша, о котором ты, может быть, слышал.
   -- Я слышал как-то от Саги (он ужасно важничает -гордится своими иглами), будто бы Человек был принят в волчью стаю; но не поверил этому. Саги битком набит историями, которые он выслушивает лишь наполовину и прескверно к тому же передает.
   -- Но это правда. Это такой Человеческий Детеныш, каких еще не бывало, -- промолвил Балу. -- Лучший, мудрейший и храбрейший из Человеческих Детенышей -- мой ученик, который прославит имя Балу по всем Джунглям; а кроме того, я... мы любим его, Каа!
   -- Тс, тс! -- молвил Каа, качая головой. -- И я знал, что такое любовь. Я мог бы вам порассказать...
   -- Это хорошо в ясную ночь, когда мы все будем сыты, чтобы должным образом хвалить тебя, -- быстро произнесла Багира. -- Наш мальчик в руках Бандар-Лога, а мы знаем, что во всех Джунглях они боятся только Каа...
   -- Они боятся меня одного. И не без причины, -- сказал Каа. -- Болтливы, глупы и тщеславны -- тщеславны, глупы и болтливы эти обезьяны. Но Человеку в их руках не поздоровится. Им надоедает подбирать орехи, и они их бросают. Они носятся полдня с какой-нибудь веткой, думая натворить с ее помощью великих дел, а затем ломают ее надвое. Мальчику нельзя позавидовать. Они меня бранили желтой рыбой, не так ли?
   -- Червем, червем, земляным червем, -- сказала Багира, -- равно как и другими словами, которых стыд не позволяет мне произнести.
   -- Мы их научим хорошо выражаться о своем господине. Ааа-ссс! Мы укрепим их слабую память. Но куда ж они отправились с Детенышем?
   -- Одни Джунгли то ведают. Я думаю, на закат, -- сказал Балу. -- Мы полагали, что тебе известно, Каа.
   -- Мне? Каким образом? Я хватаю их, когда они попадаются мне на дороге, но я не охочусь на Бандар-Лог, как не охочусь на лягушек или на зеленую плесень прудов.
   -- Вверх, вверх! Вверх, вверх! Гило! Илло! Илло, гляди вверх, Балу из Сионийской Волчьей Стаи!
   Балу взглянул вверх, чтобы узнать, откуда доносится голос, и увидел коршуна Чиля, спускавшегося вниз. Кайма его крыльев ярко сверкала, отражая солнечные лучи. Ему уж скоро пора было спать, но он рыскал по всем Джунглям в поисках медведя, не различая его сквозь густую листву.
   -- В чем дело? -- спросил Балу.
   -- Я видел Маугли среди Бандар-Лога. Он поручил мне передать вам. Я следил. Бандар-Лог взяли его за реку в Город Обезьян -- в Холодные Пещеры. Они пробудут там ночь, или десять ночей, или час. Я приказал летучим мышам следить за ними по наступлении темноты. Вот и все поручения. Доброй охоты всем вам внизу!
   -- Полный зоб и глубокий сон тебе, Чиль! -- крикнула Багира. -- Я вспомню о тебе в первую же охоту и для тебя одного отложу целую голову -- о, лучший из коршунов!
   -- Пустое! Пустое! Мальчик сказал Владычное Слово. Я не мог сделать меньше! -- И Чиль кругами полетел на свой насест.
   -- А он не разучился пользоваться языком! -- с гордой усмешкой молвил Балу. -- Подумай только: юнец вспомнил Владычное Слово для птиц в ту минуту, как его тащили по деревьям!
   -- Должно быть, крепко их в него вколотили! -- заметила Багира. -- Но и я горжусь им; а теперь мы должны отправиться к Холодным Пещерам!
   Все они знали, где находится это место, но мало кто из обитателей Джунглей туда наведывался: Холодные Пещеры представляли собою старый запущенный город, затерянный и погребенный в Джунглях, а звери не пользуются местами, которыми однажды пользовался человек. Дикий кабан туда заглядывает, но охотничьи племена -- никогда. Кроме того, здесь жили обезьяны, поскольку они вообще живут на одном месте, и потому ни одно мало-мальски уважающее себя животное не приближалось к этому месту на расстояние взгляда -разве что в засуху, когда в полуразрушенных водоемах и цистернах можно было найти немного воды.
   -- Полночи ходьбы во весь опор, -- объявила Багира, а Балу задумался о чем-то весьма серьезном.
   -- Я побегу так быстро, как только сумею, -- с беспокойством промолвил он.
   -- Мы не станем ждать тебя. Следуй за нами, Балу. Мы с Каа должны мчаться со всех ног.
   -- С ногами ли, без них ли, я не отстану от тебя, четвероногого, -- отрывисто заметил Каа. Балу напряг свои силы, стараясь не отставать, но вскоре, запыхавшись, должен был присесть отдохнуть, спутники оставили его, условившись, что он придет позднее. Багира скачками пустилась вперед. Каа не говорил ни слова, но, сколько Пантера ни прибавляла ходу, огромный Каменный Питон держался наравне с нею. Когда они прибежали к горному ручью, Багира выгадала немного, просто перескочив ручей, в то время как Каа плыл, высунув из воды голову и два фута своей шеи; но на ровном месте Каа догнал ее.
   -- Клянусь Сломанным Замком, освободившим меня, -- воскликнула Багира при наступлении сумерек, -- ты ходок не из последних!
   -- Я голоден, -- ответил Каа. -- Кроме того, они обозвали меня рябой лягушкой.
   -- Червем, земляным червем, да еще желтым!
   -- Все равно. А ну-ка, припустим! -- И Каа словно полился по земле, выбрав кратчайший путь своими зоркими глазами и стараясь держаться его.
   Между тем обезьянам, расположившимся в Холодных Пещерах, и в голову не приходили друзья Маугли. Они притащили мальчика в заброшенный город и предавались своему торжеству. Маугли до этих пор ни разу не видел индийского города, и, хотя это была почти сплошь куча развалин, он показался ему чудом красоты и великолепия. Город был построен на холме каким-то царем в незапамятные времена. Еще можно было разглядеть каменную мостовую, ведшую к разрушенным воротам, где висели последние остатки загнившего дерева на перетершихся, ржавых петлях. Деревья росли на стенах и из стен; стенные карнизы обвалились и были засыпаны землею, дикие ползучие растения свешивались из окон стенных башенок густыми пучками.
   Холм увенчан был огромным дворцом без крыши; мрамор мощеных дворов и фонтанов потрескался, покрылся красной и зеленой плесенью, и даже самые булыжники дворов, в которых жили царские слоны, разбросаны были по траве и между молодыми деревьями. Из дворца открывался вид на бесконечные ряды домов без крыш, что придавало городу вид пустого медового сота с чернеющими ячейками; на бесформенную массу камня, когда-то изображавшую собою идола, на перекрестке четырех дорог; на ямы и впадины на углах улиц, где когда-то находились общественные колодцы, и на потрескавшиеся купола храмов, поросшие с боков дикими смоковницами. Обезьяны называли это место своим городом и делали вид, что презирают обитателей Джунглей за то, что те живут в лесу. Однако они не знали, для чего строились здания и как ими пользоваться. Они усаживались в кружок в зале заседаний царского совета, чесались, ловили блох, воображая себя людьми; либо бегали в разрушенные дома, собирали и складывали в угол обвалившиеся куски штукатурки и старые кирпичи, потом забывали, куда они их спрятали, поднимали крик, возню и драку, а затем полчищами рассыпались по террасам царского сада, где трясли розовые и апельсиновые деревья с единственной целью полюбоваться, как будут падать цветы и плоды. Они исследовали все коридоры и подземелья дворцов и сотни темных комнаток, но никогда не помнили, что они видели, а чего нет; так они блуждали в одиночку, парами или толпами, рассказывая друг другу о своих якобы человеческих подвигах. Они пили из водоемов и мутили воду, а затем дрались из-за нее, сбегались огромными толпами и кричали:
   -- Нет в Джунглях народа столь мудрого, доброго, ловкого, сильного и прекрасного, как Бандар-Лог! -- Затем начиналось прежнее, пока город им не приедался и они не возвращались на вышки деревьев в надежде, что Джунгли их таки заметят.
   Маугли, воспитанный в Законе Джунглей, не любил и не понимал такой жизни. Обезьяны притащили его к Холодным Пещерам к вечеру, и вместо того, чтобы лечь спать, как сделал бы Маугли после длинного путешествия, они взялись за руки и пустились в пляс, распевая свои глупые песни. Одна из обезьян произнесла речь, в которой указала товарищам, что пленение Маугли отметило новую эру в истории Бандар-Лога, так как Маугли покажет им, как плести камыш и ветви для защиты от дождя и холода.
   Маугли подобрал несколько ползучих стеблей и стал их переплетать, а обезьяны пытались подражать ему; но уже через несколько минут они потеряли интерес к этой работе и стали дергать друг друга за хвост или с кашлем прыгать на четвереньках.
   -- Я хочу есть! -- объявил Маугли. -- Я чужестранец в этой части Джунглей. Принесите мне пищи или позвольте мне здесь поохотиться.
   Двадцать или тридцать обезьян кинулись принести ему орехов и диких плодов; но по дороге они подрались, а возвращаться с тем, что осталось от плодов, не стоило труда. Маугли, грустный и злой от голода, печально блуждал по пустынному городу, издавая время от времени Клич Охотящегося Чужестранца; но ответа не было, и Маугли понял, что попал в очень скверное место. "Все, что Балу мне говорил о Бандар-Логе, истинная правда, -- размышлял он. -- У них нет ни Закона, ни Клича Охотников, ни вождей -- ничего, кроме глупых слов и вороватых рук. Если я здесь умру с голоду или буду убит, то по собственной вине. Надо все же постараться вернуться в родные Джунгли. Балу, наверное, побьет меня, но это все-таки лучше, чем гоняться за порхающими лепестками вместе с Бандар-Логом".
   Не успел он направиться к городской стене, как обезьяны потащили его обратно с упреками, что он не ценит своего счастья; чтобы внушить ему чувство благодарности, они щипали его. Он стиснул зубы, не говорил ни слова и отправился с толпой крикливых обезьян на террасу, возвышающуюся над водоемом из красного песчаника, наполовину наполненным водой. Посреди террасы стоял разрушенный павильон из белого мрамора, построенный для отдохновения цариц, уже сотни лет покоившихся в земле. Куполообразная крыша полуобвалилась, загромоздив обломками подземный ход из дворца, которым пользовались царские жены; стены сложены были из ажурных мраморных плиток -- великолепный молочно-белый фон, с мозаикой из агатов, сердоликов, яшмы и ляпис-лазури; когда из-за холма всходила луна, то свет ее, прорываясь сквозь ажурные стены, бросал на землю тени, подобные черному бархатному кружеву. Как Маугли ни устал и как ни был голоден, как ни хотелось ему спать, однако он не мог удержаться от смеха, когда Бандар-Лог стали, по двадцать разом, рассказывать ему, как они мудры, сильны и благородны и как глупо было с его стороны желать уйти от них.
   -- Мы велики! Мы свободны! Мы чудесны! Мы самый чудный народ во всех Джунглях! Все мы так говорим; значит, это правда! -- галдели они. -- Так как ты нас слышишь впервые и можешь передать наши слова обитателям Джунглей, дабы они замечали нас впредь, то мы расскажем тебе все о наших великолепных особах!
   Маугли не возражал, и обезьяны собрались сотнями и тысячами на террасу слушать своих ораторов, распевавших похвалы Бандар-Логу, и всякий раз, когда оратор останавливался, чтобы перевести дух, они подхватывали хором: "Это так, все мы утверждаем это". Маугли кивал головой, мигал глазами и говорил "да", когда к нему обращались с вопросом; но голова у него кружилась от гама. "Должно быть, Табаки, шакал, перекусал всю эту ораву, -- думал он, -- и теперь они взбесились. Конечно, это девани, бешенство. Неужели они никогда не спят?
   Вот облако собирается закрыть луну. Будь оно достаточно велико, я попытался бы улизнуть в потемках. Но как я устал!"
   За этим самым облаком зорко следили двое приятелей, притаившихся в разрушенном рву у городской стены; Багира и Каа, зная, как опасны обезьяны во множестве, не желали подвергаться риску. Обезьяны никогда не дерутся меньше сотни против одного, и мало кто в Джунглях пускается на такой риск.
   -- Я отправлюсь к западной стене, -- прошептал Каа, -- и быстро спущусь по уклону. На меня они не бросятся, хотя бы их там были сотни, но...
   -- Я знаю, -- сказала Багира. -- Скорей бы этот Балу приходил!.. Но мы должны сделать, что можем. Когда это облако закроет луну, я пущусь на террасу; они там, видимо, держат совет насчет мальчика.
   -- Доброй охоты, -- угрюмо промолвил Каа и пополз к западной стене. На беду, она оказалась наименее разрушенной из всех, и огромный змей порядком замешкался, отыскивая дорогу по камням. Туча затмила луну, и когда Маугли заинтересовался, что будет дальше, он услыхал легкие шаги Багиры на террасе. Черная Пантера взбежала по откосу почти без всякого шума и теперь била (она не любила терять время на укусы) направо и налево обезьян, сидевших вокруг Маугли в пятьдесят или шестьдесят рядов. Послышались вопли гнева и ужаса, и в то время, как Багира ступала по катавшимся и трепетавшим под нею телам, раздался голос одной из обезьян:
   -- Тут только один! Бейте его! Бейте!
   Плотная масса обезьян, кусавшихся, царапавшихся, рвавшихся и толкавшихся во все стороны, сомкнулась над Багирой; пять или шесть обезьян, подхватив Маугли, потащили его по стене павильона и втолкнули в отверстие проломанного купола. Мальчик, воспитанный людьми, жестоко расшибся бы, упав с высоты добрых пятнадцати футов; но Маугли упал так, как учил его Балу, и коснулся земли ногами.
   -- Оставайся здесь, -- крикнули обезьяны, -- пока мы не убьем твоих друзей; а потом мы будем играть с тобой, если только Ядовитое Племя оставит тебя в живых.
   -- Мы с вами одной крови, вы и я! -- сказал Маугли, проворно испустив Змеиный Клич. Он слышал шорох и шипенье, доносившееся из кучи мусора, в котором он стоял, и для большей безопасности вторично издал клич.
   -- Пусссть так! Тут все Клобуки! -- тихо произнесло с полдюжины голосов. (В Индии каждая развалина рано или поздно становится обиталищем змей, и старый павильон был населен кобрами.) -- Стой смирно, Братец, ибо твои ноги могут натворить нам бед.
   Маугли стоял как можно смирнее, глядя сквозь ажурные стены и прислушиваясь к яростному шуму битвы, кипевшей вокруг пантеры, -- к вою, визгу и фырканью и к глубокому, хриплому кашлю Багиры, ворочавшейся и захлебывавшейся в плотной массе своих врагов. Впервые со дня рождения Багира сражалась не на живот, а на смерть.
   "Здесь должен быть Балу, Багира не пришла бы одна", -- думал Маугли; затем он крикнул:
   -- К водоему, Багира! Катись к водоему! Катись и ныряй! Скорей в воду!
   Багира услышала его, и этот крик, свидетельствовавший, что Маугли невредим, придал ей бодрости. Она отчаянно, по вершку, прокладывала себе путь к резервуарам, делая молчаливые передышки. Вдруг с разрушенной стены со стороны Джунглей раздался громовой военный клич Балу. Старый медведь старался во всю мочь, но не мог явиться раньше.
   -- Багира, -- кричал он, -- я здесь. Я лезу! Я спешу! Агувора! Камни скользят под моими ногами. Ждите меня, о гнуснейшие Бандар-Лог! -- Он появился, запыхавшись, на террасе, чтобы утонуть с головой в живой волне обезьян, но сейчас же встал на задние лапы и, раздвинув передние, захватил, сколько мог, обезьян в свои железные объятия, затем стал бить мерными взмахами, с шумом, словно пароходное колесо шлепало по воде. Всплеск воды показал Маугли, что Багира пробилась к водоему, куда обезьяны не могли за ней последовать. Пантера переводила дух, высунув голову из воды, а обезьяны густо усеяли красные ступеньки, по три одна на другой, и плясали в бешенстве, готовясь облепить врага со всех сторон, как только он выйдет на помощь Балу. Тогда Багира подняла подбородок, с которого струилась вода, в отчаянии испустила Змеиный Клич о защите:
   -- Мы одной крови, вы и я!
   Она вообразила, что Каа дал тягу в последнюю минуту. Даже Балу, полузадушенный обезьянами на краю террасы, не мог удержаться от усмешки, услыхав мольбу Черной Пантеры о помощи.
   Каа только что перебрался через западную стену; он спрыгнул на землю с такой силой, что столкнул в яму зубец со стены. Он не намерен был терять ни одной из выгод положения и раз-другой свернулся и развернулся, чтоб убедиться, что каждый фут его длинного тела находится в полной боевой готовности. Между тем Балу продолжал сражаться, обезьяны завывали в водоеме вокруг Багиры, а Манг, Вампир, летая взад и вперед, разносил известие о великом сражении по Джунглям. Вот Хати, Дикий Слон, затрубил, и со всех сторон, издалека, стали собираться толпы проснувшихся обезьян, скачками по древесным дорогам торопившихся на помощь товарищам в Холодные Пещеры; шум битвы разбудил даже всех дневных птиц на много миль кругом. Тогда Каа, горя жаждой битвы, выпрямился и быстро ринулся вперед. Боевая сила питона заключается в ударе головы, подкрепленном всей силой и весом остального тела. Вообразите себе копьё, или таран, или молот весом в полтонны, управляемый холодным, спокойным рассудком, живущим в его рукоятке, и вы получите некоторое понятие о том, что представлял собой Каа во время борьбы. Питон в пять футов длиною может убить человека, если поразит его прямо в грудь, а Каа, как известно, обладал длиною в тридцать футов. Первым ударом -- молчаливым, беззвучным ударом -- он врезался в толпу, окружавшую Балу; и второго не потребовалось. Обезьяны разбежались с криками:
   -- Каа! Это Каа! Бегите! Бегите!
   Целые поколения обезьян удерживались в добром послушании историями, которые старшие рассказывали им о Каа, ночном воре, умеющем скользить по сучьям так тихо, как мох растет, и похищать самых сильных обезьян; о старом Каа, так ловко умевшем прикидываться мертвым суком или гнилым пнем, что самые опытные обезьяны обманывались и замечали свою ошибку только тогда, когда сук уже обхватывал их. Каа олицетворял собой все ужасы Джунглей, ибо ни одна из обезьян не знавала пределов его силы, ни одна не смела взглянуть ему прямо в глаза, ни одна не вырывалась живой из его объятий. Итак, они бежали с воплями ужаса на стены и крыши домов, а Балу испускал глубокие вздохи облегчения. Мех у него был гораздо гуще, чем у Багиры, но и он жестоко пострадал в схватке. В эту минуту Каа впервые за все время отверз свои уста и произнес только одно длинное шипящее слово; самые дальние обезьяны, спешившие на защиту Холодных Пещер, застыли на месте, охваченные ужасом, так что сучья прогнулись и затрещали под их тяжестью. Обезьяны, разместившиеся по стенам и пустым домам, смолкли, и в наступившей тишине Маугли слышал, как Багира, выйдя из водоема, отряхивала с себя воду. Крики возобновились. Обезьяны лезли все выше на стены; они обвивали шеи огромных каменных идолов и испускали пронзительные вопли, перепрыгивая по зубцам стен; Маугли же, плясавший в павильоне, прильнул глазами к ажурной стене и заухал совой в знак насмешки и презрения.
   -- Вытащи мальчика из этой западни; у меня уже сил нет, -- произнесла Багира. -- Заберем Человеческого Детеныша и уйдем. Они могут снова напасть.
   -- Они не двинутся с места, пока я не прикажу им. С-с-с-стойте! -- прошипел Каа; и снова все смолкло. -- Я не мог прийти раньше, Брат мой. Но мне показалось, что я слышал твой зов, -- добавил он, обращаясь к Багире.
   -- Мо... может быть, я и кричала что-нибудь в пылу битвы, -- ответила Багира. -- Не ранен ли ты, Балу?
   -- Я не уверен в том, что они не выкроили из меня сотни медвежат, -- сказал Балу, тяжело встряхивая лапы одна за другой. -- Bay! Я весь истерзан. Каа, мы с Багирой обязаны тебе жизнью, я думаю...
   -- Пустое! Где человечек?
   -- Здесь, в западне! Я не могу вылезти, -- кричал Маугли; голова его находилась под сводом сломанного купола.
   -- Уберите его. Он танцует, как Мор, павлин. Он раздавит наших детенышей! -- взмолились кобры снизу.
   -- Ага!!! -- с усмешкою сказал Каа. -- У него везде друзья, у этого человечка! Отойди, отойди, Детеныш, а вы спрячьтесь, Ядовитое Племя. Я ломаю стену.
   Каа внимательно исследовал стену, пока не нашел в мраморе бледную трещину, указывавшую слабое место. Он дал два-три легких толчка головой, чтобы рассчитать расстояние, а затем, подняв шесть футов своего тела над землей, произвел в стену с полдюжины могучих ударов, действуя носом как тараном. Стена треснула и повалилась, подняв тучу пыли и сору, а Маугли прыгнул в пробоину и, бросившись к Балу и Багире, обвил их огромные шеи руками.
   -- Не расшибся ли ты? -- говорил Балу, нежно обнимая его.
   -- Я истомился, проголодался и порядком исцарапан; но как же они вас отделали, Братцы! Вы исходите кровью.
   -- Другие не меньше, -- сказала Багира, облизывая губы и поглядывая на трупы обезьян, разбросанные по террасе и вокруг водоема.
   -- Это ничего, это пустяки, лишь бы ты был невредим, о Лягушонок, гордость моя! -- повизгивал Балу.
   -- Об этом речь впереди, -- промолвила Багира сухим тоном, который совсем не понравился Маугли. -- Но здесь Каа, которому мы обязаны этой победой, а ты, Маугли, -- жизнью; поблагодари его по нашим обычаям, Маугли!
   Маугли обернулся и увидел в расстоянии фута над своей головой качающуюся голову огромного питона.
   -- Так это Детеныш? -- промолвил Каа. -- У него очень нежная кожа, и он немногим отличается от Бандар-Лога. Берегись, Человек, чтобы я не принял тебя за обезьяну, когда-нибудь сумерками, меняя кожу.
   -- Мы одной крови, ты и я, -- ответил Маугли. -- В эту ночь ты спас мне жизнь. Отныне моя добыча будет твоей добычей, когда ты проголодаешься, о Каа!
   -- Спасибо, Братец, -- ответил Каа, хотя глаза у него сверкали. -- А кого может убить такой смелый охотник? Прошу позволения сопровождать тебя, когда ты пойдешь на охоту.
   -- Я никого не убиваю: я слишком мал, но гоню коз к тем, кому они нужны. Когда проголодаешься, приходи ко мне и увидишь, правду ли я говорю. Здесь у меня кое-что есть, -- он протянул свои руки, -- и если ты когда-нибудь попадешь в капкан, то я сумею заплатить долг, которым обязан отныне тебе, Багире и Балу. Доброй охоты вам всем, мои повелители!
   -- Ладно сказано, -- пробормотал Балу, ибо Маугли поблагодарил своего спасителя по всем правилам искусства. Питон подержал некоторое время свою голову на плече Маугли.
   -- Отважное сердце и сладкая речь, -- сказал он. -- Они далеко поведут тебя в Джунглях, малыш! Отправляйся же скорее со своими друзьями. Ступай и усни до захода луны, ибо негоже тебе смотреть на то, что произойдет здесь...
   Луна опускалась за холм, и ряды трепещущих обезьян, скученных на стенах и зубцах, казались клочьями изорванной бахромы. Балу спустился к водоему, чтобы напиться, а Багира стала приводить в порядок свой мех, когда Каа скользнул на середину террасы и сомкнул свои челюсти с громким лязгом, заставившим всех обезьян устремить на него глаза.
   -- Луна заходит, -- сказал он, -- достаточно ли света? Видно ли вам?
   Со стен понесся стон, подобный шелесту ветра в верхушках деревьев:
   -- Нам видно, о Каа!
   -- Добро. Теперь начинается танец -- Танец Голода Каа. Сидите смирно и глядите! -- Он три раза описал огромный круг, мотая головою вправо и влево. Затем он стал описывать петли и восьмерки своим телом и мягкие, волнистые треугольники, расплывавшиеся в квадраты и пятиугольники; то он свивался в кольчатый вал, не останавливаясь, не торопясь, и ни на минуту не смолкал его глухой, однообразный, жужжащий напев. Темнота надвигалась, пока наконец подвижные, гибкие кольца не задернулись мраком и слышен был только шелест чешуек.
   Балу и Багира стояли как окаменелые; в горле у них клокотало, шеи взъерошились. Маугли изумленно созерцал эту картину.
   -- Бандар-Лог, -- раздался наконец голос Каа, -- можете ли вы шевельнуть рукой или ногой без моего приказания? Отвечайте!
   -- Без твоего приказания мы не можем шевельнусь ни рукой, ни ногой, о Каа.
   -- Добро! Станьте все на шаг ближе ко мне!
   Ряды обезьян беспомощно качнулись вперед, и Балу с Багирой вместе с ними ступили вперед одеревенелыми ногами.
   -- Ближе! -- шипел Каа; и они придвинулись ближе.
   Маугли ухватился руками за Балу и Багиру, чтобы оттащить их прочь, и оба огромных зверя вздрогнули, как бы очнувшись от сна.
   -- Держи свою руку на моем плече, -- прошептала Багира. -- Держи ее там, или я двинусь назад, туда, к Каа. А-ах!
   -- Но ведь старый Каа только описывает круги в пыли! -- молвил Маугли. -- Пойдем!
   И все трое выскользнули через стенную брешь в Джунгли.
   -- Уф! -- воскликнул Балу, очутившись снова под затихшими деревьями. -- Никогда не стану больше связываться с Каа! -- И он сильно встряхнулся.
   -- Он знает больше нашего, -- дрожа, заметила Багира. -Останься я еще немного -- и я попала бы ему в глотку.
   -- Многие попадут туда, прежде чем луна снова взойдет, -- молвил Балу. -- Он удачно поохотится -- на свой лад.
   -- Но что бы это значило? -- спросил Маугли, не имевший понятия о силе очарования, которою обладает питон. -- Я видел только огромного змея, выделывавшего глупые выкрутасы до наступления темноты. Только нос он себе расшиб. Ну-ну!
   -- Маугли, -- сердито возразила Багира, -- нос у него расшиблен по твоей милости, равно как мои уши, бока и лапы, шея и плечи Балу истерзаны по твоей же милости. Ни Балу, ни Багира не будут в состоянии теперь охотиться в свое удовольствие в продолжение многих дней.
   -- Не беда, -- сказал Балу, -- зато Детеныш снова с нами.
   -- Верно; но он достался нам ценою того времени, которое мы могли бы потратить на удачную охоту, ценою ран, волос -- у меня выщипано полспины, -- а главное, ценою чести. Ибо помни, Маугли: я, Черная Пантера, вынуждена была взывать к Каа о помощи и мы с Балу были зачарованы, как малые пташки, Пляской Голода. Вот что, Детеныш, вышло из твоих игр с Бандар-Логом!
   -- Правда, это правда, -- опечалившись, промолвил Маугли. -- Я злой детеныш, и душа болит во мне.
   -- Гм! Что гласит Закон Джунглей, Балу?
   Балу не хотел подвергать Маугли новым неприятностям, но он не смел шутить с Законом и потому пробормотал:
   -- Раскаяние не отменяет наказания. Но помни, Багира, ведь он еще мал!
   -- Я это помню; но он напроказил и должен получить трепку. Маугли, имеешь ли ты что-нибудь против этого?
   -- Ничего. Я провинился. Вы с Балу изранены по моей милости. Это будет справедливо.
   Багира отвесила ему полдюжины любовных, по мнению пантеры, шлепков (они едва ли бы разбудили кого-либо из ее собственных детенышей), для семилетнего мальчугана оказавшихся такой жестокой поркой, какой только можно пожелать. По окончании экзекуции Маугли чихнул и поднялся на ноги, не говоря ни слова.
   -- А теперь, -- молвила Багира, -- вскакивай мне на спину, Братец, и мы отправимся домой!
   Одну из прелестей Закона Джунглей составляет то, что с наказанием кончаются все счеты и брюзжанью нет места.
   Маугли склонил голову на спину Багиры и уснул так крепко, что не слыхал, как очутился в родной пещере, куда его, все еще сонного, положили друзья.
   
                  Дорожная песнь Бандар-Лога
   
   Мчимся мы цепью, отваги полны,
   в свете завистливом бледной луны!
   Правда, завидны вам наши прыжки?
   Правда, хотели б вы лишней руки?
   Правда, что хвост наш -- венец красоты?
   Луком Амура концы завиты!..
   Сердишься, Братец; но -- все впереди:
   только болтался бы хвост назади!
   
   Вот мы уселись лохматой толпой
   с полною хитрых затей головой.
   Славно мечтать о великих делах
   недругам нашим на зависть и страх!
   Что благородства, ума, доброты,
   в наших... желаньях! Не веришь нам ты?
   Ах, мы забыли... Но -- все впереди:
   только, болтался бы хвост назади!
   
   Чью бы молву ни подслушали мы -
   птиц ли, зверей, ожидающих тьмы,
   скрежет ли, шорох ли, плеск или крик, --
   все переймем и повторим мы вмиг!
   Славно! Чудесно! Занятно! Ей-ей!
   Вот заболтали -- не хуже людей!
   Нет? Ну так что же! Ведь все впереди:
   только болтался бы хвост назади!
   Как мы искусны во всем, погляди!
   
   Вот, сцепив ряды живые, бойко скачем в высоте,
   и качаемся с лианой, и кишим в любом кусте.
   Мы клянемся всем великим: нашим гамом и возней --
   ждут нас подвиги лихие между небом и землей!
   
   

"Тигр-Тигр!"

Как поохотился, Брат-зверолов?
-- Братец, бесславен и долог был лов. --
Где же добыча могучих когтей?
-- Братец, скрывается в чаще своей. --
Где ж твоя сила и гордая власть?
-- Братец, устала кусать моя пасть. --
Время ли, время ль теперь отдыхать?
-- Братец, в берлогу иду умирать...

    Оставив Волчью Пещеру после ссоры со Стаей на Скале Совета, Маугли отправился на распаханные поля к людям; но он не хотел здесь останавливаться, так как место было слишком близкое к Джунглям, а он знал, что в Совете у него остался по меньшей мере один непримиримый враг. Он спешил вперед, придерживаясь неровной дороги, бежавшей по долине, и сделал безостановочной рысцой не менее двадцати миль, пока не пришел в незнакомую местность. Долина переходила в широкую равнину, усеянную скалами и изрезанную оврагами. На одном конце ее стояла деревушка, а на другом темнели Джунгли, подходя дугою к пастбищам, где они обрывались, словно отсеченные мотыгой. По всей равнине паслись зебу и буйволы; когда мальчики, присматривавшие за стадами, увидели Маугли, они с криком бросились прочь, а желтые бродячие собаки, шатающиеся около каждой индусской деревни, подняли лай. Маугли все шел вперед -- он был голоден, и когда пришел к околице, то увидел, что колючая изгородь, запирающая околицу на ночь, отодвинута в сторону.
   -- Уф! -- вырвалось у него; в ночных поисках пищи ему случалось встречать не одну такую баррикаду. -- Значит, и здесь люди боятся Племени Джунглей! -- Он сел у калитки, и, когда прошел человек, он встал, раскрыл рот и ткнул туда пальцем в знак того, что он голоден. Человек выпучил глаза и бросился бежать по улице к жрецу -- толстому мужчине в белом, с красными и желтыми полосами на лбу. Жрец пришел к околице, а за ним притащилась по меньшей мере сотня душ; они галдели, кричали, глазея на Маугли и тыча в него пальцами.
   -- Они совсем не умеют себя вести, эти люди! -- сказал про себя Маугли. -- Только Серая Обезьяна могла бы себя так держать! -- И он откинул назад свои длинные волосы и нахмурился.
   -- Кого тут бояться? -- проговорил жрец. -- Посмотрите на его руки и ноги -- на них следы волчьих укусов. Ведь это волчий ребенок, убежавший из Джунглей!
    Конечно, играя с Маугли, волчата нередко щипали его довольно сильно, и его руки и ноги были сплошь покрыты белыми рубцами; но Маугли никогда не назвал бы этих щипков укусами: он знал, что такое настоящие укусы.
   -- Арре, арре, ах, ах! -- проговорили две-три женщины. -- Бедное дитя, как оно искусано волками! А ведь он красивый мальчик: глаза у него как угольки! Право, Мессуа, он похож на мальчика, которого унес у тебя тигр!
   -- Давайте посмотрим, -- промолвила женщина с тяжелыми медными кольцами на запястьях рук и лодыжках ног. Приставив ладонь ко лбу, она пристально поглядела на Маугли. -- Нет, это не он: он худее телом. Но глаза у него точь-в-точь как у моего мальчика!..
    Жрец был умный человек, и он знал, что муж Мессуи самый богатый человек в деревне. С минуту он глядел на небо и наконец торжественно произнес:
   -- Джунгли взяли, Джунгли дали! Возьми мальчика в свой дом, о сестра, и не забудь почтить жреца, далеко прозирающего в жизнь человеческую!..
   -- Клянусь Быком, выкупившим меня, -- сказал про себя Маугли, -- вся эта болтовня сильно напоминает, как меня осматривала Стая. Что же, человек так человек!
   Толпа разбрелась, а женщина поманила за собою Маугли в хижину, где стояла красная лакированная кровать, огромный глиняный закром с забавными рисунками, с полдюжины медных кастрюль, изображение индусского божка в маленьком алькове, а на стене -- настоящее зеркало, какие продаются на деревенских ярмарках за восемь грошей.
   Она дала ему изрядную порцию молока и хлеба, затем положила руку на его голову и заглянула в глаза; ей все казалось, что это, быть может, сын вернулся к ней из Джунглей, куда его унес тигр. И она проговорила:
   -- Нату, о Нату! -- Но не видно было, чтобы это имя было знакомо Маугли. -- Помнишь ли ты тот день, когда я подарила тебе новые башмаки? -- Она коснулась его подошвы, но кожа была тверда, как рог. -- Нет, -- печально промолвила она, -- эти ноги никогда не носили башмаков. Но ты очень похож на моего Нату и будешь моим сыном!..
   Маугли было не по себе: он никогда еще не находился под крышей; впрочем, подняв глаза вверх, он убедился, что ее легко разобрать в любое время; да и окна не имели запоров. "Стоит ли быть человеком, -- сказал он себе наконец, -- когда не понимаешь речи людской! Теперь я так же глуп и безгласен, как и человек, когда он попадает в Джунгли. Надо во что бы то ни стало выучиться говорить на их языке!"
   Маугли недаром учился в бытность у волков подражать крику оленей в Джунглях и хрюканью поросят; как только Мессуа произносила какое-нибудь слово, Маугли в совершенстве подражал ей и до наступления ночи знал уже названия многих предметов в хижине.
   Маленькое недоразумение вышло, когда настало время сна; Маугли ни за что не хотел лечь в какой-то западне для пантер -- так он называл хижину, -- и, когда заперли дверь, он вылез через окно.
   -- Пусть делает, как хочет, -- сказал муж Мессуи, -- подумай: ведь он, может быть, никогда не спал в постели! Если он действительно послан нам вместо сына, то и так не убежит!
   И Маугли растянулся в высокой, чистой траве у края поля; но не успел он смежить глаз, как мягкий серый нос толкнул его в подбородок.
   -- Фью, -- проговорил Серый Брат: это был старший из щенков Матери Волчихи. -- Плохая награда за то, что я тебя выслеживал на протяжении двадцати миль: ты пахнешь дымом и домашним скотом, совершенно как человек. Проснись, Братец, я принес новости!
   -- Все ли благополучно в Джунглях? -- спросил Маугли, обнимая волка.
   -- Все, кроме волков, обожженных Красным Цветком. Ну, слушай же: Шер-Хан отправился охотиться далеко отсюда, пока у него не отрастет шерсть. Он сильно обжегся! Он поклялся, что по возвращении бросит твои кости в Вайнгунгу!
   -- Ну, это еще неизвестно! Я также дал кое-какое обещание. Но слышать новости всегда приятно. Я устал нынче, страшно устал от всех этих неожиданных происшествий. Серый Братец! Но ты всегда приноси мне вести!
   -- Ты не забудешь, что ты волк? Люди не заставят тебя забыть это? -- тревожно спрашивал Серый Брат.
   -- Никогда! Я всегда буду помнить, что любил тебя и всех, кто живет в нашей Пещере; но я не забуду и того, что Стая меня выгнала!..
   -- И что тебя может выгнать другая Стая?..
   -- Люди не более как люди, Братец, а речь людская -- что кваканье лягушек в пруду! В следующий раз я буду тебя ждать в бамбуках, на краю пастбищ.
   В течение трех месяцев, последовавших за этой ночью, Маугли почти не выходил за деревенскую околицу -- так он был занят изучением нравов и обычаев людей. Прежде всего ему пришлось надеть на себя ткань, которая очень его стесняла; затем ему пришлось познакомиться с деньгами, смысла которых он никак не мог понять, и, наконец, с пахотой поля, в которой он также не видел толку. Вдобавок деревенские ребятишки сильно его раздражали. К счастью, Закон Джунглей научил его сдерживать гнев: ведь в Джунглях пропитание и самая жизнь исключительно зависят от уменья сдерживаться. Но когда они начинали издеваться над ним за нежелание играть с ними или пускать змея либо смеялись над его неуменьем произнести то или иное слово, в эти минуты только сознание того, что было бы не по-охотничьи избить маленького, беззащитного детеныша, удерживало его от желания схватить дерзкого и разорвать пополам. Он сам не знал своей силы. В Джунглях он понимал, что звери сильнее его; на деревне же говорили, что он силен как бык. Конечно, он не имел ни малейшего представления о том, что значит страх. Когда деревенский жрец объявил ему, что храмовый бог будет гневаться, если он не перестанет поедать манговые плоды, принадлежащие жрецу, то Маугли схватил фигурку божка, принес ее к жрецу в дом и попросил разозлить божка: он, мол, с ним подерется! Это был страшный скандал, но жрец замял его, мужу Мессуи пришлось заплатить немало полноценного серебра для умилостивления бога. Точно так же Маугли не имел ни малейшего представления о различиях, которые каста кладет между людьми. Когда ослу горшечника случилось свалиться в яму, Маугли вытащил его за хвост; он помогал также укладывать горшки, когда их надо было отправлять на рынок в Канхивару. Это была скандальная вещь, потому что гончары принадлежат к низшей касте. А ослы их и подавно. А когда жрец побранил Маугли, он пригрозил посадить его на осла!
   Жрец внушил мужу Мессуи, что Маугли надо как можно скорей приспособить к какой-нибудь работе, и деревенский староста объявил Маугли, что с завтрашнего дня он начнет выгонять буйволов и смотреть за ними на пастбище.
   Маугли был в восторге, и в эту ночь, в качестве официального работника деревни, он присоединился к кружку, каждый вечер собиравшемуся на каменной террасе под огромным фиговым деревом. Это был деревенский клуб; староста, старшина, брадобрей, знавший все деревенские сплетни, а также старый Бульдео, деревенский охотник, обладавший старым ружьем знаменитой марки, встречались здесь и курили свои трубки. На верхних сучьях сидели обезьяны и неумолчно трещали, а внизу под террасою была яма, в которой жила кобра. Этой твари, почитавшейся священною, каждый вечер приносили блюдце молока.
   Старики усаживались вокруг дерева, болтали и попыхивали из своих гука (наргиле) до глубокой ночи.
   Они рассказывали друг другу удивительные приключения с богами, людьми и духами; а еще более удивительные вещи рассказывал Бульдео о нравах зверей Джунглей, -- рассказывал до тех пор, пока у ребятишек, сидевших вне круга, от страха глаза не начинали лезть на лоб. Героями большинства этих рассказов были животные, так как Джунгли находились тут же, под боком. Олени и вепри портили посевы, а время от времени тигр уносил в сумерках человека на виду у всей деревни.
   Маугли, хорошо знавшему Джунгли, нередко приходилось закрывать себе лицо, чтобы скрыть свой смех; а Бульдео, положив знаменитое ружье на колени, плел небылицы одну за другой, заставляя Маугли трястись от сдерживаемого хохота.
   В этот вечер Бульдео объявил, что тигр, утащивший сына Мессуи, был оборотень, что в теле его сидит дух злого старого ростовщика, скончавшегося за несколько лет перед этим.
   -- Я убежден, что это так, -- говорил он. -- Ведь Пурун-Дас хромал с той поры, как получил удар во время свалки, когда жгли его конторские книги. А тигр, о котором я говорю, тоже хромает -- он оставляет неровные следы!
   -- Так, так, это правда! -- говорили старики, покачивая седыми бородами.
   -- Неужели и все его рассказы такая же пустая болтовня и выдумки? -- проговорил Маугли. -- Этот тигр хромает просто потому, что он родился хромым -- кто же этого не знает! Говорить о душе ростовщика в звере, никогда не имевшем даже мужества шакала, может только ребенок!
   Бульдео от изумления раскрыл рот, а староста выпучил глаза.
   -- Ого! Это говорит бесенок из Джунглей? -- промолвил Бульдео. -- Если ты такой умный, то отнес бы его шкуру в Канхивару. Ведь правительство назначило сто рупий за его жизнь. А самое лучшее -- молчал бы, когда говорят старшие!
   Маугли поднялся, собираясь уходить.
   -- Весь вечер я лежал здесь и слушал, -- бросил он через плечо, -- и только раз или два Бульдео сказал правду о Джунглях, находящихся перед самым вашим носом. Как же мне верить сказкам о духах, богах и домовых, которых он будто бы видел?
   -- Ну, пора, мальчик, отправляться в ночное! -- объявил староста, а Бульдео пыхтел и хрипел, вне себя от наглости Маугли.
   В большинстве индусских деревень мальчики на рассвете выгоняют мелкий скот и буйволов на пастбище, а к вечеру пригоняют их обратно. Тот самый буйвол, который топчет белого человека до смерти, позволяет мальчишке, едва доходящему ему до носа, кричать на него, дразнить и бить хворостинами. Покуда пастушок держится около стада, он находится в безопасности: даже тигр не осмеливается нападать на стадо; но стоит мальчику отбиться в сторону за цветком или за ящерицей -- и его легко может унести тигр.
   На рассвете Маугли ехал по деревенской улице верхом на спине Рамы, огромного передового буйвола; синие, как аспид, буйволы с длинными, загнутыми назад рогами и диким взглядом один за другим поднимались в своих хлевах и шли за ним, и Маугли очень ясно дал понять другим мальчишкам, что хозяином буйволов будет он, и никто другой. Он колотил буйволов длинной полированной бамбуковой хворостиной и приказал Камье, одному из мальчиков, дать мелкому скоту пастись отдельно -- сам он отправится с буйволами -- и стараться не отбиться от стада.
   Индусское пастбище состоит сплошь из скал, кустарников, обросших травою, кочек и мелких оврагов, среди которых стадо разбредается и исчезает из глаз. Буйволы обыкновенно жмутся к лужам и грязным местам, где они и лежат целыми часами, греясь в теплом иле. Маугли погнал их к краю равнины, где Вайнгунга выбегает из Джунглей. Тут он соскочил с шеи Рамы, побежал к бамбуковой заросли и увидел Серого Брата.
   -- Ах, -- проговорил Серый Брат, -- уже не первый день я жду тебя! Что у тебя за дела со скотиной?
   -- Ничего не поделаешь -- приказ! -- ответил Маугли. -- Я теперь деревенский пастух. Что слышно о Шер-Хане?
   -- Он вернулся сюда и давно уже поджидает тебя. Теперь он опять ушел, не найдя здесь достаточно добычи; но он намерен во что бы то ни стало убить тебя.
   -- Отлично, -- проговорил Маугли, -- покуда его нет, ты или кто-нибудь из четырех Братьев сидите на этой скале, чтобы я мог видеть вас, выходя из деревни; а когда он вернется, ждите меня в овраге возле лакового дерева, что растет посреди равнины. Не надо попадаться Шер-Хану прямо в зубы!
   Маугли выбрал тенистое местечко, улегся и спал все время, покуда буйволы паслись вокруг него. В Индии пастьба скота -- самое ленивое занятие. Буйволы бродят, похрустывая травой на зубах, ложатся, опять встают и даже не мычат, а только хрюкают. Буйволы редко говорят о чем-нибудь -- забираются один за другим в илистые лужи и зарываются в грязь так глубоко, что на поверхности виднеются только их носы и выпуклые черно-синие глаза. Так они и лежат, неподвижные, как бревна. Скалы пляшут в жарком мареве, до пастушков доносится посвистывание коршуна (не более одного), высоко-высоко парящего над головой, -- они знают, что если кто-нибудь из них помрет или подохнет корова, то этот коршун спустится вниз, ближайший к нему коршун за много, много миль также прилетит и спустится, за ним следующий -- и не успеет животное умереть, как над ним, неведомо откуда, появятся целые сотни коршунов! Пастушонки спят и опять просыпаются, снова засыпают, плетут из сухой травы корзиночки и сажают в них кузнечиков; а не то поймают двух богомолов и заставляют их драться; мастерят ожерелья из красных и черных ягод либо наблюдают ящериц, играющих на скале, или змею, охотящуюся за лягушками возле пруда. То они поют длинные-длинные песни с причудливыми трелями в конце -- и день кажется им длиннее жизни иного человека; то они строят замки из ила с глиняными фигурами людей, лошадей и буйволов, вкладывают тростинки в руки людей и воображают, что сами они цари, а фигурки -- их армии или божки, которым надо поклоняться. Так наступает вечер; дети поднимают крик, буйволы выбираются из липкого ила с треском, подобным пушечному выстрелу, и гуськом бредут по серой равнине к мерцающим огням деревни.
   День за днем Маугли водил буйволов к их излюбленным местам, и день за днем он видел спину Серого Волка в полутора милях за равниной (это значило, что Шер-Хан еще не вернулся); день за днем он лежал в траве, прислушиваясь к шорохам вокруг и грезя о былом житье в Джунглях. Сделай Шер-Хан один неверный шаг своей хромой лапой в Джунглях около Вайнгунги -- Маугли, наверно, услышал бы его в тишине долгого утра. Наконец наступил день, когда он не увидел Серого Брата на условленном месте. Он усмехнулся и погнал буйволов к оврагу близ лакового дерева, сплошь усеянного в эту пору золотисто-красными цветами. Здесь сидел Серый Брат, ощетинив спину до последнего волоска.
   -- Он скрывался целый месяц, чтобы усыпить твою бдительность. Он пересек холмы прошлого ночью вместе с Табаки и зорко следит за тобой, -- задыхаясь, проговорил волк.
   Маугли нахмурился.
   -- Я не боюсь Шер-Хана, но Табаки -- хитрая бестия!
   -- Не бойся, -- проговорил Серый Брат, облизывая губы. -- Я встретил Табаки на рассвете. Теперь он сообщает свои новости коршунам; но мне он рассказал все перед тем, как я перешиб ему хребет. Шер-Хан намерен поджидать тебя у деревенской околицы в этот вечер -- именно тебя, и больше никого! Теперь он залег в большом высохшем русле Вайнгунги.
   -- Что, он уже ел сегодня или охотится натощак? -- проговорил Маугли. От ответа зависела его жизнь и смерть.
   -- На рассвете он зарезал поросенка, да и напился также. Знай, Шер-Хан никогда не постится, хотя бы предстояла месть.
   -- О, дурак, дурак, щенок из щенков! Ел и пил и думает, что я стану ждать, пока он выспится! Но где же именно он лежит? Будь нас хоть десяток, мы могли бы его загрызть на месте! Эти буйволы не нападут, пока не зачуют его, а я не понимаю их языка, -- нельзя ли как-нибудь зайти за след, чтобы они его почуяли?
   -- Он переплыл Вайнгунгу ниже, чтобы замести след, -- ответил Серый Брат.
   -- Наверно, это ему внушил Табаки -- сам бы он никогда не додумался! -- Маугли стоял в глубоком раздумье, положив палец в рот. -- В большом овраге Вайнгунги... Он выбегает на равнину менее полутора миль отсюда -- я могу погнать стадо вокруг Джунглей к голове оврага и затем броситься вниз; но он улизнет другим ходом. Надо загородить и этот конец. Серый Братец, не сумел бы ты разделить для меня стадо надвое?
   -- Я-то нет, но я привел с собою кой-кого поумнее! -- Серый Брат отбежал и юркнул в какую-то яму -- из нее высунулась огромная серая голова, хорошо знакомая Маугли, и горячий воздух огласился самым отчаянным криком Джунглей: охотничьим воплем волка в час полудня.
   -- Акела, Акела! -- И Маугли захлопал в ладоши. -- Я должен был знать, что ты не забудешь меня! Нам предстоит серьезное дело! Раздели стадо пополам, Акела: коровы и телята пусть будут отдельно, а быки и рабочие буйволы пусть будут в другой стороне.
   Волки змейкою пробежали по стаду и выбежали вон. Животные захрапели, вскинули головы и разделились на две кучи.
   В одной очутились буйволицы с телятами в центре; они сверкали глазами и взрывали землю копытами, готовые броситься на волка, как только он остановится, и растоптать его до смерти. В другой куче храпели быки и молодые бычки; но хотя вид у них был более внушительный, они представляли гораздо меньше опасности, так как им не приходилось защищать телят. Даже шесть пастухов не сумели бы разделить стадо так ловко.
   -- Что дальше? -- хрипел Акела. -- Они опять соединятся!
   Маугли вскочил на спину Рамы.
   -- Гони буйволов, Акела, налево, а ты, Серый Брат, когда мы побежим, собери вместе коров и погони их к концу оврага!
   -- Куда их гнать? -- спрашивал Серый Брат, задыхаясь и щелкая зубами.
   -- Гони до тех пор, пока бока оврага не станут настолько высокими, что Шер-Хан не сможет из него выскочить! -- кричал Маугли. -- Удерживай стадо там, пока мы не прибежим сверху!
   Быки метнулись прочь, как только Акела завыл, а Серый Брат стал перед коровами. Они бросились на него, а он бежал перед ними к основанию оврага, между тем как Акела гнал быков влево.
   -- Отлично сделано! Еще один наскок -- и они совсем обезумеют! Осторожней, осторожней, Акела! Один лишний звук -- и быки нападут на тебя. Ага, ага, это будет потруднее, чем гнать оленей! Думал ли ты, что эти твари умеют так быстро двигаться? -- кричал Маугли.
   -- В мое время... в мое время я и за такими охотился! -- кричал Акела, исчезая в пыли. -- Гнать ли их в Джунгли?
   -- Да, гони! Заворачивай! Рама совсем взбесился -- о, если б я мог только сказать ему, чего я от него ожидаю сегодня!
   Быки завернули на этот раз вправо и с шумом бросились в чащу. Прочие пастушонки, присматривавшие за скотом в полумиле от них, спешили к деревне во все лопатки, крича, что буйволы взбесились и убежали. Между тем план Маугли был довольно прост в своей основе: ему нужно было только сделать большой круг поверху и добраться до головы оврага, а затем пустить быков вниз, чтобы Шер-Хан попал в промежуток между быками и коровами. Он отлично знал, что Шер-Хан после сытной еды и обильного питья не сумеет ни драться, ни карабкаться на склоны оврага. Теперь он успокаивал буйволов голосом, а Акела находился далеко позади, повизгивая время от времени, чтобы подогнать отставших. Круг пришлось сделать очень длинный, так как Маугли не хотел слишком приближаться к оврагу и всполашивать Шер-Хана. Наконец Маугли, достигнув головы оврага, загнал обезумевшее стадо в густую траву лужайки, круто обрывавшейся в самый овраг. С этой вышки открывался вид на вершины деревьев и далее вплоть до равнины внизу. Маугли глядел на бока оврага и с чувством удовлетворения видел, что они поднимаются почти отвесно, а вьющиеся растения и лес, свесившиеся над оврагом, не могут дать опоры тигру.
   -- Дай им передохнуть, Акела! -- проговорил Маугли, подняв руку. -- Они его еще не зачуяли -- пусть подышат. Я сам скажу Шер-Хану, что он попался в ловушку! -- Он приложил руку ко рту и крикнул в овраг -- это было все равно, что кричать в туннель: эхо побежало от скалы к скале.
   Спустя немало времени до него донеслось протяжное сонное рычание сытого тигра, только что проснувшегося.
   -- Кто там кричит? -- промолвил Шер-Хан; и красивый павлин с криком выпорхнул из оврага.
   -- Это я, Маугли! Похититель скота, пора отправляться на Скалу Совета! Вниз гони их, вниз, Акела! Вниз, Рама! Вниз!
   Стадо замешкалось было на краю откоса, но Маугли испустил громкий охотничий клич, и животные бросились одно за другим, словно лодки в водопад; песок и камни так и брызнули из-под их ног. Раз они двинулись, остановить их уж не было возможности, и, прежде чем они спустились на дно оврага, Рама уже зачуял Шер-Хана и замычал.
   -- Ха-ха! -- смеялся Маугли, сидя на спине Рамы. -- Теперь ты знаешь, в чем дело! -- И поток черных рогов, покрытых пеною морд и выпученных глаз бурно понесся по оврагу, словно волны в пору разлива. Буйволы послабее были оттеснены на склоны оврага, где им пришлось продираться сквозь гущу ползучих растений. Они знали, что им предстоит: страшная атака стада буйволов, против которой не может устоять ни один тигр. Шер-Хан, услышав громовой топот копыт, подобрался и побежал вниз по оврагу, поглядывая вправо и влево и ища глазами спасенья; но стены оврага были гладки, и он, отяжелев от еды и воды, продолжал бежать вперед, не желая сражаться. Стадо плюхнулось в лужу, которую он только что оставил, замычав так, что ущелье затряслось. С того конца оврага неслись ответные мычанья, и Маугли видел, как Шер-Хан повернул назад (тигр отлично знал, что если нет исхода, то лучше встретить быков, чем коров, при которых находятся телята!). Затем Рама оступился, попал во что-то мягкое и врезался в самую гущу другого стада, имея за собой быков, следовавших за ним по пятам; силою столкновения более слабые буйволы были подняты вверх, оба стада выбежали на равнину, бодаясь, топоча ногами и храпя. Маугли, улучив минуту, соскочил с шеи Рамы и стал размахивать палкою направо и налево.
   -- Скорей, Акела, раздели, рассей их, иначе они поубивают друг друга! Отгони их прочь, Акела! Гай, Рама! Гай, гай, гай, дети мои! Легче, легче! Все кончилось!
   Акела и Серый Брат бросались во все стороны, хватали буйволов за ноги, и хотя стадо вновь понеслось к оврагу, но Маугли удалось повернуть Раму, а за ними все остальные последовали к болотам.
   Шер-Хана уже не нужно было больше топтать: он был готов, и уж коршуны начали слетаться к нему.
   -- Собаке собачья и смерть, Братья! -- промолвил Маугли, нащупывая нож, который всегда носил в футляре с той поры, что жил с людьми. -- Но он бы никогда и не посмел сражаться! Балла, валла! Его шкура будет иметь отличный вид на Скале Совета! Теперь скорей за работу!
   Мальчик, выросший среди людей, никогда бы и не подумал снять шкуру с десятифутового тигра собственными силами; но Маугли отлично знал, как бывает прилажена шкура животного и как ее снять. Однако работа была нелегка, и Маугли резал, рвал и ворчал в течение часа, покуда волки лежали, высунув языки, или приближались и тянули шкуру по его приказу. Вдруг рука упала на его плечо, и он, подняв глаза, увидел Бульдео с ружьем. Дети рассказали в деревне о панике буйволов, и Бульдео в бешенстве прибежал наказывать Маугли за его неуменье обращаться со стадом. Волки, завидев человека, мгновенно скрылись из глаз.
   -- Ты с ума сошел! -- сердито кричал Бульдео. -- Ты воображаешь, будто сумеешь снять шкуру с тигра? Какой буйвол убил его? Да ведь это Хромой Тигр, и за его голову назначено сто рупий! Ну что же, мы простим тебе то, что ты недосмотрел за стадом, а может быть, я дам тебе и одну из рупий, которые получу в награду за шкуру в Канхиваре! -- Он отыскал в карманах кремень и огниво и наклонился, чтобы опалить усы Шер-Хана; туземные охотники почти всегда опаляют усы тигра, дабы дух животного не преследовал их потом.
   -- Однако! -- проговорил про себя Маугли, заворачивая шкуру на передней лапе. -- Ты хочешь отнести шкуру в Канхивару, чтобы получить награду, а мне, может быть, дашь одну рупию? Но мне самому нужна шкура! Эй, старик, убери прочь огонь!
   -- Как ты смеешь так разговаривать с первым охотником деревни? Твое счастье и глупость твоих буйволов помогли тебе заполучить эту добычу! Тигр только что поел, иначе бы он за это время сумел убежать за двадцать миль. Ты даже не умеешь его освежевать как следует, несчастный нищенка, и смеешь мне говорить, чтобы я не обжигал ему усов! Маугли, я не дам тебе ни одного анна награды, а дам хорошую взбучку! Оставь труп!
   -- Клянусь Быком, выкупившим меня, -- проговорил Маугли, хватаясь за плечо, -- что же это, я все утро буду стоять тут, болтая со старой обезьяной? Сюда, Акела! Этот человек пристает ко мне!
   Бульдео, нагнувшись над головой Шер-Хана, вдруг увидел себя распростертым на траве под огромным серым волком, а Маугли продолжал себе снимать шкуру с тигра, словно находился один во всей Индии.
   -- Да, -- ворчал он сквозь зубы, -- ты совершенно прав, Бульдео! Ты не дашь мне ни одного анна в награду! Между тобой, Хромой Тигр, и мной -- распря, старая распря, -- и я победил!
   Нужно отдать Бульдео справедливость: будь он лет на десять моложе, он померился бы силами с Акелой, встретив его в лесу. Но волк, повинующийся приказам мальчика, имеющего какие-то счеты с тиграми-оборотнями, был не совсем обыкновенный зверь. "Это колдовство, чары самого скверного сорта!" -- думал Бульдео и даже не надеялся, что его спасет амулет, висевший у него на шее. Он лежал в совершенной неподвижности, ожидая, что и Маугли сейчас обратится в тигра.
   -- Магараджа, великий царь! -- проговорил он наконец хриплым шепотом.
   -- Ну? -- отозвался Маугли, не поворачивая головы и усмехнувшись.
   -- Я старый человек, я думал, что ты простой пастушок! Позволишь ли ты мне встать и уйти прочь, или твой слуга растерзает меня в клочья?
   -- Иди, и мир да будет с тобой! Но помни, в другой раз не путайся в мои дела! Отпусти его, Акела!
   Бульдео заковылял к деревне со всей возможной быстротой, оглядываясь поминутно через плечо: не обернется ли Маугли еще во что-нибудь страшное? Добравшись до деревни, он рассказал целую историю о колдовстве, заклинаниях и чарах, -- историю, заставившую жреца принять необычайно серьезную мину.
   Маугли продолжал трудиться над тигром, но только к сумеркам он и волки отделили великолепную шкуру от мяса.
   -- Теперь надо это припрятать и отвести буйволов домой. Помоги мне собрать их, Акела!
   Стадо сгрудилось в кучу в туманных сумерках, и когда они приблизились к деревне, то Маугли увидел огни и услышал звуки рогов и звон колоколов в храме. У околицы его ожидало чуть не полдеревни. "Вероятно, потому, что я убил Шер-Хана!" -- сказал он себе; но куча камней просвистела мимо его ушей, а поселяне закричали:
   -- Колдун, волчий выродок, демон Джунглей! Уходи прочь, уходи скорей отсюда, или жрец обратит тебя опять в волка! Стреляй, Бульдео, стреляй!
   Старое солдатское ружье выстрелило с грохотом, и в ответ раздалось жалобное мычание молодого буйвола.
   -- Опять колдовство! -- завопили поселяне. -- Он умеет заговаривать пули! Бульдео, ведь это твой буйвол!
   -- Что это? -- в изумлении спросил Маугли, когда дождь камней стал гуще.
   -- Они довольно сильно напоминают Стаю, эти твои братья! -- проговорил Акела, спокойно усевшийся на земле. -- Если пули что-то означают, то мне кажется, что они хотят тебя прогнать!
   -- Волк, волчий щенок, убирайся прочь! -- заревел жрец, размахивая веткой священного растения тульсы.
   -- Опять? В прошлый раз меня прогнали за то, что я человек, теперь за то, что я волк! Пойдем, Акела!
   -- О сын мой, сын мой! Они говорят, что ты -- колдун, умеющий обращаться в любого зверя! Я не верю этому, но уходи, уходи отсюда, иначе они убьют тебя! Бульдео говорит, что ты колдун; но я знаю, что ты отомстил за смерть Нату!
   -- Назад, Мессуа, -- завопила толпа, -- назад, иначе мы побьем тебя камнями!
   Маугли засмеялся коротким неловким смехом -- камень влетел ему в рот.
   -- Беги назад, Мессуа! Это одна из глупых сказок, которые они рассказывают под большим деревом в сумерки. Я по крайней мере отплатил за смерть твоего сына! Беги скорее, потому что я пущу стадо попроворнее, чем у них летят кирпичные обломки. Я не колдун, Мессуа, прощай! Ну-ка, Акела! -- крикнул Маугли. -- Еще разик пусти стадо!
   Буйволы рвались в деревню. Едва ли им была нужда в Акеле -- они бросились к околице, как ураган, рассеивая толпу направо и налево.
   -- Сосчитайте! -- крикнул Маугли презрительно. -- Может быть, я украл какого-нибудь из них! Сосчитайте, потому что я больше не буду служить вам пастухом! Будьте счастливы, о дети людей, и благодарите Мессуу за то, что я не взял с собой волков и не обезлюдил ваших улиц!..
   Он повернулся и пошел прочь с Одиноким Волком, глядя на звезды и чувствуя себя счастливым.
   -- Больше мне не придется спать в западнях, Акела! Возьмем шкуру Шер-Хана и пойдем. Нет, я не хочу обижать деревню, потому что Мессуа была добра ко мне.
   Когда луна встала над равниною, озарив ее молочно-белым сиянием, успокоенные поселяне увидели, что Маугли с двумя волками по пятам и с каким-то свертком на голове бежит вперед равномерной рысью волка, пожирающего целые мили пространства. Тогда они заколотили в храмовые колокола и задули в трубы громче прежнего. Мессуа плакала, а Бульдео разукрашивал повесть о своих приключениях в Джунглях и кончил тем, что Акела будто бы встал на задние лапы и заговорил по-человечьи.
   Луна уже садилась, когда Маугли и оба волка пришли к холму Скалы Совета и остановились у пещеры Матери Волчихи.
   -- Они прогнали меня из Человеческой Стаи, Мать! -- закричал Маугли. -- Но я сдержал свое слово и явился со шкурой Шер-Хана!
   Мать Волчиха медленно выбралась из пещеры со своими волчатами, и глаза ее загорелись, когда она увидела шкуру.
   -- Я сказала ему в тот день, когда он сунул свою голову и плечо в эту пещеру, охотясь за тобой, о Лягушонок, -- я сказала ему, что охотник сам станет тем, за кем охотятся! Хорошо сделано!
   -- Хорошо сделано, Братец, -- послышался густой голос из чащи, -- мы чувствовали себя такими одинокими в Джунглях без тебя! -- И Багира подбежала к обнаженным ногам Маугли. Все они взобрались на Скалу Совета, Маугли разостлал шкуру на плоском камне, на котором обычно сидел Акела, и прибил ее четырьмя бамбуковыми колышками.
   Акела разлегся на шкуре и поднял старинный клич Совета:
   -- Глядите, хорошенько глядите, о волки! -- точь-в-точь как тогда, когда Маугли был впервые принесен на Совет.
   Со дня низложения Акелы Стая была без предводителя и сражалась на полной своей воле; но по привычке волки ответили на призыв. Некоторые из них охромели от капканов, в которые им случилось попасть, другие прихрамывали от ран, полученных в ноги, третьи опаршивели от дурной пищи, и многих недоставало; но все, сколько их ни осталось, пришли к Скале Совета и увидели полосатую шкуру Шер-Хана на скале и его огромные когти, болтавшиеся на концах пустых лап.
   -- Хорошенько глядите, о волки, сдержал ли я свое слово? -- проговорил Маугли. И волки пролаяли:
   -- Да!
   А один ободранный волк взвыл:
   -- Командуй нами снова, Акела! Веди нас снова, о Человеческий Детеныш, ибо мы устали от беззакония и хотим быть снова Свободным Племенем!
   -- Нет, -- промурлыкала Багира, -- этого не будет! Когда вы будете сыты, безумие снова на вас нападет. Недаром вас называют Свободным Племенем! Вы боролись за свободу -- и она ваша! Ешьте ее, о волки!
   -- Человеческая Стая и Волчья изгнали меня, -- промолвил Маугли, -- теперь я буду один охотиться в Джунглях!
   -- И мы будем охотиться с тобою! -- добавили четверо волчат. С этого дня Маугли стал охотиться в Джунглях один с четырьмя волчатами; но он не всегда был один: много лет спустя он стал человеком и женился.
   Но это уже история для взрослых.
   
                  Песнь Маугли,
                  которую он пел на Скале Совета, когда плясал на шкуре Шер-Хана
   
   Песнь о Маугли пою я, Маугли.
   Джунгли, внемлите делам моим.
   Шер-Хан сказал, что убьет -- убьет.
   В сумерки у околицы хотел он
   Маугли-Лягушонка убить!
   Он поел и попил.
   Пей, Шер-Хан, пей -- ибо когда тебе вновь пить придется?
   Пей и мечтай об охоте.
   Я один на пастбищах. Ко мне, Серый Брат!
   Ко мне, Одинокий Волк, большая добыча идет!
   Приведи огромных буйволов, иссиня-черных
   буйволов с злыми глазами.
   Гони их взад и вперед по моему слову.
   Ты все еще спишь, Шер-Хан?
   Проснись, о проснись!
   Вот я иду, а за мною буйволы!
   Рама, царь буйволов, топнул ногой.
   Воды Вайнгунги, скажите, куда ушел Шер-Хан?
   Он не Саги, чтобы рыть норы, не Мор, Павлин, чтобы летать.
   Не Манг, Нетопырь, чтобы висеть на ветвях.
   Молодые стебли бамбука, скрипучие стебли,
   скажите, куда он бежал?
   Ау! Он здесь! Ау! Он здесь.
   Под ногами Рамы лежит Хромой!
   Вставай, Шер-Хан! Вставай и рази!
   Вот мясо; сломай шею быкам!
   Тсс! Он спит.
   Не будем будить его, ибо сила его огромна.
   Коршуны слетелись убедиться в этом.
   Черные муравьи сползаются проверить.
   В честь тигра -- большое собрание.
   Алла! У меня нет ткани, чтобы завернуться в нее.
   Коршуны увидят мою наготу.
   Мне стыдно встретиться со всем этим народом.
   Ссуди мне твою шубу, Шер-Хан!
   Ссуди мне твою светлую полосатую шубу,
   дабы мог я отправиться на Скалу Совета.
   Клянусь Быком, выкупившим меня, я дал обещание -
   так, обещаньице.
   Только шубы твоей не хватает мне, чтобы слово сдержать!
   С ножом, с ножом, каким пользуются люди,
   с охотничьим ножом нагнусь я за даром своим.
   Воды Вайнгунги, Шер-Хан отдает мне свою шубу
   из любви, что питает ко мне.
   Тяни, Серый Брат! Тяни, Акела!
   Тяжела шкура Шер-Хана.
   Людская Стая разгневана.
   Они бросают камни и болтают ребячий вздор.
   Мой рот в крови. Давай убегу!
   Ночью, знойною ночью, быстро бегите со мною, братья мои!
   Мы покинем огни деревенские и пойдем, озаренные низкой луной.
   Воды Вайнгунги, Людская Стая прогнала меня!
   Я не сделал им дурного, но они боятся меня.
   Почему?
   Волчья Стая также изгнала меня.
   Джунгли закрыты для меня, и заперты сельские ворота.
   За что?
   Рот мой изрезан, изрезан камнями сельчан,
   но легко мне на сердце, ибо в Джунгли вернулся я.
   Почему?
   Эти два вопроса борются во мне, как змеи дерутся весною.
   Вода течет из глаз моих; но я смеюсь,
   когда она падает. Почему?
   Я -- двое Маугли, но шкура Шер-Хана под моею пятой.
   Все Джунгли знают, что я убил Шер-Хана.
   Глядите, хорошенько глядите, о Волки.
   Агай! Мое сердце отягчено вещами, непонятными мне...
   Как Манг летает между зверьми и птицами,
   так я буду летать между деревней и Джунглями.
   За что? Я пляшу на шкуре Шер-Хана, но тяжесть на сердце моем.
   
   

Как пришел страх

Иссяк ручей, и высох пруд;
теперь мы все друзья:
с оленем тигр, с волками бык --
не дружная ль семья?
В беде великой все равны.
Пред жаждой нет врагов:
и не боится даже лань
ни когтя, ни клыков.
От зноя скорчилась земля
и высохли пруды.
Мы все друзья... доколе дождь
не сломит Мир Воды!..

   Закон Джунглей, едва ли не самый древний в мире, предусмотрел почти все случайности, могущие постигнуть население Джунглей, и теперь свод этих законов настолько совершенен, насколько это могли сделать время и обычай. Если вы читали другие рассказы о Маугли, то должны помнить, что он провел большую часть своей жизни в Сионийской Волчьей Стае, где учился Закону у бурого медведя Балу; Балу же, когда мальчику надоели вечные приказы, сказал ему, что Закон подобен исполинской Ползучей Лиане -- он падает на спину всякому, и увернуться от него нет возможности.
   -- Когда поживешь с мое, Братец, так увидишь, что все Джунгли повинуются по крайней мере одному Зако-ну! И зрелище будет не из приятных... -- заключил Балу.
   Речь эта вошла Маугли в одно ухо, а из другого вышла; мальчик, вся жизнь которого проходит во сне и в еде, ни о чем не кручинится, пока Забота не глянет ему прямо в лицо. Но наступил год, когда слова Балу оправдались и Маугли действительно увидел все Джунгли под действием одного Закона.
   В этот год зимних дождей почти не было, и дикобраз Саги, встретив Маугли в бамбуковой чаще, доложил ему, что дикие ямсы начинают засыхать. Всем известно, что Саги необыкновенно прихотлив в еде и употребляет в пищу только самые отборные и спелые плоды. Маугли рассмеялся и промолвил:
   -- А мне что до этого?
   -- Теперь-то ничего, -- ответил Саги, неприятно шелестя иглами, -- а дальше -- увидишь. А что, можно еще нырять в глубоком пруду у Пчелиных Скал, Братец?
   -- Нет. Глупая вода уходит, и я не хочу разбить себе голову! -- промолвил Маугли, всерьез воображавший, что он один знает столько, сколько пятеро любых обитателей Джунглей.
   -- Это жаль! Будь в ней небольшая трещинка, так ты, пожалуй, понабрался бы немножко ума... -- И Саги быстро нагнулся, заметив, что Маугли хочет дернуть его за носовую щетинку.
   Маугли передал Балу то, что сказал ему Саги. Балу задумался и пробормотал про себя:
   -- Будь я один, я сейчас же переменил бы место охоты, пока другие не спохватились. Но... охота среди чужаков кончается дракой -- и как бы они не обидели моего Человеческого Детеныша. Подождем, посмотрим, как-то мохва зацветет!..
   Балу очень любил плоды дерева мохвы, но в эту весну оно не расцвело. Зеленоватые, как оливки, восковые цветы были убиты зноем, не успев распуститься, и когда он, став на задние лапы, тряхнул дерево, с него слетело лишь несколько вонючих лепестков. Мало-помалу нестерпимый зной заползал в самое сердце Джунглей; Джунгли пожелтели, побурели и наконец почернели. Зеленая поросль по бокам оврагов горела, превращаясь в проволоку и свернувшиеся пленки растительной мертвечины; потайные озерца ушли в землю, и почва на их месте ссохлась, так что каждый след на ней запекся и стал как чугунный; сочные в былое время лианы падали со стволов и умирали у их подножия; бамбуки увядали, звонко сталкиваясь стеблями, когда налетал ветер, а мох отслаивался от камней в самом сердце Джунглей, так что они наконец оголились и накалялись, как синие валуны в русле потока.
   Птицы и обезьяны двинулись на север в начале года, ибо они предчувствовали беду; олени и дикие свиньи забирались на выжженные поля селян, иногда умирая на глазах людей, слишком слабых, чтобы убить их; только один коршун Чиль жирел -- падали было вдоволь. Каждый день он сообщал животным, слишком ослабевшим, чтобы пробиться силой на новые места охоты, что солнце умертвило Джунгли на три дня полета во все стороны.
   Маугли до сих пор не знал, что такое настоящий голод. Он теперь питался трехлетним гнилым медом, который выскребал из заброшенных каменных ульев, -мед был черен, как терн, и пылен от засохшего сахара. Маугли откапывал глубоко зарывшихся под кору деревьев червей, грабил осиные гнезда и поедал молодь. Вся дичь в Джунглях стала кожа да кости; Багира, случалось, убивала добычу по три раза в ночь и все же не насыщалась. Но хуже всего была жажда: жители Джунглей пьют хоть и редко, зато помногу.
   Зной высосал всю влагу, и наконец главное русло Вайнгунги осталось единственным потоком, струившим немного воды среди мертвых берегов; и когда Дикий Слон Хати, который живет по сто лет и больше, завидел в самом центре потока узкую синюю полоску камней, он понял, что перед ним Скала Мира; тогда он поднял хобот и провозгласил Водяное Перемирие, как это сделал его отец за полвека до этого. Олени, дикие свиньи и буйволы хриплыми голосами подхватили этот клич, а коршун Чиль полетел широкими кругами над Джунглями, высвистывая и выкрикивая тот же клич.
   По законам Джунглей смерти подлежит всякий, кто убивает у водопоя после того, как провозглашено Водяное Перемирие. Причина заключается в том, что питье важнее еды. Когда дичи мало, каждый житель Джунглей как-нибудь сумеет обойтись. Иное дело -- вода; и если она имеется в одном только месте, то на время водопоя в Джунглях прекращается всякая охота.
   В нормальное время, когда воды было вдоволь, звери, приходившие на водопой к Вайнгунге или в другое место, охотились с риском для своей жизни, и этот риск составлял немалую долю прелести ночных похождений. Продвигаться так тихо, чтоб листок не шелохнулся; бродить по колени в шумящих отмелях, в которых тонет всякий звук; пить, поминутно оглядываясь через плечо и напрягая все мускулы для отчаянного прыжка в случае опасности; покататься на песчаном берегу и возвратиться с мокрой мордой к изумленному стаду -- во всем этом молодые олени находили огромное наслаждение, зная, что каждую минуту Багира или Шер-Хан могут броситься на них. Теперь эти забавы прекратились, и все обитатели Джунглей, измученные и голодные, шли к пересохшей реке -- тигры, медведи, олени, буйволы и свиньи в одной куче пили загнившую воду и стояли над ней, слишком истощенные, чтобы двинуться дальше.
   Олени и свиньи бродили по лесу целыми днями и ничего не находили, кроме сухой травы и увядших листьев. Буйволы не находили ни луж, в которых можно было бы наслаждаться прохладой, ни зеленых злаков. Змеи выползали из Джунглей и направлялись к реке, надеясь поймать какую-нибудь заблудившуюся лягушку. Они обвивались вокруг мокрых камней и даже не пытались удрать, когда какая-нибудь свинья беспокоила их. Речные черепахи давно уже были перебиты Багирой, самым ловким из охотников, а рыбы зарылись глубоко в потрескавшийся ил. Только Скала Мира тянулась поперек отмели длинной змеей, и маленькие струйки устало шипели, высыхая на ее горячих боках.
   Сюда каждую ночь являлся и Маугли, ища прохлады и общества. Даже самые голодные из врагов мальчика едва ли теперь думали о нем. Благодаря своей голой коже он казался еще более жалким и исхудалым, чем его товарищи. Солнце выжгло его волосы, и они стали белые, как лен; ребра его торчали, как прутья корзины. Но взгляд под спущенным чубом был спокоен и холоден, ибо Багира, его неизменная советница в это тяжелое время, научила его двигаться тихо, охотиться не торопясь, и никогда, ни в коем случае и ни под каким видом не терять терпения.
   -- Плохие настали времена! -- говорила Черная Пантера в жаркий вечер, дышавший, как раскаленная печка. -Но это не беда, если только мы доживем до конца их. А что, твое брюхо пусто, Человеческий Детеныш?
   -- Брюхо не пусто, но мне нехорошо. Как ты думаешь, Багира, совсем о нас позабыли дожди и уже никогда не вернутся?
   -- Я этого не думаю; мы еще увидим мохву в цвету, увидим молодых оленят, разжиревших на молодой траве. Пойдем к Скале Мира и послушаем новости. Садись ко мне на спину, Братец.
   -- Не такое теперь время, чтобы таскать тяжести; я еще держусь на ногах, но... вряд ли мы с тобой смахиваем на жирных бычков!
   Багира оглядела свои шершавые запыленные бока и прошептала:
   -- Вчера ночью я убила бычка в ярме. Я так низко пала, что не посмела бы прыгнуть, если бы он был отвязан. Bay!..
   Маугли засмеялся:
   -- Да, славные мы стали охотники! Я настолько осмелел, что ем червей!
   И приятели поплелись вместе к речному берегу.
   -- Эта вода долго не проживет, -- проговорил Балу, присоединившись к ним. -- Посмотрите, вон следы, похожие на дороги людей.
   На гладкой равнине отдаленного берега жесткая лесная трава умерла стоя и, умирая, засохла, как мумия. Битые тропки оленей и свиней, бежавшие к реке, исполосовали эту бесцветную равнину пыльными рытвинами, врезывавшимися в полуторасаженную траву, и каждая из длинных аллей кишела, несмотря на ранний час, животными, спешившими к воде. Надышавшись тонкой пыли, олени и лани громко чихали.
   Повыше, в излучине реки, окружавшей Скалу Мира, хранительницу Водяного Перемирия, стоял со своими сыновьями Дикий Слон Хати; огромный и серый в лунном сиянии, он непрерывно покачивался из стороны в сторону. Пониже стоял авангард оленьего стада; еще ниже по течению реки стояли свиньи и дикие буйволы; а на противоположном берегу, где деревья спускались к краю воды, было отведено место для плотоядных -- для тигров, волков, пантер, медведей и прочих.
   -- Мы воистину живем теперь под одним Законом! -промолвила Багира, входя в воду и окидывая взором линию рогов и блестящих глаз в том месте, где олени и дикие свиньи толкались, пихая друг друга. -- Доброй охоты вам, мои единокровные! -- добавила она, вытягиваясь во всю свою длину, и, высунув один бок из воды, добавила сквозь зубы: -- Если бы только не этот Закон, тут воистину была бы добрая охота...
   Чутко настороженные уши оленей уловили последнюю фразу, и испуганный шепот пробежал по рядам травоядных.
   -- Перемирие! Не забывай Перемирия.
   -- Тише! Тише! -- промолвил Хати, Дикий Слон. -- Теперь Перемирие, Багира; не время говорить об охоте.
   -- Мне ли этого не знать? -- спросила Багира, устремив свои желтые глаза вверх по течению. -- Я превратилась в поедателя черепах, в охотника за лягушками. Нгайя!.. Не начать ли мне жевать ветки?
   -- Ах, нам бы этого очень, очень хотелось!.. -- наивно промолвил молодой олененок, родившийся этой весной.
   Как ни убиты были жители Джунглей, но даже Хати не мог удержаться от смеха. А Маугли, лежавший в теплой воде, упираясь в дно локтями, громко захохотал и взбил пену ногами.
   -- Хорошо сказано, малыш! -- промурлыкала Багира. -Когда Перемирие кончится, это зачтется в твою пользу... -И она зорко всмотрелась в темноту, чтобы узнать олененка, если бы впоследствии случилось его встретить.
   Понемногу разговор завязался по всей линии. Свиньи толкались, фыркали и хрюкали, прося потесниться; буйволы отфыркивались, перебрасываясь фразами через отмели, а олени рассказывали горестную повесть утомительных поисков съестного. Время от времени они бросали какой-нибудь вопрос плотоядным через реку, но ответы получались неутешительные; знойный ветер с ревом налетал и замирал между скал и трескучих сучков, разметывая ветки и пыль по воде.
   -- Даже люди и те мрут возле своих плугов! -- объявил молодой Самбгур. -- В эту ночь я троих таких встретил; они лежали неподвижно, и с ними их буйволы; еще немного -- и мы затихнем...
   -- Река еще больше упала со вчерашней ночи, -- промолвил Балу. -- О, Хати, видал ли ты когда-нибудь подобную засуху?
   -- Она пройдет; все пройдет, -- ответил Хати, поливая свои бока и спину.
   -- Но с нами есть такой, который долго не выдержит! -продолжал Балу и бросил взгляд на мальчика, которого так любил.
   -- Я-то? -- с негодованием спросил Маугли, садясь в воде. -- У меня нет меха для прикрытия костей, но... если с тебя стянуть шкуру, Балу...
   Хати так и передернуло, а Балу сурово проговорил:
   -- Человеческий Детеныш, как можешь ты так выражаться об Учителе Закона? Никто еще не видал меня без шкуры!
   -- Я не хотел обидеть тебя, Балу; я хотел только сказать, что ты как бы вроде кокоса в шелухе, а я тот же кокос -- без шелухи; и вот если бы твою бурую шелуху... -
   Маугли сидел, скрестив ноги и подняв вверх по обыкновению указательный палец, когда Багира протянула свою мягкую лапу и окунула его в воду.
   -- Час от часу не легче! -- проговорила Черная Пантера, когда Маугли, отфыркиваясь, поднялся из воды. -- То с Балу надо снять шкуру, а то он у тебя кокосовый орех... Смотри, как бы он не сделал того, что делают спелые кокосовые орехи.
   -- А что именно? -- спросил Маугли, на минуту забыв осторожность.
   -- Как бы он не разбил тебе голову! -- спокойно проговорила Багира, снова окуная Маугли.
   -- Нехорошо издеваться над учителем! -- добавил Медведь, когда Маугли окунули в третий раз.
   -- Нехорошо? А чего вы ждали? Этот малыш бегает повсюду и издевается над теми, кто был некогда добрым охотником; и лучших из нас для забавы таскает за усы! -Это говорил Шер-Хан, Хромой Тигр, приковылявший к воде. Он с минуту помолчал, любуясь переполохом, который он произвел среди оленей на противоположном берегу. Потом он опустил свою мохнатую квадратную голову в воду и стал лакать, ворча: -- Джунгли стали теперь площадкой для игр голых детенышей. Посмотри на меня, Человеческий Детеныш!
   Маугли посмотрел на тигра -- как только мог наглее, и через минуту Шер-Хан отвел глаза.
   -- Человеческий Детеныш! Человеческий Детеныш! -зарычал он, продолжая пить. -- Он не Человек и не Детеныш, иначе бы он испугался. Чего доброго, в следующий раз мне придется попросить позволения напиться. Огр!..
   -- И это может статься! -- проговорила Багира, глядя ему пристально в глаза. -- И это может случиться... фи! Шер-Хан, что это еще за позор?
   Хромой Тигр погрузил подбородок и щеки в воду, и по реке поплыли темные масляные полосы.
   -- Человек! -- хладнокровно ответил Шер-Хан. -- Я его убил час тому назад. -- И он продолжал рычать и мурлыкать про себя.
   Линия зверей дрогнула и качнулась вправо и влево, и по ней побежал шепот, перешедший в крик:
   -- Человек! Человек! Он умертвил Человека! -- И все посмотрели на Хати, Дикого Слона, но он, казалось, не слышал. Хати никогда не проявляет себя, пока не настанет минута, -- и вот почему он так долго живет.
   -- Разве теперь время убивать Человека? Разве не было другой дичи? -- с презрением проговорила Багира, выходя из грязной воды и, как кошка, отряхивая каждую лапу.
   -- Я убил по выбору, не для еды.
   Вновь послышался испуганный шепот, и зоркие белесые глазки Хати устремились в сторону Шер-Хана.
   -- По выбору! -- протянул Шер-Хан. -- А теперь я пришел напиться и почиститься. Может ли кто-нибудь запретить мне это?
   Спина Багиры выгнулась, как бамбук на сильном ветре, но Хати поднял свой хобот и спокойно заговорил:
   -- Ты убил по выбору? -- (А когда Хати спрашивает, лучше отвечать.)
   -- Да, это было мое право и моя ночь. Ты знаешь, о Хати! -- Шер-Хан говорил чуть ли не заискивающе.
   -- Да, я знаю, -- отвечал Хати и после недолгого молчания добавил: -- Ты напился?
   -- На сегодня -- да.
   -- В таком случае уходи. Река для того, чтобы пить из нее, а не для того, чтобы осквернять ее. Только Хромой Тигр способен хвастаться своим правом, когда... когда мы все страдаем -- и Человек, и жители Джунглей равно... Чистый или не чистый, убирайся в свое логово, Шер-Хан!
   Последние слова прогремели, как серебряная труба, и три сына Хати ступили на шаг вперед, хотя в этом не было надобности. Шер-Хан проворно убрался прочь, не смея ворчать, ибо он знал, что Хати в конце концов Владыка Джунглей.
   -- О каком таком праве говорил Шер-Хан? -- прошептал Маугли на ухо Багире. -- Убивать Человека всегда позор -- так говорит Закон, а Хати говорит...
   -- Спроси его сам, я не знаю, Братец. Имею я право или нет, но, если бы Хати не сказал своего слова, я бы проучила этого хромого мясника. Являться к Скале Мира сейчас же после убийства Человека да еще хвастаться этим -- на это способен разве шакал! Он еще и воду осквернил!..
   Маугли, помедлив минутку, собрался с духом -- никто не дерзает обращаться к Хати непосредственно -- и воскликнул:
   -- В чем право Шер-Хана, о Хати?
   Слова его эхом отдались на обоих берегах, ибо все обитатели Джунглей необычайно любопытны, а теперь перед ними было нечто, чего не понимал, по-видимому, никто, кроме Балу, имевшего весьма задумчивый вид в эту минуту.
   -- Это древняя повесть, -- отвечал Хати, -- история древнее самих Джунглей. Помолчите, вы, там, на берегах, и я поведаю ее вам.
   С минуту-другую среди свиней и буйволов шли давка и споры, но потом вожаки стад зафыркали один за другим:
   -- Мы ждем, о Хати!
   И Хати двинулся вперед, пока не очутился почти по колени в воде у Скалы Мира. Исхудалый, морщинистый, с желтыми клыками, он все же казался тем, кого Джунгли привыкли в нем видеть, -- их Владыкой.
   -- Вы знаете, дети, что паче всего вы страшитесь Человека. -- (Тут послышался одобрительный ропот.)
   -- Сказка-то касается тебя, Братец! -- обратилась Багира к Маугли.
   -- Меня? Я из числа Стаи, я охотник Свободного Племени, -- ответил Маугли. -- Какое мне дело до Человека?
   -- Но вы не знаете, почему вы боитесь Человека, -- продолжал Хати. -- Вот почему: в начале Джунглей -- а никто не знает, когда это было, -- мы все разгуливали вместе, не боясь друг друга. В те дни не было засухи; листья, цветы и плоды росли на деревьях одновременно, и мы питались только листьями и цветами, травой, плодами и корой.
   -- Как я рада, что не родилась в те времена, -- заметила Багира. -- Кора годится лишь, чтоб о нее точить когти!
   -- А владыкой Джунглей был Тха, Первый из Слонов. Он вытащил Джунгли из воды своим хоботом, и там, где он провел борозды в земле своими клыками, побежали реки, а где он топал ногой, образовались пруды хорошей воды; когда он трубил в свой хобот -- вот так! -- деревья падали. Вот каким образом Тха создавал Джунгли; так и мне рассказывали.
   -- Сказка не отощала в передаче, -- шепнула Багира, и Маугли засмеялся в кулак.
   -- В те дни не существовало ни злаков, ни дынь, ни перцу, ни сахарного тростника; не было тогда и маленьких хижин, которые вам всем знакомы; народы Джунглей ничего не знали о Человеке и жили в Джунглях как одно племя. Но вот они начали ссориться из-за пищи, хотя кормов хватало для всех. Они обленились, каждому хотелось есть на том месте, где он лежал, -- вроде того, как и мы это делаем, если весенние дожди были обильны. Так вот, Тха, Первый из Слонов, усердно творил новые Джунгли и отводил реки в их русла. Он не мог одновременно находиться повсюду и потому поставил Первого из Тигров владыкой и судьей над Джунглями, к которому жители Джунглей должны были обращаться со своими спорами. В те дни Первый из Тигров питался плодами и травой наравне с прочими. На его шкуре не было ни единой полоски, ни одного пятнышка. Жители Джунглей приходили к нему без страха, и его слово было законом для всех Джунглей. Не забывайте, мы составляли тогда один народ. Но вот в одну ночь произошла ссора между двумя быками -- обыкновенная ссора на пастбище, которую вы разрешаете, постукавшись головами и передними ногами, -- и говорят, что, когда один из них стоял перед Первым из Тигров, лежавшим среди цветов, он толкнул его своим рогом. Первый из Тигров, забыв, что он владыка и судья Джунглей, бросился на него и сломал ему шею.
   До этой ночи никто из нас не умирал. Первый из Тигров, ошалев от запаха крови, убежал в Болота Севера, а мы, оставшись без судьи, начали драться между собой. Тха услышал этот шум и вернулся; одни из нас говорили одно, другие -- другое, но он увидал мертвого быка на цветах и спросил, кто убийца, а мы не могли сказать, ибо одурели от запаха крови, как дуреем от него по сей час. Мы бегали и кружились, кричали и трясли головами. И Тха отдал приказ низко нависшим деревьям и блестящим лианам Джунглей отметить убийцу быка, дабы он мог узнать его. И сказал Тха: "Кто же теперь будет Владыкой над Джунглями?" В ответ на эти слова выскочила Обезьяна, живущая на деревьях: "Я теперь буду Владыкой Джунглей". Засмеялся Тха, промолвил: "Да будет так!" И ушел в великом гневе.
   Дети, вы знаете Серую Обезьяну. Она была тогда такой же, как теперь; сперва она скорчила умную рожу, но уже через минуту начала чесаться, скакать вверх и вниз по деревьям; и когда Тха вернулся, он увидел, что Серая Обезьяна висит вниз головой на суку и зубоскалит над стоящими внизу, а те отвечают ей тем же. И не стало Закона в Джунглях -- одна глупая болтовня и бессмысленные слова.
   Тогда Тха созвал нас всех и промолвил: "Первый из ваших владык принес в Джунгли Смерть, а второй -- Позор. Настало время дать вам Закон, которого бы вы не нарушали. Теперь вы узнаете Страх; и когда вы найдете его, вы поймете, что он ваш Владыка, а прочее придет само собой". "Что такое Страх?" -- спросили мы. И Тха ответил: "Ищите, пока не найдете!" И вот мы пошли по Джунглям искать Страх, а буйволы...
   -- Брр! -- проговорил Миза, вожак буйволов, со своей отмели.
   -- Да, Миза, это были буйволы. Они принесли весть, что в пещере в Джунглях сидит Страх, что на нем нет волос и что он ходит на задних лапах. Мы пошли за стадом, пока не пришли к этой пещере, и в отверстии ее стоял Страх: он был безволосый и ходил на задних лапах. Увидев нас, он закричал, и его голос вселил в нас ужас -- мы побежали прочь, топча друг друга, ибо мы ощущали страх. В эту ночь, говорили мне, мы уже не лежали вместе, как было у нас в обычае, а каждое племя держалось особняком: свиньи со свиньями, олени с оленями, рог к рогу, копыто к копыту, каждый к себе подобному, и так лежали мы в Джунглях, трясясь...
   Но Первого из Тигров не было с нами; он все еще прятался в Болотах Севера; услышав о происшедшем, он сказал: "Я пойду к этому Страху и сломаю ему хребет!" Всю ночь бежал он к пещере, но деревья и лианы, помня приказ Тха, опускали ветки и метили его по дороге своими пальцами, кладя их на его спину, бока, лоб и щеки. Где они прикасались, там оставались пятна и полосы на его желтой шкуре. Эти полосы его дети носят и до сего дня. Когда он прибежал в пещеру, Страх, Безволосый, поднял руку и назвал его: "Полосатый, который приходит ночью". Первый из Тигров в ужасе отступил и с воем побежал обратно в Болота.
   Маугли, по самый подбородок залезший в воду, тихонько хихикнул.
   -- Он так громко выл, что его услышал Тха и спросил: "В чем дело?" И Первый из Тигров, подняв свою голову к молодому небу, которое теперь так старо, ответил: "Отдай мне мою силу, Тха! Мне стыдно перед всеми Джунглями, ибо я убежал от Безволосого и он назвал меня позорной кличкой". "Почему?" -- спросил Тха. "Потому, что я вымазан болотной тиной", -- ответил Первый из Тигров. "Ну так поплавай и покатайся по мокрой траве, и если 'это грязь, так она, наверное, смоется", -- посоветовал Тха; и Первый из Тигров начал плавать, кататься, и катался он до тех пор, пока Джунгли не завертелись перед его глазами, но ни одна полоска на его шкуре не стерлась, а Тха глядел на него и смеялся. И сказал Первый из Тигров: "Что я сделал? За что на меня такая напасть?" Тха ответил: "Ты убил оленя, пустил Смерть в Джунгли, а со Смертью пришел Страх -- жители Джунглей боятся друг друга, а ты боишься Безволосого".
   И сказал Первый из Тигров: "Они не будут бояться меня, ибо я их знаю издавна". "Ступай и смотри!" -- ответил Тха. И первый из Тигров бегал по лесу, громко взывая к оленям и свиньям, к Самбгуру и Дикобразу и ко всем жителям Джунглей, но все убегали от того, кто был их судьей, ибо все боялись его. Вернулся Первый из Тигров; гордость его была сломлена, и он колотился головой о землю, рвал ее своими лапами и кричал: "Вспомни, что я был некогда Владыкой Джунглей. Не забудь меня, о Тха! Пусть мои дети знают, что когда-то я не ведал Стыда и Страха". И сказал Тха: "Я сделаю это, ибо мы вместе с тобою видели, как создавались Джунгли. Одна ночь в году будет такой, какая была в день убийства оленя, для тебя и для твоих детей. В эту единственную ночь, если ты встретишь Безволосого (а имя ему -- Человек), ты не убоишься его, но он убоится тебя, словно бы ты был Судья Джунглей и Владыка. Будь к нему милосерден в эту ночь его страха, ибо ты узнал, что такое Страх!"
   И ответил Первый из Тигров: "Я доволен!" Но когда он увидел черные полосы на своем меху и вспомнил обидную кличку, которую ему дал Безволосый, он пришел в ярость. Целый год он скрывался в Болотах, и в одну ночь, когда Лунный Шакал (вечерняя звезда) поднялся над Джунглями, он почувствовал, что пришла его ночь, и отправился к пещере Безволосого. И произошло так, как обещал Тха: тот пал перед ним ниц, и Первый из Тигров сломал ему хребет; он думал, что он один такой в Джунглях и что Страх убит. Но вот с севера послышались шаги Тха, и раздался голос Первого из Слонов -- вот такой самый... (По горам прокатился гром, но он не принес дождя, а лишь сухую вспышку молнии, и Хата продолжал.)
   Вот этот голос услышал он, и сказал Тха: "Таково твое милосердие?" Но Первый из Тигров облизал свои губы и промолвил:
   "Что за беда? Я убил Страх!" И сказал ему Тха: "О, слепой безумец! Ты развязал ноги Смерти, и теперь она будет ходить по твоим следам, пока ты не умрешь. Ты научил Человека убивать. Никогда больше народ Джунглей не пойдет к тебе, только Страх будет следовать за тобой! Земля будет разверзаться под твоими ногами, лианы будут обвиваться вокруг твоей шеи, древесные стволы будут выше, чем ты мог бы достать их прыжком, -- и в конце концов Безволосый снимет твою шкуру, чтобы закутывать ею своих детенышей в холод. Ты не был к нему милосерд, и он не окажет тебе милосердия". "Обещание Тха есть обещание Тха; он ведь не отнимет моей ночи?" -дерзко спросил Первый из Тигров. И ответил Тха: "Ночь, как я сказал, твоя; но за нее нужно заплатить. Ты научил Человека убивать, а он способный ученик". "Вот он под моей ногой, и хребет его сломан! -- ответил Первый из Тигров. -- Оповести Джунгли, что я убил Страх!" Но Тха, засмеявшись, промолвил: "Ты убил одного из них; но ты сам расскажи Джунглям, ибо твоя ночь кончилась!"
   Наступил день, в устье пещеры показался другой Безволосый; он увидал мертвеца на тропинке и Первого из Тигров над ним, взял заостренную палку и, бросив ее, поразил Первого из Тигров в бок. Первый из Тигров с воем побежал прочь и катался по Джунглям, пока не выдернул палки; все Джунгли узнали, что Безволосый умеет разить издалека, и стали бояться его пуще прежнего. Вот как Первый из Тигров научил Безволосого убивать наше племя! Но одну ночь в году Безволосый боится тигра, по обещанию Тха, и тигр убивает его, где застанет; в остальное время Страх свободно ходит по Джунглям днем и ночью".
   -- Только одну ночь боится Человек тигра? -- спросил Маугли.
   -- Только одну ночь! -- ответил Хати.
   -- Но ведь мы все знаем, что Шер-Хан убивает Человека дважды и трижды в луну!
   -- Это так, но тогда он прыгает сзади и, разя, отворачивает голову, ибо он полон Страха. Если бы Человек взглянул на него в эту минуту -- он бы убежал. А в эту ночь он ходит свободно по деревне, расхаживает между домами, просовывает голову в дверь, и люди падают ниц, и он убивает только одного в эту единственную ночь.
   -- Теперь я понимаю, почему Шер-Хан просил меня взглянуть на него! -- проворчал Маугли, барахтаясь в воде. -- Ему не поздоровилось, ибо он не выдержал моего взгляда, и уж я-то не пал бы перед ним ниц. Но ведь я не Человек, я -- сын Свободного Племени.
   -- Гм... -- сказала Багира. -- А тигр знает свою ночь?
   -- Не знает до тех пор, пока Лунный Шакал не встанет в вечернем тумане. Иногда она приходится на засушливое лето, иногда же на период дождей, эта единственная ночь Тигра. Если бы не Первый из Тигров, этого бы никогда не случилось и никто из нас не ведал бы Страха.
   Олени огорченно фыркнули; губы Багиры искривились злой усмешкой.
   -- А люди знают эту... сказку? -- спросила она.
   -- Никто не знает, кроме тигра и нас, слонов, потомков Тха. А теперь и вы узнали. Я кончил! -- И Хати погрузил хобот в воду в знак того, что не желает больше говорить.
   -- Но почему же Первый из Тигров не продолжал питаться травой и листьями? -- обратился Маугли к Балу. -Ведь он только сломал шею оленю, но не ел его. Что побудило его есть свежее мясо?
   -- Деревья и лианы отметили его, Братец, и сделали полосатым. С той поры он не мог уже есть их плодов и с того дня начал мстить оленям и другим травоядным, -ответил Балу.
   -- Стало быть, ты знал эту сказку? Почему же я никогда не слыхал о ней?
   -- Потому, что Джунгли полны таких преданий. Если б я начал их рассказывать, им не было бы конца! Да перестанешь ли ты теребить мне ухо?..
   
                  Закон Джунглей
   
   Чтобы дать представление о бесконечном разнообразии Законов Джунглей, здесь изложены в стихотворной форме (Балу читал их нараспев) некоторые законы, обязательные для волков. Разумеется, Законы Джунглей вообще насчитываются сотнями -- мы здесь приводим те, что попроще.
   
   Джунглей Заветы вечны, нетленны, точно небесная твердь.
   Счастье законопослушному Волку, доля ослушника -- Смерть!
   
   Словно лиана, обвившая древо, взад и вперед пробегает Закон.
   В Волке едином -- могущество Стаи, вкупе со Стаей всесилен и он.
   
   Тело купай ежедневно; пей вволю -- не с самого дна.
   Памятуй: ночь для охоты, а день предназначен для сна.
   
   Тигра нахлебник -- Шакал; ты же, Волчонок в усах,
   Волка добычи не трогая, действуй на собственный страх.
   
   Ладь с Властелинами Джунглей -- Пантера ль, Медведь или Тигр,
   И не смущай ни безмолвия Хати, ни Вепря семейственных игр.
   
   Ежели Стая столкнется со Стаей на узенькой тропке лесной -
   Пока вожаки не столкуются, смирно в сторонке постой.
   
   С Волком из Стаи сражаясь, беги посторонних очей;
   Меньше раздоров и свары -- будет и Стая целей!
   
   Логово Волка -- твердыня; нет входа в него никому,
   Ни заправилам Совета, ни Вожаку самому!
   
   Логово Волка -- твердыня, но ежели в стройке изъян -
   Волк, по повестке Совета, меняет задуманный план.
   
   Если разишь-до полудня -- криками лес не буди,
   Ланей не спугивай робких: братья разят впереди!
   
   Бей для себя, и для маток, и для голодных щенят.
   Но не убий для забавы, а Человека -- стократ!
   
   Добычу взяв у слабейшего -- дочиста сам не съедай.
   Право убогого -- жалость: шкуру и череп отдай!
   
   Добыча Стаи -- для Стаи; ты волен на месте поесть.
   Смертная казнь нечестивцу, кто кроху посмеет унесть!
   
   Добыча Волка -- для Волка; над нею лишь он властелин.
   Без разрешения Волка из Стаи не ест ни один.
   
   Право Щенка-одногодка -- досыта зоб набивать
   добычей Стаи, и Стая не смеет ему отказать.
   
   Право Берлоги -- за Маткой: у всех однолеток своих
   с туши четверку взимает она для прокорма щенков молодых.
   
   Право Пещеры -- Отцу; он, умом промышляя своим,
   Стаи не слушает зова и только Советом судим.
   
   За возраст, за ум и зубастую, с крепкими мышцами, пасть
   в том, что Закон не предвидел, Закон -- Предводителя власть.
   
   Вот они, Джунглей Законы, запомнить обязан их Волк.
   Начало ж, и корень, и сердце Закона в одном: Послушания долг.
   
   

Набег Джунглей

Цветы и лианы, душите селенье
густым переплетом ползучих стеблей,
доколе останется в месте проклятом
хоть след нечестивой породы людей.
Дождик смешается летний
с черной золой очага;
злаки на поле потопчет
глупой скотины нога.
Так мы стираем навеки
след ненавистный врага!..

   Если вы читали первую книгу Джунглей, то знаете, что Маугли, прибив шкуру Шер-Хана к Скале Совета, объявил оставшимся в Сионийской Стае волкам, что впредь он намерен охотиться по Джунглям в одиночку; четверо же детей Отца и Матери Волков объявили, что они желают охотиться вместе с Маугли. Но не так-то легко изменить сразу привычную жизнь -- особенно в Джунглях. После того как Стая Волков рассеялась в беспорядке, Маугли первым делом отправился в родную Пещеру и проспал целые сутки. Потом он рассказал Отцу Волку и Матери Волчихе все, что им могло быть понятно в его приключениях среди людей; и когда он повертел в руках свой нож, на клинке которого заплясали лучи утреннего солнца, -- это был тот самый нож, которым Маугли освежевал Шер-Хана, -- Волки решили, что он действительно кой-чему научился. Вслед за тем Акеле и Серому Брату пришлось в свой черед рассказать о великой гоньбе буйволов в овраге; Балу приплелся из-под горы послушать рассказы, а Багира так и почесывалась от удовольствия, узнав, как искусно Маугли вел войну с врагом.
   Солнце давно уже взошло, никто не помышлял о сне; Мать Волчиха время от времени вскидывала голову и глубоко, с наслаждением сопела, когда ветерок доносил до нее запах тигровой шкуры, распяленной на Скале Совета.
   -- Но без Акелы и Серого Брата, -- промолвил Маугли в заключение, -- я ничего не достиг бы! О, Мать, Мать, надо бы тебе повидать синих быков, как они кидались в овраг или как прорвались в околицу, когда Человеческая Стая забрасывала меня камнями!
   -- Я рада, что не видела последнего, -- угрюмо ответила Мать Волчиха. -- Не в моем обычае спокойно смотреть, как моих детенышей гоняют взад и вперед, словно шакалов каких-нибудь. Я бы отплатила Человеческой Стае, но пощадила бы женщину, что кормила тебя молоком. Да, только ее одну я бы пощадила!
   -- Полно, полно, Ракша! -- проговорил Отец Волк. -- Наш Лягушонок вернулся -- да таким мудрым, что собственному отцу впору лизать ему ноги. Что беды, если у него на голове останется один-другой шрам? Оставь Человека в покое!
   Маугли, прильнув головой к Матери Волчихе, самодовольно усмехнулся и объявил, что с своей стороны не имеет ни малейшего желания вторично видеть, слышать или обонять Человека.
   Но Акела, насторожив ухо, сказал:
   -- А что, если люди не оставят тебя в покое, Братец?
   -- Да ведь нас пятеро! -- объявил Серый Брат, оглядев компанию и щелкнув зубами.
   -- Да и мы не прочь от такой охоты, -- вставила Багира, вильнув хвостом и взглянув на Балу. -- Но почему ты вспомнил о Человеке именно сейчас, Акела?
   -- Вот почему, -- ответил Одинокий Волк. -- После того как шкуру этого желтого вора развесили на Скале, я побежал по нашему следу к деревне, я сворачивал в сторону, ложился и запутал следы на случай, если они вздумают преследовать нас. Но когда я запутал след до того, что сам едва мог узнать его, Нетопырь Манг мелькнул в деревьях и повис надо мною. "Слушай, -- сказал он мне. -Деревня Человечьей Стаи, извергнув Человечьего Детеныша, гудит, как гнездо шершней!"
   -- Да, я таки бросил туда порядочный камешек! -- хихикнул Маугли, который часто забавлялся тем, что кидал спелые плоды папайи -- дынного дерева -- в гнезда шершней, после чего бросался в ближайший пруд, спасаясь от насекомых.
   -- Я спросил у Манга, что он именно видел. Манг говорит, что Красный Цветок зацвел у деревенской околицы, а люди сидят вокруг с ружьями. Но я знаю очень хорошо, -- и Акела покосился на старые шрамы, украшавшие его бока, -- что люди носят с собой ружья не для забавы. В настоящую минуту, Братец, человек с ружьем ищет наш след -- если уже не нашел его.
   -- Но зачем ему это? Люди прогнали меня -- чего им еще нужно? -- гневно воскликнул Маугли.
   -- Ты -- Человек, Братец, -- возразил Акела, -- и не нам, вольным охотникам, объяснять тебе, что делают твои братья или зачем...
   Акела едва успел отдернуть лапу, как блестящий клинок глубоко вонзился в землю: Маугли размахнулся так быстро, что человеческий глаз едва ли мог бы заметить его движение; но Акела был волк; а даже собака, состоящая в весьма отдаленном родстве с диким волком, своим предком, просыпается от самого глубокого сна, едва колесо телеги дотронется до нее, и успевает отскочить в сторону невредимо.
   -- В другой раз, -- промолвил Маугли, спокойно вкладывая нож в ножны, -- говори о Человечьей Стае и о Маугли в два приема -- не в один!
   -- Фрр... Это будет поострее зуба! -- заметил Акела, обнюхивая след, оставленный ножом в земле. -- Но ты испортил себе зрение, живя в Человечьей Стае, Братец! Покуда ты размахивался, я вполне успел бы убить оленя!
   Багира неожиданно вскочила на ноги, сильно вытянула шею, фыркнула и замерла всем телом. Серый Брат быстро последовал ее примеру, подавшись немного налево, чтобы поймать ветер, дувший справа, а Акела проскакал аршин пятьдесят навстречу ветру и замер в скрюченной позе. Маугли с завистью глядел на них. Обоняние у него было острей, чем у любого человека, но он так и не мог развить в себе необычайно тонкого чутья обитателей Джунглей; за три месяца пребывания в дымной деревне он еще значительней отстал в этом отношении. Но он послюнявил свой палец, потер им нос и выпрямился, чтобы поймать запах верхним чутьем -- самым верным, хотя и наименее острым.
   -- Человек! -- прорычал Акела, приседая на задние лапы.
   -- Бульдео! -- проговорил Маугли, садясь на место. -- Он идет по нашему следу; а вон и солнышко играет на его ружье! Смотрите!
   Отблеск солнца мельком задержался на ничтожную долю секунды на медных скобах старого мушкета, но в Джунглях ничто не дает подобного отсвета, разве что в моменты, когда облака быстро бегут по небу. В такой день кусочек слюды, лужица и даже глянцевитый листок сверкают, как гелиограф. Но этот день был безоблачен и безветрен.
   -- Я знал, что люди придут за тобою! -- торжествующе молвил Акела. -- Недаром же я был предводителем Стаи!
   Четверо братьев Маугли не сказали ни слова, но поползли с горы на брюхе, сливаясь с шиповником и подростом.
   -- Куда идете без приказания? -- окликнул их Маугли.
   -- Ш... шш!.. Мы прикатим тебе его череп еще до полудня, -- ответил Серый Брат.
   -- Назад! Назад, и ждите приказов! Человек не ест Человека! -- закричал Маугли.
   -- А кто это недавно объявил себя волком?
   -- Кто хотел пырнуть меня ножом, когда я высказал мысль, что он -- Человек? -- проговорил Акела.
   Тем временем четверо волчат с неудовольствием вернулись назад и присели на корточки.
   -- Так я обязан давать вам отчет в том, как мне угодно поступить? -- в бешенстве проговорил Маугли.
   -- Вот это Человек! Это говорит Человек! -- пробормотала Багира вполголоса. -- Именно так говорили люди у королевских клеток в Удейпуре! Мы, жители Джунглей, знаем, что Человек -- мудрейшая из тварей. Вздумай мы довериться своему уму -- он покажется нам глупее всех. -- И, возвысив голос, пантера объявила: -- Человеческий Детеныш прав: люди охотятся стаями. Убивать одного из них, не зная, что затевают другие, -- плохая охота. Давайте лучше разведаем, что затевает против нас этот Человек.
   -- Мы не пойдем, -- прорычал Серый Брат, -- охоться один, Братец. Свое дело мы знаем -- череп уже сейчас был бы у твоих ног...
   Грудь Маугли заколыхалась, глаза его наполнились слезами, и он обвел ими друзей поочередно. Шагнув вперед и упав на колени, он проговорил:
   -- Стало быть, я не знаю своего дела? Посмотрите на меня!
   Волки неохотно подняли головы, норовя смотреть мимо, но он настойчиво окликал их, пока шерсть не стала у них дыбом по всему телу и дрожь не побежала с головы до ног; а Маугли упорно смотрел им в глаза, не отрываясь.
   -- Ну, -- проговорил он, -- кто из нас пятерых предводитель?
   -- Ты нас ведешь, Братец! -- ответил Серый Брат и стал лизать ноги Маугли.
   -- Коли так, следуйте за мною! -- скомандовал Маугли; и четыре волка пошли за ним, поджав хвосты.
   -- Вот что значит пожить в Человечьей Стае! -- промолвила Багира, плетясь следом. -- Теперь в Джунглях царит не один только Закон Джунглей, Балу.
    Старый медведь ничего не ответил, но подумал о многом.
   Маугли бесшумно пересекал Джунгли под прямым углом к следу Бульдео, пока, раздвинув побеги подроста, он не увидел наконец старика с мушкетом на плече, собачьей рысцой бежавшего по двухдневному следу.
   Если вам помнится, Маугли покинул деревню с тяжелой ношей -- сырой шкурой Шер-Хана на плечах. Акела и Серый Брат бежали за ним, так что след обозначался с полной отчетливостью. Теперь Бульдео дошел до того места, где Акела, как вам известно, повернул назад и запутал следы... Здесь он сел, закашлялся, разворчался и стал озираться во все стороны, ища след, -- а между тем он свободно мог попасть камнем в зверей, наблюдавших за ним... Нет зверя бесшумнее волка, когда он не желает быть услышанным! И даже Маугли, которого волки считали весьма неуклюжим, двигался как тень... Они окружили старика, как стайка дельфинов окружает пароход, идущий на всех парах, и, окружая его, беззаботно болтали, ибо речь животных начинается с самой нижней ноты гаммы, какую только может расслышать неразвитое ухо человека (верхней границей этой гаммы является тонкий писк Манга, Нетопыря, которого многие люди совсем не в состоянии расслышать. Начиная с этой ноты и ведут разговор все птицы, летучие мыши и насекомые).
   -- Этак будет лучше, чем убивать его, -- проговорил Серый Брат, наблюдая, как Бульдео то и дело нагибался, таращил глаза и пыхтел. -- Он похож на свинью, заблудившуюся в Джунглях у реки. Что он говорит? -- Бульдео яростно бормотал что-то про себя.
   Маугли перевел:
   -- Он говорит, что, верно, целые стаи волков плясали вокруг меня. Он говорит, что он утомился.
   -- Он успеет отдохнуть до того, как найдет след, -- холодно заметила Багира, забегая за древесный ствол по игре в жмурки, которую они завели. -- Ну, а что теперь делает эта тощая тварь?
   -- Он не то ест, не то выдувает дым изо рта. Люди то и дело балуют своими ртами! -- ответил Маугли; и безмолвные следопыты смотрели, как старик наполнил трубку, зажег ее и запыхтел своим наргиле. Они хорошо заприметили запах табака, чтобы узнать Бульдео, в случае надобности, в самую темную ночь.
   На тропинку высыпала группа угольщиков. Само собою, они остановились поболтать с Бульдео, слава которого как охотника простиралась по меньшей мере на двадцать миль окрест. Усевшись вокруг него, они закурили трубки; Багира и прочие звери подошли ближе и наблюдали людей, пока Бульдео от начала до конца рассказывал угольщикам историю о Маугли-оборотне, со множеством прикрас и выдумок. Он рассказал, как убил Шер-Хана; как Маугли превратился в волка и дрался с ним до самого вечера, а потом опять обернулся мальчиком и заколдовал ружье Бульдео; пуля будто бы обошла Маугли, в которого он целился, и убила одного из буйволов Бульдео. Рассказал, что деревня послала его, как храбрейшего охотника в горах Сионийских, убить этого "сына сатаны". Сельчане схватили Мессуу и ее мужа -это, без сомнения, отец и мать оборотня, -- заперли их в собственной хижине и скоро будут пытать. Их заставят сознаться в том, что они -- колдун и ведьма, а потом сожгут на костре.
   -- Когда это будет? -- спросили угольщики, которым очень захотелось присутствовать при этой церемонии.
   Бульдео объявил, что до его возвращения пленников не тронут; деревня желает, чтобы он прежде убил мальчика из Джунглей. После этого они разделаются с Мес-суей и ее мужем и поделят между собою их землю и буйволов. У мужа Мессуи, надо заметить, отменные буйволы! По мнению Бульдео, убивать колдунов -- богоугодное дело; а люди, дающие приют волчьим выкормкам из Джунглей, -- разумеется, опаснейшие колдуны!
   -- Ну а если об этом узнают англичане? -- возражали угольщики. -- Англичане, как мы слышали, сумасшедшие люди, они не дают честным селянам спокойно убивать ведьм!
   -- Ну что же, -- ответил Бульдео, -- наш старшина донесет, что Мессуа и ее муж умерли от укуса змеи. Это заранее условлено, и остается только одно -- убить волчонка. Не встречали вы здесь такой твари?
   Угольщики переглянулись и мысленно возблагодарили небо за то, что им не случилось ее встретить; но они не сомневались, что храбрый мужчина вроде Бульдео, скорее всего, найдет ее!
   Солнце пошло на закат, и угольщикам пришла фантазия сходить в деревню Бульдео и взглянуть на злую ведьму. Бульдео объявил, что хоть он и обязан убить оборотня, но не позволит себе отпустить невооруженных людей по Джунглям, где каждую минуту может показаться Волк-Оборотень! Он проводит их, а если появится сын колдуна -- ого! Он им покажет, как расправляется с колдунами лучший охотник в горах Сионийских! Брамин снабдил его амулетом против этой твари.
   -- Что он говорит? Что он говорит? Что он говорит? -ежеминутно спрашивали волки; и Маугли переводил им слова Бульдео, пока не дошел до рассказа о ведьме, которого он и сам не понял хорошенько. Он просто объяснил волкам, что мужчину и женщину, хорошо обходившихся с ним, Маугли, заперли в западню.
   -- Разве люди ловят людей? -- удивился Серый Брат.
   -- Так он говорит. Я не совсем хорошо понимаю его слова. Они все обезумели! Не понимаю, какое отношение Мессуа и ее муж имеют ко мне, чтобы их запирать в западню, и к чему весь этот разговор о Красном Цветке. Надо узнать, в чем дело! Во всяком случае, до прихода Бульдео они ничего не сделают Мессуе, и, стало быть... -- Маугли в раздумье барабанил пальцами по рукоятке ножа, между тем как Бульдео и угольщики храбро выступали гуськом по тропинке.
   -- Я бегу к Человечьей Стае! -- промолвил наконец Маугли.
   -- А как быть с этими? -- заметил Серый Брат, устремив голодный взгляд на коричневые спины угольщиков.
   -- Напугай их своим пением! -- улыбнувшись, проговорил Маугли. -- Я не хочу, чтобы они были у околицы деревни до темноты. Сумеешь ли ты приудержать их? Серый Брат презрительно оскалился.
   -- Мы их заставим кружиться, как козу на привязи, -- если я верно понимаю натуру Человека!
   -- Этого мне не нужно. Ты спой им песню, чтобы они не чувствовали себя одинокими в лесу; нет надобности, чтобы песня эта была нежная... И ты ступай с ними, Багира, помоги им петь! Когда же ночь падет, встречайте меня у деревни; Серый Брат знает это место.
   -- Не легкая это охота -- прокладывать следы Человеческому Детенышу! Когда-то я спать пойду? -- проговорила Багира, зевнув, хотя глаза ее светились удовольствием при мысли о предстоящей забаве. -- Чтобы мне, да петь голым людям? А впрочем, попробуем...
    Пантера понурила голову, чтобы пустить звук по земле, и испустила долгий, протяжный возглас: "Доброй охоты!" -- полуночный вопль в разгар полудня -- звук достаточно жуткий для начала. Рев загремел, поднялся, упал и замер в тягучем визге. Маугли невольно улыбнулся. Он видел, как угольщики столпились в кучку, а ствол ружья Бульдео затрясся, как банановый лист, беспорядочно замотавшись во все стороны. Затем Серый Брат испустил клич оленьей охоты -- я-ла-хи, я-ла-хи! -- издаваемый волчьей стаей во время погони за нильгаем, огромной синей коровой. Клич, казалось, исходил изо всех точек горизонта, и, все приближаясь, приближаясь, он, наконец, оборвался резким выкриком. Отозвались остальные трое волков -- и Маугли готов был поклясться, что воет вся Стая! Весь этот концерт завершился великолепной утренней песнью Джунглей со всеми коленцами и фиоритурами, на какие способен горластый волк. Вот вольный перевод этой песни -- вообразите же, как должна она звучать, нарушая полуденное безмолвие Джунглей!
   
   В полдневный час в пыли равнин едва заметна тень --
   сейчас она как ночь черна, а в сердце -- светлый день.
   В тиши утра скала и куст --
   один веселый звон... Кричи же:
   Отдых добрый всем, кто Джунглей чтит Закон!
   С рогами мех и с шуткой смех
   мешали скот и зверь.
   Притихнув, в глушь родных берлог
   ползут они теперь.
   Волы, сгибаясь под ярмом,
   влекут тяжелый плуг...
   Белеет в полосах рассвет,
   дымит кострами луг.
   Скорей в берлоги! Солнце шлет
   лучи наперерез!
   Качаясь, шепчется бамбук,
   и шевелится лес.
   Мигают сонные глаза,
   на них ночная тень,
   и утки плещутся, крича:
   "Для Человека-День!"
   На шкурах высохла роса
   -- иль стерлась по пути? -
   Где были лужи, там теперь
   и капли не найти.
   Следы так четки; снят лучом
   однообразный тон...
   И зычен клик: "Час добрый всем,
   кто Джунглей чтит Закон!"
   
   Но никакой перевод не в силах передать ни ее эффекта, ни презрения, вложенного четырьмя волками в слова этой песни в момент, когда деревья затрещали под тяжестью людей, торопливо карабкавшихся на сучья, а Бульдео забормотал свои заклинания и заговоры. После этого волки легли и уснули; как все, кому приходится жить собственным умом, звери привыкли к правильному образу жизни; ни одно живое создание не может хорошо работать, не поспав.
   Между тем Маугли бежал, отмахивая по девять миль в час и плавно покачиваясь; он чувствовал, что месяц заточения среди людей не убавил ему силы. Одно у него было на уме -- высвободить Мессую и ее мужа из западни, какова она ни есть; он питал враждебное отвращение к ловушкам. И он дал себе слово расквитаться после этого со всей деревней.
   Сгущались сумерки, когда он завидел памятное ему пастбище и даковое дерево, где Серый Брат дожидался его в утро убиения Шер-Хана. Как ни ярился Маугли на все племя человеческое, но что-то подкатилось ему к горлу и стеснило дыхание, когда показались деревенские крыши. Он заметил, что сельчане вернулись с поля раньше обыкновенного и вместо того, чтобы заняться вечерней стряпней, собрались толпою под общественным деревом, тараторили и кричали.
   -- Людям обязательно нужно подстраивать ловушки своим, иначе они не могут успокоиться... -- молвил про себя Маугли. -- Две ночи тому назад это был я -- мне кажется, с той ночи прошло много дождей! -- нынче это Мессуа и ее муж, завтра и через много ночей снова придет черед Маугли...
   Крадясь вдоль наружной стены, он добрался до избушки Мессуи и заглянул в окно. В хижине лежала Мессуа с заткнутым ртом, связанная по рукам и ногам. Она тяжело дышала и испускала стоны; муж ее был привязан к размалеванной кровати. Дверь хижины, выходившая на улицу, была накрепко заперта, и три или четыре человека сидели, прислонясь к ней спиной.
   Маугли отлично знал повадки сельчан. Он рассудил, что, пока они едят, болтают и курят, они ничего не предпримут, но как только наедятся -- станут опасны. Бульдео не скоро придет, и если волки хорошо справились со своей задачей, то у старика будет в запасе презанятная басня. Маугли влез в окно; нагнувшись над мужчиной и женщиной, он разрезал ремни, связывавшие их, вытащил кляпы из их ртов и стал шарить по хижине, ища молока.
   Мессуа почти обезумела от страха и боли (ее колотили и забрасывали камнями все утро), и Маугли едва успел зажать ей ладонью рот, предупредив вскрик. Муж ее был только ошеломлен и взбешен; он немедленно сел и стал вычищать пыль и всякую дрянь из своей потрепанной бороды.
   -- Я знала, я знала, что он вернется! -- воскликнула наконец Мессуа. -- Теперь я знаю, что он -- мой сын!.. -- И она прижала Маугли к своему сердцу. До этой минуты Маугли был спокоен; теперь он начал дрожать всем телом, и это сильно изумляло его.
   -- Зачем эти ремни, за что тебя связали? -- спросил он через некоторое время.
   -- Хотят казнить меня за то, что она признала тебя своим сыном -- за что ж еще? -- грубо проговорил мужчина. -- Смотри, я весь в крови!
   Мессуа молчала, но Маугли глядел на ее раны и так и заскрежетал зубами, увидя на ней кровь.
   -- Чьих рук это дело? -- спросил он. -- Я отплачу.
   -- Это дело всей деревни. Я был чересчур богат, у меня слишком много скота -- поэтому мы с ней и колдуны... А мы дали тебе приют!
   -- Я не понимаю, пусть расскажет Мессуа!
   -- Я давала тебе молока, Нату; неужели ты не помнишь? -- робко проговорила Мессуа. -- Все эти напасти за то, что ты мой сын, которого унес тигр, за то, что я люблю тебя всем сердцем... Они говорят, что я, твоя мать, -- мать дьявола и потому достойна смерти.
   -- А что такое дьявол? -- промолвил Маугли. -- Смерть я уже видел.
   Мужчина мрачно посмотрел исподлобья, Мессуа же засмеялась.
   -- Смотри! -- обратилась она к мужу. -- Ведь я знала, я говорила, что он не колдун. Он сын, он мой сын!
   -- Сын или колдун, нам от этого не легче, -- ответил мужчина. -- Мы все равно обречены на смерть!
   -- Вон дорога через Джунгли! -- и Маугли показал в окошко. -- Руки и ноги ваши свободны -- ступайте!
   -- Мы не знаем Джунглей так... так, как ты их знаешь, -начала Мессуа. -- Не думаю, чтобы я была в силах много пройти...
   -- А люди погонятся за нами и приволокут назад, -- добавил супруг.
   -- Гм... -- уронил Маугли, щекоча ладонь кончиком ножа, -- я не хотел бы причинять вреда кому бы то ни было в этой деревне -- покуда. Но не думаю, чтобы они могли остановить тебя! Через малое время им придется думать о другом. Ага! -- Он поднял голову и прислушался к крикам и топоту, доносившимся с улицы. -- Стало быть, Бульдео вернулся-таки!
   -- Его послали нынче утром убить тебя! -- воскликнула Мессуа. -- Разве ты встретил его?
   -- Да, мы... я встретил его. У него есть что порассказать; а мы, покуда он будет рассказывать, успеем много сделать. Но я хочу раньше узнать, что они затевают. Обдумайте, куда вам идти, и скажите мне, когда я вернусь!
   Маугли выскочил из окна, опять побежал вдоль наружной стены и приблизился к толпе, собравшейся вокруг дерева пипул. Бульдео лежал на земле, кашлял и охал, а прочие засыпали его вопросами. Волосы старика рассыпались по плечам; ноги и руки были ободраны от лазанья по деревьям, он еле мог говорить, но понимал всю значительность своего положения. Время от времени он ронял какое-нибудь замечание насчет "дьявола", "поющих чертей" и "колдовских чар", давая толпе предвкушение грядущих повествований. Наконец он потребовал воды.
   -- Ба, -- промолвил Маугли, -- болтай, болтай, говори, говори! Люди -- кровные братья Бандар-Лога. Теперь ему понадобилось мыть рот водою, а то ему надо пускать дым; и только проделав все это, он начнет рассказывать свою повесть! Да и умные же создания эти люди -они не оставят ни души стеречь Мессую, пока Бульдео будет пичкать их россказнями. Однако я делаюсь таким же ленивым, как они!
   Маугли встряхнулся и возвратился в материнскую хижину. Уже став у окна, он почувствовал чье-то прикосновение на своей ноге.
   -- Мать! -- проговорил он, узнав шершавый язык. -Что ты здесь делаешь?
   -- Я услышала пение моих детей по лесам и последовала за тем, кого люблю больше всех! Лягушонок, я хочу взглянуть на женщину, которая кормила тебя молоком, -- проговорила Мать Волчиха, мокрая от росы.
   -- Они ее связали и собираются умертвить. Я разрезал ее путы, и она уйдет со своим мужем в Джунгли.
   -- Я буду сопровождать их. Я стара, но еще не беззуба! -- Мать Волчиха встала на дыбы и заглянула через окно в мрак хижины. Через минуту она бесшумно опустилась и промолвила: -- Я первая кормила тебя молоком, но правду сказала Багира: Человек в конце концов уходит к Человеку...
   -- Может быть, -- проговорил Маугли с явным неудовольствием на лице, -- но в эту ночь я очень далек от этого следа. Подожди здесь, но смотри, чтоб она тебя не заметила!
   -- Меня ты никогда не боялся, Лягушонок! -- проговорила Мать Волчиха, прячась в высокую траву и припадая к земле.
   -- Ну, -- весело вымолвил Маугли, бросаясь в хижину, -они все уселись вокруг Бульдео, который рассказывает небылицы. Когда он кончит рассказ, они хотят прийти сюда с Красным... с огнем, сжечь вас обоих. Что скажешь?
   -- Я говорила с мужем, -- отвечала Мессуа. -- Канхивара в тридцати милях отсюда; в Канхиваре мы можем найти англичан.
   -- А какой они Стаи? -- полюбопытствовал Маугли.
   -- Не знаю, они белые. Говорят, они управляют всей страною и не позволяют людям жечь или бить друг друга без свидетелей. Если мы доберемся туда за ночь, мы спасены; в противном случае мы погибли.
   -- Живите, ни один человек не выйдет нынче за околицу! Но что это он делает? -- Муж Мессуи, присев на корточки, рылся в земле в углу хижины.
   -- Он собирает деньжонки, -- промолвила Мессуа, -ничего другого мы не можем с собой взять.
   -- А, да, это штука, которая переходит из рук в руки, но не делается теплее... Неужели она нужна и в других местах? -- удивился Маугли.
   Мужчина мрачно уставился на него.
   -- Он дурак! -- пробормотал он. -- На деньги я могу купить лошадь! Мы слишком измучены, чтобы идти вдаль пешком, а деревня через час погонится за нами.
   -- Я говорю: они не погонятся, если я этого захочу. Но о лошади ты кстати подумал, ибо Мессуа без сил.
   Мужчина встал и увязал остаток своих рупий в пояс. Маугли помог Мессуе выбраться через окно, и холодный ночной воздух освежил ее. Но Джунгли при свете звезд казались мрачными и страшными.
   -- Вы знаете след в Канхивару? -- шепнул Маугли. Те кивнули. -- Добро! Помните же, не надо бояться и нет надобности идти быстро. Только, может быть, впереди и позади вас в Джунглях послышится легкое пение...
   -- Неужели ты думаешь, мы рискнули бы выйти ночью в Джунгли, если бы нам не грозил костер? Лучше погибнуть от зверя, чем от людей! -- промолвил муж Мессуи; а Мессуа поглядела на Маугли и улыбнулась.
   -- Я говорю, -- продолжал Маугли тоном, каким Балу в сотый раз повторял Закон Джунглей невнимательному щенку, -- я говорю, что ни один зуб в Джунглях не обнажится против вас; ни одна нога в Джунглях не поднимется на вас. Ни человек, ни зверь не остановят вас, пока вы не завидите Канхивары. За вами будет надзор! -Маугли быстро повернулся к Мессуе, промолвив: -- Он не верит мне, но ведь ты веришь?
   -- О, верю, мой сын, человек ли ты, дух или волк из Джунглей -- я верю!
   -- Он испугается, заслышав пение моих братьев, но ты поймешь. Ступай же и не торопись, ибо в этом нет надобности. Околица крепко заперта!
   Мессуа с плачем упала к ногам Маугли, но он проворно поднял ее, задрожав всем телом. Она повисла у него на шее, называла его самыми ласковыми именами, какие могла придумать, а муж ее с завистью глядел на поля и говорил:
   -- Если мы доберемся до Канхивары, я все расскажу англичанам и затею такой процесс против брамина, старого Бульдео и прочих, что разорю всю деревню дотла! Они дорого заплатят мне за мои невозделанные поля и голодных буйволов. Я добьюсь правосудия!
   Маугли засмеялся:
   -- Не знаю, что такое правосудие... Но приди сюда в следующий дождливый сезон -- и увидишь, что останется!
   Они направились к Джунглям; Мать Волчиха выскочила из своей засады.
   -- Следуй за ними, -- проговорил Маугли, -- и смотри, чтобы все Джунгли знали, что эти двое неприкосновенны! Подай голос и кликни Багиру.
   Долгий, протяжный вой поднялся и упал; Маугли видел, как муж Мессуи споткнулся и дернулся, едва ли не собираясь бежать обратно в хижину.
   -- Идите вперед, -- весело крикнул Маугли, -- я сказал вам, что вы услышите пение! Оно будет сопровождать вас до Канхивары. Это пение -- Милость Джунглей!
   Мессуа уговорила мужа двинуться вперед; когда тьма поглотила их и Мать Волчиху, Багира выросла чуть не из-под ног Маугли, дрожа от восторга, охватывающего жителей Джунглей по ночам.
   -- Мне стыдно за твоих Братьев! -- проговорила она, мурлыча.
   -- Но разве они не спели ласково для Бульдео, Багира? -спросил Маугли.
   -- Слишком хорошо! Слишком хорошо! Они заставили даже меня забыть мою гордость! Клянусь Сломанным Замком, освободившим меня, я пела на все Джунгли, как зверь, ухаживающий весной за самкой. Слыхал ли ты нас?
   -- У меня была другая дичь. Спроси Бульдео, понравилась ли ему песня! Но где же Четверо? Я желаю, чтобы никто из Человечьей Стаи не вышел за околицу в эту ночь!
   -- Зачем же тебе Четверо? -- проговорила Багира, переступая ногами, сверкая глазами и мурлыча громче обыкновенного. -- Я придержу их. Братец! Не будет ли бойни в конце концов? Это пение и вид людей, взбирающихся на деревья, вконец взбудоражили меня! Кто такой Человек, чтобы мы заботились о нем -- о голом, буром копаче, безволосом и беззубом, поедающем землю? Я следовала за ним весь день -- и в полдень, в ярком солнечном свете. Я гнала его, как волки гонят оленя. Я -- Багира, Багира, Багира! Как я играю со своей тенью, так я играла с этими людьми! -- Огромная пантера подпрыгнула, как котенок, взметнувшийся за листком, перекувырнулась, разя направо и налево воздух, свистевший под ее ударами, бесшумно опустилась на землю и опять запрыгала, полумурлыча, полуурча, как пар, клокочущий в котле. -- Я Багира, и в Джунглях теперь ночь, и вся сила моя при мне. Кто удержит мой удар? Человечий Детеныш, одним ударом моей лапы я могу сплющить твою голову, как лягушку в летний день!
   -- Ну что же, рази! -- проговорил Маугли на языке деревни, не на языке Джунглей; услышав человеческую речь, Багира остановилась, откинулась назад на задних лапах и затрепетала, держа голову на уровне головы Маугли. Маугли продолжал пристально смотреть в зеленые, как берилл, глаза пантеры, как глядел в глаза мятежным волчатам, -- и вот в зеленых глазах зажегся красный огонек, похожий на свет маяка, удаленный на двадцать миль; наконец глаза опустились, а с ними и громадная голова, все ниже и ниже -- и шершавый красный язык оцарапал ступню Маугли. -- Сестра, сестра, сестра! -- прошептал мальчик, легко и нежно поглаживая пантеру по спине и шее. -- Успокойся, успокойся, в этом виновата ночь, это не твоя вина!
   -- Эти ночные запахи! -- с раскаянием промолвила Багира. -- Этот воздух кричит -- громко кричит во мне. Но откуда ты это знаешь?
   Разумеется, воздух вокруг индийской деревни полон всевозможных запахов и опьяняет животное, которое чуть ли не мыслит обонянием, в такой же степени, как музыка и зелья -- человека. Еще несколько минут Маугли успокаивал пантеру -- и она легла перед ним, как котенок, поджав лапы под грудь и полузакрыв глаза.
   -- Ты словно от Джунглей -- и не от Джунглей, -- проговорила она наконец. -- А я только черная пантера. Но я люблю тебя, Братец!
   -- Долго же они ведут разговоры под лаковым деревом! -- заметил Маугли, пропустив мимо ушей последнюю фразу. -- Бульдео рассказал много сказок. Теперь они пожалуют сюда, чтобы вытащить женщину с ее мужем из западни и бросить их в Красный Цветок. Они найдут западню пустою, ха-ха!
   -- Ну, слушай, -- проговорила Багира, -- лихорадка в моей крови улеглась. Пусть они застанут в хижине меня! Едва ли кто из них выйдет из дому после того, как увидит меня! Мне не впервой бывать в клетке, не думаю, чтобы они стали вязать меня веревками!
   -- Будь же осторожна! -- засмеялся Маугли; он стал почти так же беспечен, как пантера, которая тем временем скользнула в хижину.
   -- Па! -- запыхтела Багира. -- Местечко кишмя кишит Человеком, но здесь точно такая постель, на какой я леживала в королевских клетках в Удейпуре. -- И Маугли услышал, как кровать затрещала под тяжестью огромного зверя. -- Клянусь Сломанным Замком, освободившим меня, им покажется, что они поймали крупную дичь! Посиди возле меня, Братец, мы вместе пожелаем им доброй охоты!
   -- Нет, у меня другое на уме. Человечья Стая не должна знать моего участия в этом деле. Охоться сама, я не хочу видеть их!
   -- Пусть так, -- промолвила Багира, -- вот они идут! Заседание под пипуловым деревом становилось все
   более шумным -- голоса слышны были на другом конце деревни. Оно разрешилось дикими завываниями, и вся толпа мужчин и женщин пустилась бежать по улице, размахивая палицами, бамбуками, серпами и ножами.
   Бульдео и брамин опередили всех, но толпа следовала за ними и вопила:
   -- Давайте колдуна и ведьму! Посмотрим, не заставят ли их признаться раскаленные монеты! Жгите хижину, мы им покажем, как давать приют оборотням! Нет, побьем их сперва! Факелов, побольше факелов! Бульдео, накали ружейный ствол!
   С отпиранием дверей произошла небольшая заминка. Дверь была крепко заперта, но толпа сорвала ее с петель, и свет факелов ворвался в комнату, где, растянувшись на постели во всю длину, лежала Багира -- черная, как могила, и страшная, как демон. С полминуты царило испуганное молчание -- и передние ряды толпы разом рванулись, попятились прочь от порога. В эту самую минуту Багира подняла голову и зевнула -- зевнула обдуманно, тщательно и вызывающе, как зевала, когда хотела оскорбить равного себе. Бахромчатые губы поднимались и опускались, красный язык извивался, нижняя челюсть все больше опускалась, раскрывая знойную глотку; гигантские клыки обнажились до самых десен -- и сомкнулись со звоном и лязгом, словно захлопнулся сундук со стальным замком. Через минуту улица опустела, Багира выпрыгнула в окно и бросилась к ногам Маугли, а сельчане с воем и криками бурным потоком неслись и кружились в паническом страхе, спеша добраться до своих хижин.
   -- Они не шевельнутся до рассвета, -- спокойно промолвила Багира. -- Что дальше?
   Казалось, деревню сковало оцепенение послеобеденного сна, но, прислушавшись, Багира и Маугли услышали стук тяжелых ящиков с зерном, которые сельчане тащили по глиняным полам, чтобы приставить к дверям. Багира сказала правду: деревня не шевельнулась бы до света. Маугли сел и задумался, и лицо его все более омрачалось.
   -- Что же это я сделала? -- проговорила наконец льстиво Багира.
   -- Ничего, кроме хорошего. Теперь стереги их до света, я посплю! -- Маугли кинулся в лес, упал на землю и спал весь следующий день и ночь.
   Когда он проснулся, то увидел возле себя Багиру и у своих ног только что убитого оленя. Багира с любопытством наблюдала, как Маугли работал ножом, освежевывая добычу. Он поел, напился и упер подбородок в руки.
   -- Человек и твоя женщина благополучно дошли до Канхивары, -- доложила Багира. -- Твоя Мать передала привет через Чиля. Еще до середины ночи, в которую ты их освободил, они нашли лошадь и быстро доехали. Что, хорошо?
   -- Хорошо! -- воскликнул Маугли.
   -- А твоя Человечья Стая, что осталась в деревне, не шевельнулась, пока утреннее солнце не поднялось высоко. Они съели свою еду и проворно убежали в свои логовища.
   -- Не заметили ли они тебя случайно?
   -- Весьма возможно. Я каталась в пыли у околицы на рассвете, а может быть, и напевала про себя. Ну, Братец, теперь нам здесь нечего делать. Пойдем охотиться со мной и с Балу! Он отыскал новые ульи, которые хочет показать тебе. И все мы тоскуем по тебе по-прежнему! Убери, пожалуйста, этот взгляд, от которого даже меня берет жуть... Человека и женщину теперь уже не бросят в Красный Цветок, и в Джунглях все благополучно, не так ли? Забудем о Человечьей Стае!
    -- Она будет забыта... в непродолжительном времени. Не знаешь ли ты, где пасется Хати нынче ночью?
   -- Где ему вздумается. Кто может отвечать за Молчаливого? Но зачем ты спрашиваешь? Разве Хати может сделать что-либо, чего не могли бы сделать мы?
   -- Прикажи ему и трем его сыновьям явиться сюда ко мне.
   -- Ну, право же, Братец... Неприлично обращаться к Хати со словами: "Ступай-приходи!" Вспомни, ведь он Владыка Джунглей, и до того, как Человечья Стая изменила выражение твоего лица, он учил тебя Владычному Слову Джунглей. -- Это все равно. Теперь я знаю Владычное Слово и на него. Прикажи ему явиться к Маугли-Лягушонку, а если он не послушается сразу, прикажи явиться во имя Разгрома Полей Бхуртпора.
   -- Разгрома Полей Бхуртпора! -- повторила Багира два или три раза для пущей верности. -- Я иду! Хати может самое большее осерчать, а я готова отдать охоту целого месяца, чтобы услышать Владычное Слово, которое принудило бы Молчаливого!
   И она ушла, оставив Маугли, который яростно колол своим ножом землю. Маугли не видел человечьей крови во всю свою жизнь до того момента, как заметил и -- что для него было важнее -- почуял носом кровь Мессуи на ремнях, опутывавших ее. Мессуа была с ним ласкова, и, насколько он понимал любовь, он любил Мессую так же сильно, как ненавидел прочих людей. Но как ни глубоко он ненавидел их, их речь, их жестокость и трусость, он ни за что на свете не решился бы лишить человека жизни и вторично услышать страшный запах крови! У Маугли родился более простой, но и более радикальный план, и он усмехнулся, вспомнив, что именно одна из россказней старого Бульдео, которые он плел под пипуловым деревом по вечерам, навела его на эту мысль.
   -- Да, это правда было Владычное Слово! -- прошептала над его ухом Багира. -- Они паслись у реки и послушались меня, как бычки какие-нибудь. Смотри, вон они идут!
   Хати и его три сына шли по своему обыкновению молча. Речная тина еще не обсохла на их боках, и Хати задумчиво жевал стебель молодой смоковницы, которую зацепил по дороге бивнями. Но каждая складка его огромного тела свидетельствовала Багире, хорошо понимавшей такие дела, что теперь уже не владыка Джунглей идет к Человеческому Детенышу, но существо, боящееся другого, бесстрашного создания. Три сына Хати, переваливаясь, плелись рядышком за своим отцом.
   Маугли едва приподнял голову, когда Хати приветствовал его кличем: "Доброй охоты!" Слону долго пришлось стоять, покачиваться и переминаться с ноги на
   ногу, пока Маугли заговорил. И когда он раскрыл рот, то обратился к Багире, а не к слонам.
   -- Я расскажу сказку, что слышал от охотника, за которым вы нынче охотились, -- промолвил Маугли. -- Она касается старого и умного слона, который попал в ловушку; острый кол, врытый в яму, порезал его, начиная от бабки до самого верха плеча, оставив белый шрам! -Маугли вытянул руку, и, когда Хати повернулся, луна осветила длинный белый рубец на его сером боку, словно выжженный раскаленным докрасна бичом. -- Люди явились высвобождать слона из западни, -- продолжал Маугли, -- но слон был силен. Он порвал свои канаты и убежал залечивать рану. После того, полный ярости, он ночью вернулся к полям этих охотников. Помнится, у него было три сына. Все это произошло много-много дождей тому назад и очень далеко отсюда -- среди полей Бхуртпора. Что сталось с этими полями к следующей жатве, Хати?
   -- Жатву снял я и мои три сына, -- промолвил Хати.
   -- А кто же пахал после жатвы? -- сказал Маугли.
   -- Никто не пахал, -- ответил Хати.
   -- А что стало с людьми, которые питались зелеными злаками? -- спросил Маугли.
   -- Они ушли.
   -- А с хижинами, в которых люди спали? -- продолжал Маугли.
   -- Мы разнесли кровли в клочья, а Джунгли засосали стены, -- промолвил Хати.
   -- А еще что было? -- допрашивал Маугли.
   -Джунгли заняли столько места, сколько я могу пройти в две ночи с востока на запад и в три ночи с севера на юг. Мы напустили Джунгли на пять деревень; и теперь в этих деревнях, на этих землях, нивах и пастбищах нет ни одного человека, который кормился бы ими. Вот какой разгром бхуртпорских полей учинил я с моими тремя сыновьями; но скажи мне, Человеческий Детеныш, как ты об этом узнал? -- спросил Хати в свою очередь.
   -- Мне сказал об этом человек, и теперь я вижу, что даже Бульдео порою говорит правду. Это было хорошо сделано, о Хати с белым шрамом! Но во второй раз это будет сделано лучше -- по той причине, что вами будет руководить Человек. Ты ведь знаешь деревню Человечьей Стаи, изгнавшей меня? Это ленивые, безмозглые, жестокие люди; они вечно играют своими ртами и убивают слабейших -- не для еды, но потехи ради! Наевшись досыта, они начинают бросать людей своей же породы в Красный Цветок. Я достаточно насмотрелся на них. Негоже им жить здесь, я их ненавижу!
   -- Ну что ж, убей их! -- вымолвил младший из сыновей Хати. Подхватив пучок травы, он похлопал им о передние ноги и бросил прочь, а красные глазки его воровато забегали но сторонам.
   -- На что мне белые кости? -- в бешенстве воскликнул Маугли. -- Разве я волчий щенок, чтобы играть на солнце окровавленной головою? Я убил Шер-Хана, и шкура его гниет на Скале Совета, но... но я не знаю, куда девался Шер-Хан, и на душе у меня пусто! Я теперь возьмусь за то, что могу увидеть и осязать. Поведи Джунгли на эту деревню, о Хати!
   Багира содрогнулась и присела на корточки. Она могла бы, коли на то пошло, быстро промчаться по деревенской улице, разя толпу направо и налево, или убить человека за плугом в сумерках, но эта затея -- сознательно стереть с лица земли целую деревню -- испугала даже ее. Теперь она поняла, для чего Маугли посылал за Хати. Только старый и опытный слон мог задумать и провести такую войну.
   -- Пусть они убегут, как бежали люди с полей Бхуртпора, пока в бороздах не застоится дождевая вода и шум их веретен не сменится шумом дождя, бьющего в толстые листья; покуда Багира и я не обретем себе логовища в доме брамина и олени не устроят водопоя у пруда за храмом. Напусти Джунгли, о Хати!
   -- Но... но ведь мы не ссорились с ними, и только в припадке бешеной злобы мы способны ворваться в места, где спят люди! -- с сомнением говорил Хати, покачиваясь.
   -- Разве вы одни питаетесь травою в Джунглях? Гони своих родичей. Пусть этим делом займутся олени, вепри и нильгаи! Вы и носу не кажите, пока поля не оголятся. Натрави Джунгли, Хати!
   -- А убийства не будет? Мои клыки были красны от крови при разгроме бхуртпорских полей, и я не хотел бы еще раз услышать этот запах...
   -- И я этого не хочу. Я не хочу, чтобы их кости лежали на нашей чистой земле! Пусть они ищут себе нового логовища. Они не должны оставаться здесь! Я видел и обонял кровь женщины, кормившей меня, -- женщины, которую они хотели умертвить из-за меня! Только запах свежей травы у их порога сможет заглушить для меня этот запах. Он жжет мне рот! Напусти Джунгли, Хати!
   -- Ах, -- промолвил Хати, -- так жег мою кожу рубец от кольев, когда мы смотрели, как их деревни проваливаются в весеннюю заросль! Теперь я понимаю. Твоя война -- наша война! Мы нашлем Джунгли!
    Маугли не успел перевести дух -- он трясся всем телом от гнева и ненависти, -- как место, где стояли слоны, уже опустело. Багира с ужасом смотрела на него.
   -- Клянусь Сломанным Замком, освободившим меня, -промолвила наконец черная пантера, -- неужели ты та самая нагая тварь, за которую я спорила в Стае, в дни, когда все было молодо? Владыка Джунглей, в час, когда уйдет моя сила, замолви за меня словечко! Замолви за Балу, за всех нас -- мы все щенки перед тобою! Мы как сухие ветки под ногою! Мы -- косули, отбившиеся от матки!
    Это уподобление Багиры заблудившейся лани так поразило Маугли, что он захохотал, поперхнулся, всхлипнул, опять засмеялся и наконец бросился в пруд, чтобы успокоиться. Долго он плавал и нырял при свете луны, как лягушка, тезка его.
    А Хати и трое его сыновей уже повернулись на все четыре стороны света и бесшумно шли по долинам. Два дня подряд, на протяжении добрых шестидесяти миль, они безостановочно шли по Джунглям; каждый их шаг, каждое движение хоботов тотчас же отмечались и давали тему для разговоров Мангу и Чилю, Обезьяньему Племени и всем птицам. Затем они начали пастись и спокойно паслись с неделю времени. Хати и его сыновья похожи на Каа, Каменного Питона, -- они не торопятся без надобности.
   В конце этого периода неизвестно кто пустил по Джунглям слух, что в такой-то и такой-то долине корм и вода отменно хороши. Свиньи, готовые, как известно, отправиться хоть на край света за хорошим обедом, первые двинулись отрядами, толкаясь и ссорясь. За ними пошли олени и лисички, питающиеся мертвечиной и отставшей скотинкой; параллельно с оленями двинулись плотные, коренастые нильгаи, а за нильгаями потянулись с болот дикие буйволы. Малейшего пустяка достаточно было, чтобы испугать беспорядочно разбившиеся стада, которые паслись, резвились, пили воду и опять паслись; но едва начиналась тревога, кто-нибудь внезапно появлялся и успокаивал животных. То дикобраз Саги с полным ворохом вестей насчет "хороших пастбищ, совсем недалеко отсюда"; то Манг, Вампир, с веселым криком спускавшийся на лужайку в знак того, что она никем не занята; или Балу, набрав полный рот кореньев, пробирался мимо дрогнувших рядов и то пугал их, то грубыми шутками возвращал на правильный путь. Очень многие животные пугались, убегали или утрачивали интерес; но главная масса продолжала двигаться вперед. Дней через десять положение было таково: олени, кабаны и нильгаи паслись по кругу радиусом в восемь или десять миль, а плотоядные звери бродили по краям его. В центре этого круга находилась деревня, а вокруг деревни зрели хлеба. В хлебах же сидели люди на так называемых мачанах -- платформах вроде голубятен, сплетенных из хвороста и укрепленных на четырех столбах; туземцы сооружают их для отпугивания птиц и других похитителей хлеба. Теперь оленей уже не приходилось уговаривать: плотоядные напирали на них и заставляли двигаться вперед, то есть внутрь круга.
   В темную ночь Хати и его трое сыновей выбрались из Джунглей, подломили хоботами столбы мачанов, и те упали, как переломленная ветка цветущей омелы. Люди, упавшие вместе с мачанами, услышали над собою глухое громоподобное хрюканье слонов. Авангард смятенной армии оленей метнулся вперед, наводнив деревенские пастбища и распаханные поля; за ними пошли свиньи с острыми копытцами, и чего не успели потоптать олени, то попортили свиньи. Время от времени волки устраивали тревогу среди стад, и те начинали метаться во все стороны, топча молодой ячмень и разрушая края оросительных каналов. До рассвета в одном месте круга образовалась брешь. Плотоядные звери отступили, открыв свободный путь на юг, по которому и устремились стада оленей. Олени же посмелее залегли в чаще, чтобы докончить свое пиршество ночью.
   Но дело уже было сделано. Утром, выйдя на поля, сельчане убедились, что урожай погиб. Стало быть, грозит смерть, если они тотчас же не уберутся; из года в год привыкли они жить в таком же близком соседстве с голодной смертью, как и с Джунглями. Когда буйволов погнали на пастьбу, голодный скот нашел лишь вытоптанные оленями пастбища. Буйволы побрели в Джунгли и смешались со своими дикими родичами; а в сумерках трое или четверо пони, принадлежавших деревне, были найдены в стойлах с прокушенными черепами. Только Багира могла это сделать, только Багира могла дерзко бросить один из трупов на самой середине улицы!
   Крестьяне не решились разводить огонь на полях в эту ночь, и Хати со своими тремя сыновьями отправился доканчивать дело разрушения; а где неистовствует Хати, туда опасно показываться! Сельчане решили питаться запасами зерна до дождей, а там наняться в услужение до будущего года; но пока торговец зерном тешил себя мыслью о своих полных закромах и о ценах, которые он будет брать за хлеб, острые бивни Хати срезали угол его мазанки и разнесли вдребезги огромный, плетенный из лозы, обмазанный коровьим пометом закром, где хранилось драгоценное зерно.
   Когда обнаружилась эта последняя беда, на сцену выступил брамин. Он тщетно молился своим богам. "Надо полагать, -- говорил он, -- деревня, сама того не зная, оскорбила какое-нибудь божество Джунглей, ибо нет никакого сомнения, что Джунгли восстали на человека". Послали за старейшиной одного из соседних племен бродячих гондов, исконных хозяев этой земли, -- маленьких, умных и черных как уголь охотников, живущих в чаще Джунглей и принадлежащих к древнейшей в Индии расе. Посланцы ублаготворили гонда, чем могли; гонд стал на одну ногу, взял в руку лук, а две или три отравленных стрелы воткнул в свой хохол и бросил не то испуганный, не то презрительный взгляд на смятенных туземцев и на их разоренные поля. Они хотят знать, не разгневались ли на них его боги -- древние боги -- и какая жертва может их умилостивить? Гонд ничего не ответил, но поднял с земли карелу -- лозу, приносящую горькую тыкву, и оплел ею храмовую дверь перед глазастым красным индусским идолом. Затем он вытянул свою руку по направлению к дороге на Канхивару -- и отправился в свои Джунгли, откуда наблюдал движение жителей Джунглей. Он знал, что когда Джунгли тронутся, то разве лишь белые люди могут надеяться заставить их свернуть в сторону.
   Спрашивать было не о чем. Дикой тыквой зарастет место, где сельчане поклоняются своему богу, и чем скорее они уберутся, тем лучше!
   Но не так-то легко снять деревню с насиженного места. Люди оставались в ней, пока хватало летних кормов, потом попробовали собирать орехи в Джунглях, но всюду их стерегли тени с горящими глазами. Тени вырастали перед ними даже в полдень, и когда люди в испуге убирались за свои стены, то на стволах деревьев, мимо которых они прошли, уже через пять минут кора оказывалась срезанной и содранной ударом могучей когтистой лапы. Чем дольше люди сидели в своей деревне, тем смелее становились дикие твари, с ревом носившиеся по пастбищам у Вайнгунги. У сельчан не хватало смелости чинить и замазывать задние стены опустелых хлевов, выходившие на Джунгли; дикие кабаны притаптывали обломки, лианы с узловатыми корнями тянулись следом и обнимали своими цепкими щупальцами завоеванную землю, а после лиан вырастала жесткая сорная трава. Первыми убежали холостяки и далеко разнесли весть об обреченной деревне. "Кто может противиться, -- говорили они, -- Джунглям или богам Джунглей, когда даже деревенская Кобра оставила свою нору в площадке под пипулом?" Деревня постепенно утрачивала всякую связь с внешним миром, по мере того как торные тропы становились все уже и малочисленное. Хати и его сыновья перестали пугать людей по ночам трубными звуками; им уже не было надобности ходить сюда. Колосья на полях и зерно в земле погибли безвозвратно. Окружавшие деревню поля утратили свой образ, и настало время отдаться на милость англичан в Канхиваре.
   По свойственной туземцам халатности они откладывали свой уход со дня на день, пока не полили первые дожди. Нечиненые крыши пропускали потоки воды, на пастбищах вода стояла по щиколотку, и после летнего зноя зелень буйно, с шуршанием, выбивалась из-под земли. Тогда только все они -- мужчины, женщины и дети -- вышли утром под проливным дождем и у околицы повернулись бросить последний, прощальный взгляд на свои дома.
   И когда последняя нагруженная своим скарбом семья вышла за околицу, за стенами послышался треск падающих балок и камышовых крыш. На мгновенье мелькнул черный змеистый блестящий хобот, потрясавший пучком гнилого камыша. Он исчез, послышался новый треск, сопровождаемый визгом. Хати срывал с домов крыши, как человек срывает водяные лилии, и отскочившая балка ушибла его. Только этого и нужно было, чтобы развернуть всю его силу, -- дикий слон в ярости больше всех других животных склонен к разрушению. Он лягнул ногами глинобитную стену, искрошившуюся в пыль и превратившуюся в желтую грязь под потоками дождя. Он вертелся и визжал, носился по узким улицам, напирал на хижины справа и слева, потрясая обветшавшие двери и круша карнизы; следом за ним бежали и неистовствовали трое его сыновей -- как они неистовствовали, громя бхуртпорские поля.
   -- Джунгли засосут эти скорлупки, -- раздался спокойный голос в грохоте разрушения. -- Нужно повалить наружные стены! -- И Маугли, по голым плечам и рукам которого бежала вода, соскочил со стены, шатавшейся, как усталый буйвол.
   -- Всему свое время! -- задыхаясь, промолвил Хати. -- Но в Бхуртпоре мои клыки купались в крови. К наружной стене, дети, головою, разом -- ну?
    Слоны разом ударили. Наружная стена выпятилась, и сельчане, окаменев от ужаса, увидели в зияющей трещине рассвирепевшие, выпачканные в глине головы разрушителей. Лишившись крова и пропитания, пустились они бежать по долине; а деревня в реве и грохоте таяла на их глазах.
    Спустя месяц на ее месте возвышался изрытый ямами холм, покрытый нежной, зеленой молодой травою, а к концу дождей Джунгли буйно шумели на том месте, где всего полгода назад ходил плуг...
   
                  Угроза-песнь Маугли сельчанам
   
   Напущу я на вас неотвязные лозы,
   и род нечестивый ваш Джунгли сметут.
   Кровля обрушится,
   балки падут, и карелою, горькой карелой
   дворы зарастут!
   
   У ваших околиц зверье будет петь,
   у притолок хижин вампиры висеть.
   Змея сядет стражем
   у печки на под, и горше полыни
   карела свой вырастит плод!
   
   Бойцов вам не видеть: незримы, как дух,
   они поразят ваш испуганный слух.
   И волк будет лютый
   у вас в пастухах, и горькое семя карелы -
   лежать в бороздах!
   
   И вырву я жатву у вас из-под рук,
   и плевел вам выращу, горький, как лук.
   Олень будет пахарь
   несеяных нив, и горек вам будет карелы
   зеленый налив!
   
   Я цепкие лозы на вас натравил,
   незримые Джунгли в селенье пустил.
   Деревья восстанут,
   и кровли падут, и горькие стебли карелы
   пустырь оплетут!
   
   

Королевский анк

Четверо было на свете и есть
ненасытных от века:
пасть Шакала, Коршуна зоб, лапы
Мартышки и глаз Человека.
Поговорка Джунглей

    Каа, огромный каменный питон, менял свою кожу, пожалуй, уже в двухсотый раз за свою жизнь; и Маугли, никогда не забывавший, что он обязан Каа спасением своей жизни во время ночного похода в Холодные Пещеры, о котором вы, вероятно, помните, отправился поздравлять его. Во время линьки змеи бывают угрюмы и не в духе, пока новая кожа не заиграет всеми красками. Каа уже не подтрунивал над Маугли, а обращался с ним, подобно всем лесным жителям, как с Владыкою Джунглей и сообщал ему все сведения, какими мог располагать питон его размеров. Все же, чего Каа не знал о Средних Джунглях, как их называли, -- о жизни тварей, ютящихся на земле или под землею, под камнями, в коре и пнях, -- легко было бы записать на самой крохотной его чешуйке.
   В этот вечер Маугли сидел возле Каа, ощупывая пятнистую рваную старую кожу, лежавшую в узлах и в завитушках совершенно так, как Каа оставил ее. Каа осторожно обвил своими кольцами широкие нагие плечи Маугли, и мальчик покоился как бы в живом кресле.
   -- Цела вплоть до глазных чешуек! -- проговорил вполголоса Маугли, играя старой кожей. -- Не странно ли видеть покров своей головы у собственных ног?..
   -- Да у меня ведь нет ног, -- сказал Каа, -- и раз это обычай всего моего племени, мне это не кажется странным. Разве тебе не противна старая жесткая кожа на теле?
   -- Когда у меня появляется такое ощущение, я отправляюсь купаться. Плоскоголовый! Но, правда, в очень сильную жару я жалею, что не могу без боли снять кожу и побегать без нее.
   -- А я и купаюсь, и кожу снимаю! Ну, как тебе нравится мой новый наряд?
   Маугли провел рукою по ромбическим клеткам огромной спины Каа.
   -- У черепахи покров тверже, но не такой нарядный, -проговорил он. -- Лягушка, моя тезка, нарядней, но покров ее мягок. Твой же покров одно загляденье -- он похож на пеструю чашечку лилии!
   -- Его надо обмыть! Новая кожа не блещет всеми красками до первого купанья. Пойдем купаться!
   -- Я понесу тебя, -- проговорил Маугли; и он со смехом начал поднимать среднюю часть тела Каа в самом толстом месте его брюха. С таким же успехом мог он попытаться поднять двухфутовую водопроводную магистральную трубу: Каа неподвижно лежал на том же месте, слегка пыхтя от удовольствия. Потом начались их обычные вечерние игры: мальчик, в цвете своих огромных сил, и питон в блестящей новой коже выпрямились друг перед другом, чтобы побороться, взаимно испытать зоркость и силу мускулов. Разумеется, Каа, захоти он только, мог раздавить дюжину таких Маугли; но он играл осторожно, не пуская в ход и десятой доли своей силы. Как только Маугли окреп настолько, что мог выдержать легкую трепку, Каа стал учить его этой игре, и она очень укрепила мышцы мальчика. Иногда Каа обвивал Маугли своими кольцами чуть не до самой шеи, тот пытался высвободить руку и схватить змея за горло. Каа чуть-чуть поддавался, и мальчик обеими ногами пробовал стиснуть кончик змеиного хвоста, нащупывавший камень или пень. Стоя друг против друга голова к голове, они вертелись, выжидая удобного момента, и прекрасная, как изваяние, группа превращалась в какой-то вихрь черно-желтых колец и смуглых рук и ног, то замиравший, то снова вскидывавшийся.
   -- Ну, ну, ну! -- говорил Каа, нанося проворные удары головой, так что Маугли едва успевал повернуть руку. -Смотри, вот я трогаю тебя здесь, Братец, и здесь, и вот здесь -- да что ж, у тебя руки онемели? Вот опять!
   Игра неизменно завершалась прямым, мощным ударом змеиной головы, опрокидывавшим мальчика. Маугли никак не удавалось подстеречь этого молниеносного удара, а Каа уверял, что не стоит и пытаться.
   -- Доброй охоты! -- хрюкнул наконец Каа. Маугли, задыхаясь от смеха, отлетел по обыкновению на полдюжины аршин.
   Набрав полные пальцы травы, Маугли поднялся и последовал за Каа к любимой купальне мудрого змея -глубокому, черному, как смола, пруду, окруженному скалами и усеянному потемневшими древесными стволами. Как все обитатели Джунглей, Маугли бесшумно бросился в воду и нырнул, так же беззвучно вынырнул и лег на спину; подложив руки под голову, он наблюдал, как луна поднимается над скалами, и разбивал ее отражение в воде пальцами ног. Ромбовидная голова Каа, разрезая воду, как бритва, легла на плечо Маугли. Оба они затихли, с наслаждением нежась в холодной воде.
   -- Ах, как хорошо! -- сонно проговорил наконец Маугли. -- Я помню, что в Человечьей Стае они в этот час ложились на твердые куски дерева внутри какой-то глиняной ловушки и, закрыв все отверстия, натягивали на голову грязные ткани и испускали гнусные песни своими носами. Куда лучше в Джунглях!
   Кобра торопливо скользнула по камню, напилась, пожелала им Доброй Охоты и уползла прочь.
   -- Ш-ш! -- промолвил Каа, словно внезапно вспомнил что-то. -- Значит, Джунгли дают тебе все, чего ты пожелаешь. Братец?
   -- Не все, -- со смехом ответил Маугли, -- иначе каждый месяц я мог бы убивать по новому могучему Шер-Хану. Теперь я сумел бы убить его собственными руками, без помощи буйволов. Кроме того, мне хотелось бы, чтобы солнце сияло в разгар дождей, а дожди заслоняли солнце в летний зной; затем, когда я бываю голоден, у меня является желание убить козу, но не успею я убить козу, как мне делается жалко, что это не олень, убью оленя -- жалею, почему не нильгая! Но ведь это со всеми нами бывает!..
   -- А других желаний у тебя нет? -- настаивал Змей.
   -- Чего же мне еще желать? Со мной Джунгли и милость Джунглей! Неужели есть еще что-нибудь заманчивое между Восходом и Закатом солнца?
   -- Кобра как-то говорила... -- начал Каа.
   -- Какая Кобра? Та, что сейчас ушла и слова не промолвила? Она охотилась.
   -- Это была другая Кобра.
   -- Зачем ты имеешь дело с Ядовитым Племенем? Я предоставляю им идти своей дорогой. В передних зубах своих они носят Смерть, и это нехорошо -- ведь они так малорослы! Но с каким же из этих Клобуков ты разговаривал?
   Каа медленно перевалился в воде с боку на бок, как пароход в бурном море.
   -- Три или четыре луны тому назад, -- промолвил Каа, -я охотился в Холодных Пещерах -- ты не забыл этого места? Тварь, за которою я охотился, с криком побежала мимо прудов в дом, который я однажды разворотил ради тебя, и скрылась под землей.
   -- Но ведь Племя Холодных Пещер не живет в норах! -Маугли понял, что Каа имеет в виду Обезьянье Племя.
   -- Эта тварь не жила, но пыталась там жить, -- ответил Каа, пошевелив языком. -- Она убежала в нору, которая тянулась далеко. Я последовал за нею и, убив, заснул. Проснувшись, я двинулся дальше.
   -- Под землею?
   -- Вот именно. В конце концов я наткнулся на Белый Клобук (белая кобра), который рассказал мне непонятные вещи и показал много предметов, каких я в жизни не видывал.
   -- Новая дичь? Что же, добрая была охота? -- и Маугли быстро повернулся.
   -- Это была не дичь, и я обломал бы об нее все свои зубы; но Белый Клобук рассказал мне, что Человек -- и он говорил с полным знанием этого Племени -- отдал бы жизнь свою, чтобы только посмотреть на эти вещи.
   -- Посмотрим! -- проговорил Маугли. -- Помнится мне, что и я был Человеком.
   -- Полегче, полегче! Поспешность убила Желтого Змея, поевшего солнца! Мы с ним беседовали под землей, и я говорил о тебе, назвав тебя Человеком. И сказал мне Белый Клобук (он стар, как сами Джунгли): "Давно уж я не видел Человека. Пусть он придет, -- и он увидит все эти вещи, за последнюю из которых готовы умереть толпы людей!"
   -- Наверное, это новая дичь. И Ядовитое Племя не делится с нами сведениями насчет этой дичи? Негостеприимный же они народ!
   -- Это не дичь, это... это... Я не могу объяснить, что это такое!
   -- Пойдем туда! Я не видал Белых Клобуков и хотел бы взглянуть на прочие вещи. Что, они убили их?
   -- Они все были мертвы. Он называет себя сторожем этих вещей.
   -- Ага, как волк, рычащий над мясом, которое он унес в свое логово! Пойдем!
   Маугли выскочил на берег, покатался в траве, чтобы обсохнуть, и приятели отправились к Холодным Пещерам, к брошенному городу, о котором вы уже читали. Теперь Маугли уже не боялся Обезьяньего Племени, зато Обезьяний Народ трепетал при одном имени Маугли. Впрочем, обезьяны рассеялись по всем Джунглям, и в Холодных Пещерах было пустынно и тихо в эту ночь.
   Каа добрался до развалин царского павильона, скользнул по мусору и поплелся по обвалившейся лестнице, ведшей под землю из центра павильона. Маугли издал змеиный клич "Мы одной крови с вами!" и последовал за Змеем на четвереньках. Они проползли большое расстояние по отлогому спуску, который извивался и поворачивал не раз, пока они добрались до места, где корень огромного дерева расколол крепкий камень стены. Они пролезли в брешь и очутились в большом подземелье -- куполообразная крышка его также была прободена древесными корнями, -- слабо освещенном несколькими полосками света, падавшего сверху.
   -- Славная пещера, -- промолвил Маугли, поднимаясь на ноги, -- но немножко далеко для ежедневных посещений! Но что же я ничего не вижу?
   -- Разве я -- ничего? -- раздался голос в центре подземелья; Маугли увидел белый предмет, который зашевелился, и перед ним встала огромнейшая Кобра, каких он и не видывал в жизни, -- змея почти в восемь футов длиной, побелевшая от постоянного пребывания в темноте. Кожа ее приобрела цвет старой слоновой кости, и даже очковые знаки на раскинутом клобуке змеи стали бледно-желтыми. Глаза змеи рдели, как рубины.
   -- Доброй Охоты! -- вежливо промолвил Маугли, носивший свои манеры с собою, как свой нож -- а с ним он никогда не расставался.
   -- Что слышно в городе? -- спросила Белая Кобра, не ответив на приветствие. -- Что сталось с большим укрепленным городом -- городом ста слонов, двадцати тысяч лошадей и несчетного множества скота, -- с городом Царя Двадцати Царей? Я здесь глохну -- давно уже я не слыхала военных барабанов!
   -- Над нашей головою Джунгли -- и из слонов я знаю только Хати и его трех сыновей. Багира перебила всех лошадей в деревне... А что такое "царь"?
   -- Ведь я сказывал тебе, -- ласково обратился Каа к Кобре, -- я сказывал тебе четыре луны тому назад, что города твоего не существует...
   -- Город -- огромный город в лесу, ворота которого охраняются царскими башнями, -- никогда не может исчезнуть! Его построили еще до того, как отец моего родителя вылупился из яйца, и он будет существовать, когда сыны моих сынов побелеют так же, как я. Салондхи, сын Чандрабинджи, сын Виеджи, сын Иегассури, построил его в дни Баппа-Равал. А вы чей скот?
   -- Я не понимаю его речи, -- промолвил Маугли, обращаясь к Каа.
   -- Да и я не понимаю. Он очень стар! Отец Кобр, здесь только Джунгли, какие существовали извечно!
   -- Но кто же он, -- промолвила Белая Кобра, -- что сидит передо мною -- бесстрашный, не знающий имени царя и ведущий речь устами человека? Кто он, с ножом и змеиной речью?
   -- Меня зовут Маугли, -- был ответ, -- я из Джунглей. Волки мой народ, а Каа мой брат. Отец Кобр, кто ты такой?
   -- Я страж царской сокровищницы. Куррум-раджа построил этот свод надо мною в те дни, когда кожа моя была темная, чтобы я предавал смерти всех, приходящих сюда воровать. Они опустили сюда сокровища, и я слышал песни браминов, владык моих.
   -- Гм!.. -- проговорил про себя Маугли. -- Я уже имел дело с одним брамином в Человечьей Стае и знаю, о чем речь... Обязательно стрясется какая-нибудь беда!
   -- За время моей стражи камень пять раз поднимали, но только для того, чтобы бросить еще сокровищ -- ни разу для того, чтобы взять. На свете нет других подобных богатств -- здесь сокровища сотни царей! Но в последний раз камень приподнимали давно, очень давно; и я думаю, что город мой забыл меня.
   -- Города нет! Взгляни, вон корни огромных деревьев, раздирающих камни. Люди и деревья не растут вместе! -- настаивал Каа.
   -- Дважды и трижды люди пробирались сюда, -- гневно ответила Кобра, -- но они не произносили ни слова, пока я их не нащупывала во мраке -- и тогда они лишь испускали недолгие крики. А вы, Змей и Человек, являетесь сюда с ложью на устах и хотите уверить меня, что моего города не существует и страже моей пришел конец! Люди мало изменяются с годами, а я не меняюсь никогда! Покуда не поднимут камня, и не придут брамины с песнями, столь хорошо мне знакомыми, и не напоят меня теплым молоком, и не вынесут меня на свет, я -я, и никто другой! -- буду стражем царских сокровищ! Город погиб, говорите вы? В таком случае нагнитесь, возьмите, что вам понравится! Земля не знает сокровищ, подобных этим. Человек со змеиным языком, если ты сумеешь уйти живым тем путем, каким пришел сюда, -- цари будут служить тебе!
   -- Опять затерял след! -- хладнокровно заметил Маугли. -- Неужели сюда мог забраться шакал и искусать Великого Белого Клобука? Он, наверное, помешался! Отец Кобр, я не вижу здесь ничего, что можно было бы взять!
   -- Клянусь богами Солнца и Луны, мальчик болен смертельным безумием, -- прошептала Кобра. -- Прежде чем глаза твои закроются, я окажу тебе эту милость. Смотри же и узри то, чего не видел ни один человек!
   -- Плохо бывает в Джунглях тому, кто дерзает "оказывать милость" Маугли, -- процедил сквозь зубы мальчик, -- впрочем, темнота сбивает с толку, как видно. Если тебе угодно -- я погляжу!
   Прищурив глаза, Маугли оглядел подвал и наконец поднял с полу горсть каких-то вещиц, ярко блеснувших.
   -- Ого! -- проговорил он. -- Это вроде того вещества, которым играют в Человечьей Стае; только это желтое, а то было бурое!
   Он бросил золотые монеты и пошел дальше. Пол подземелья на пять или шесть футов высоты был засыпан золотыми и серебряными монетами, высыпавшимися из мешков, в которых они первоначально хранились; за долгий ряд лет металл осел и уплотнился, как песок во время отлива. Среди всего этого, как обломки крушения в песке, торчали слоновые беседки накладного серебра, обитые пластинками листового золота и украшенные карбункулами и бирюзой. Тут были и паланкины для царских жен, отделанные серебром и эмалью; золотые подсвечники, увешанные изумрудами, которые покачивались и звенели; пятифунтовые статуи забытых богов из серебра, с драгоценными камнями вместо глаз; стальные кольчуги с золотой насечкой, обрамленные почернелым мелким жемчугом; лакированные щиты из рога и носорожьей кожи, окованные червонным золотом и усаженные по краям изумрудами; ножны для мечей с алмазными рукоятками, кинжалы и охотничьи ножи; золотые жертвенные чаши, ковши, переносные алтари; нефритовые чаши и браслеты; кадильницы, гребни, кувшины для курений -- все накладного золота; носовые кольца, запястья, головные повязки, перстни и пояса без счета; кушаки шириною в семь пальцев с квадратными алмазами и рубинами и деревянные сундуки тройной железной оковки; дерево их распалось прахом, обнажив груды необделанных сапфиров, опалов, топазов, рубинов, алмазов, изумрудов и гранатов.
   Белая Кобра была права! Никакие деньги не оплатили бы стоимости этих сокровищ, накопившихся за многие века войны, грабежа, торговли и эксплуатации. Одним уже монетам не было цены, не говоря обо всех драгоценных камнях; одного золота и серебра было сложено на добрых двести-триста тонн по весу. Самый бедный туземный князек в Индии имеет сокровищницу, которую непрерывно обогащает; изредка владыка из "просвещенных" отправляет сорок-пятьдесят телег на быках с серебром для обмена на государственную валюту -- остальные же хранят при себе свои сокровища в натуре.
   Маугли, разумеется, не понимал значения этих вещей. Ножи заинтересовали его в первую минуту, но они показались ему хуже его собственного, и он побросал их. Наконец он нашел любопытный предмет; он лежал в переднем конце слоновьего седла-беседки, до половины тонувшей в монетах: двухфутовый анк, или слоновье бодило, -- нечто вроде маленького багра. На конце его горел круглый рубин, а восемь дюймов рукоятки были густо усажены бирюзой. Еще ниже шел ободок из нефрита с цветочным узором -- листья были изумрудные, а цветами служили рубины, втиснутые в холодный зеленый камень. Остальная часть ручки представляла собой стержень из чистой слоновой кости, а кончик, острый и конический, был сделан из нанесенной золотом стали с изображением охоты на слона. Эти картинки привлекли Маугли, который понял, что они имеют какое-то отношение к его приятелю Хати.
   Белая Кобра следовала за ним по пятам.
   -- Неужели не стоит умереть, чтоб увидать это? -- спрашивала она. -- Не оказала ли я тебе великой милости?
   -- Я не понимаю, -- отвечал Маугли. -- Все эти вещи твердые и холодные, и есть их нельзя. Но вот эту штуку, -- и он поднял анк, -- я хочу взять с собою и поглядеть на нее при солнце. Ты говоришь, что все это принадлежит тебе. Не отдашь ли ты ее мне? А я зато принесу тебе лягушек.
   Белая Кобра тряслась в злобном восторге.
   -- Конечно, отдам! -- промолвила она. -- Все, что здесь находится, я тебе отдаю -- пока ты не вздумаешь уйти.
   -- Но я ухожу! Здесь темно и холодно, и я хочу взять эту остроконечную штуку в Джунгли.
   -- Взгляни себе под ноги. Что ты там видишь? Маугли поднял нечто белое и гладкое.
   -- Это кость человеческого черепа, -- спокойно проговорил он, -- а вот и еще две!
   -- Они приходили сюда за сокровищами много лет тому назад. Я поговорила с ними в темноте -- и они успокоились...
   -- На что мне эти так называемые сокровища! Отдашь мне анк -- так будет Добрая Охота; а если нет, все же будет Добрая Охота! Я не дерусь с Ядовитым Племенем и, кроме того, знаю Владычное Слово твоего племени.
   -- Здесь только одно Владычное Слово -- мое! Каа кинулся вперед, засверкав глазами.
   -- Кто просил меня привести Человека? -- спросил он.
   -- Конечно, я, -- прошамкала Старая Кобра, -- я давно уже не видела Человека, а этот Человек говорит нашим языком.
   -- Но у нас не было речи об убийстве! Как могу я показаться в Джунгли и сказать, что я повел его на смерть? -- говорил Каа.
   -- Я еще ничего не говорю об убийстве; и если ты хочешь уйти, то вот тебе дыра в стене! А ты потише, жирный убийца Обезьян! Мне стоит только прикоснуться к твоей шее, и Джунгли больше тебя не увидят. Ни один человек, приходивший сюда, не ушел отсюда живым. Я -- страж сокровищ царского города!
   -- Но говорят же тебе, белый червь мрака, что теперь нет ни царя, ни города! Над нами сплошные Джунгли! -- кричал Каа.
   -- Зато остаются сокровища. Но мы это уладим! Погоди немного, Каа, и полюбуйся, как мальчик бегает! Здесь довольно простору для хорошей игры. Жизнь хорошая вещь! Побегай взад и вперед и позабавься, мальчик!
   Маугли тихонько положил свою руку на голову Каа.
   -- До сих пор эта белая тварь имела дело с людьми из Человечьей Стаи, она меня не знает, -- прошептал он. -- Ей захотелось охоты -- я ей покажу ее!
   Маугли держал анк вниз острием. Он быстро метнул анк -- и острие впилось в тело змеи, за клобуком, пригвоздив ее к полу. Каа всей своей тяжестью навалился на извивающееся тело Кобры, парализовав ее.
   Красные глаза Кобры горели, а шесть свободных дюймов головы яростно метались вправо и влево.
   -- Убивай! -- проговорил Каа, когда рука Маугли коснулась ножа.
   -- Нет, -- ответил Маугли, вытаскивая клинок, -- я убиваю только для еды. Но посмотри, Каа! -- Он схватил змею за клобук, насильно раскрыл ей пасть лезвием ножа и показал страшные ядовитые клыки верхней челюсти: черные и сморщенные, они глубоко сидели в десне. Белая Кобра "пережила" свой яд, как это бывает со змеями. -- Туу!.. Высох! -- проговорил Маугли. И, приказав Каа слезть с Кобры, он выдернул анк, освободив змею. -Царским сокровищам нужен новый страж, -- мрачно проговорил он.
   -- Ты нехорошо поступила! Побегай взад и вперед и позабавься!
   -- Мне стыдно, убей меня! -- прошипела Белая Кобра.
   -- Тут что-то много говорится об убийстве. Мы уходим... Я беру остроконечную штуку с собою, ибо я сражался и победил тебя, Клобук!
   -- Смотри, чтобы эта штука не убила тебя под конец. Это Смерть! Помни, это Смерть! Эта штука способна погубить всех жителей моего городи. Не долго будешь ты ею владеть, Человек Джунглей, как и тот, кто отнимет ее у тебя! Люди будут убивать, убивать, убивать друг друга из-за этой штуки! Моя сила высохла -- но анк сделает мое дело. Это Смерть! Смерть!
   Маугли выбрался через дыру в коридоре и, обернувшись, увидел, что Белая Кобра яростно поражает своими безвредными клыками глупые рожи золотых идолов, лежащих на полу, и шипит: "Это Смерть!.."
   Они с облегчением выбрались вон; в Джунглях Маугли стал рассматривать анк, сверкавший в утреннем свете, и восхищался им, словно нашел новый невиданный цветок.
   -- Это будет поярче глаз Багиры! -- довольно говорил он, поворачивая рубин. -- Я покажу ей эту штуку; но что подразумевал Клобук, когда говорил о смерти? В этих Холодных Пещерах и вверху, и внизу всегда ждет беда!
   -- Не знаю, я жалею, что он не отведал твоего ножа. Не поохотишься ли ты со мной нынче? -- спросил Каа.
   -- Нет. Багира должна повидать эту штуку. Доброй Охоты!
   Маугли побежал прочь, размахивая огромным анком и время от времени останавливаясь полюбоваться им; наконец он пришел в ту часть Джунглей, где жила Багира, которую он застал у водопоя после трудной охоты. Маугли рассказал пантере все свои приключения от начала до конца; Багира слушала, время от времени обнюхивая анк. Когда Маугли дошел до последних слов Кобры, Багира одобрительно замурлыкала.
   -- Значит, Белый Клобук сказал правду? -- быстро спросил Маугли.
   -- Я родилась в царских клетках в Удейпуре и, кажется, знаю людей. Очень многие из них готовы совершить три убийства в ночь ради такого красного камня!
   -- Но от камня эта штука становится лишь тяжелей. Мой блестящий ножик куда лучше; и смотри, ведь красный камень несъедобен! Из-за чего же им совершать убийства?
   -- Иди проспись, Маугли! Ты жил среди людей, а между тем...
   -- Уже вспомнил! Люди убивают не потому, что охотятся. Они убивают от безделья и для потехи. Проспись ты, Багира! Для какой цели сделана эта остроконечная штука?
   Багира полураскрыла глаза -- ее сильно клонило ко сну -- и лукаво подмигнула.
   -- Люди сделали эту штуку для того, чтобы втыкать в голову сынов Хати, чтобы кровь лилась! Я это видела на улицах Удейпура перед нашими клетками. Эта штука отведала крови очень многих Хати!
   -- Зачем они втыкают ее в голову слонов?
   -- Чтобы научить их Человечьему Закону! Не имея когтей и зубов, люди мастерят эти штуки -- и делают дела еще похуже!
   -- Вечно кровь, когда я приближаюсь хотя бы к вещам, сделанным человеком! -- с отвращением проговорил Маугли. Он устал держать тяжеловесный анк. -- Знай я это, никогда не взял бы этой штуки! Тогда я видел кровь Мессуи на ремнях, а теперь вижу кровь Хати! Я больше не хочу к ней прикасаться! Смотри!
   Анк, сверкая огнями, полетел и вонзился острием в землю между деревьями.
   -- Теперь мои руки очистились от смерти, -- промолвил Маугли, растирая руки свежей сырой землею. -- Кобра говорила, что Смерть будет следовать за мною. Но она старая, белая, беззубая тварь!
   -- Белое или серое, смерть или жизнь -- я иду спать, Братец! Я не могу охотиться всю ночь, а потом завывать весь день, как делают иные!..
   Багира отправилась в свое охотничье логово мили за две в сторону, а Маугли забрался на удобное дерево, связал узлом три или четыре лианы и через мгновение уже спал, качаясь в гамаке на высоте пятидесяти футов. Хотя у Маугли не было прямого отвращения к яркому дневному свету, он, следуя привычкам своих друзей, оставался в нем как можно меньше. Когда он проснулся от разнообразных звуков, издаваемых тварями, населяющими лесные деревья, уже были сумерки: ему грезились нарядные камешки, какие он видел в пещере.
   -- Взгляну по крайней мере еще раз на эту штуку! -промолвил он и соскользнул по лианам на землю; Багира была уже под деревом, Маугли слышал ее пыхтенье в полумраке. -- Где остроконечная штука? -- крикнул Маугли.
   -- Ее забрал человек. Вот его след!
   -- Посмотрим-ка, правду ли сказал Клобук! Если остроконечная штука -- смерть, то этот человек умрет. Последуем за ним!
   -- Поохотимся сперва, -- посоветовала Багира. -- На пустой желудок глаз плохо работает. Люди мешковаты; в Джунглях сыро, и следы хорошо отпечатались.
   Они затравили первую же подвернувшуюся дичь, но только через три часа почувствовали себя сытыми, напились и, нагнувшись, пошли по следу. Обитатели Джунглей знают, что наспех обедать не годится.
   -- Неужели ты думаешь, что остроконечная штука повернется в руке человека и умертвит его? -- спрашивал Маугли.
   -- Это мы увидим, -- ответила Багира, не поднимая головы. -- След -- одноногий, -- (она хотела сказать, что он принадлежит одному человеку), -- и от тяжести этой штуки пятки его глубоко вдавились в землю.
   -- Гай, это так же ясно, как летняя молния! -- ответил Маугли, и оба быстрой дробной рысью побежали по квадратам лунного света, наблюдая следы пары голых ног. -- Теперь он быстро бежит, -- заметил Маугли, -- носки его раздвинуты в стороны. Они попали на сырую поляну. Но почему след здесь сворачивает?
   -- Погоди, -- проговорила Багира и бросилась вперед одним великолепным скачком (когда след делается неразборчив, его нужно перепрыгнуть, чтобы не запутать собственными следами). Коснувшись земли, она обернулась и крикнула Маугли: -- Здесь другой след встречается с первым! У этого второго следа нога маленькая, а носки повернуты внутрь!
   Маугли побежал и пригляделся.
   -- Это нога охотника-гонда, -- проговорил он. -- Смотри! Вот он тащил свой лук по траве! Так вот почему первый след так быстро свернул в сторону: Большеногий прятался от Мелконогого...
   -- Верно, -- промолвила Багира. -- Ну а теперь, чтобы не спутать следов, возьмем каждый по одному следу. Я буду Большеногий, Братец, а ты будешь гонд, Мелконогий!
   Багира кинулась по первому следу, а Маугли нагнулся над необыкновенным следом малорослого дикаря лесов, обращающего внутрь носки при ходьбе.
   -- Итак, -- говорила Багира, шаг за шагом идя по следам, -- я. Большеногий, здесь сворачиваю в сторону. Теперь я прячусь за камнем и стою смирно, не смея шевельнуть ногою. Прокричи свой след, Братец!
   -- А я, Мелконогий, подхожу к камню, -- говорил Маугли, идя по своему следу. -- Теперь я сажусь под камнем, опираюсь на правую руку и кладу свой лук между ног. Я жду долго, ибо здесь моя нога глубоко вдавилась...
   -- И я также, -- говорила Багира, прячась за камнями. -Я жду, опершись концом остроконечной штуки на камень. Она соскальзывает -- вот на камне царапина. Расскажи свой след, Братец!
   -- Здесь обломились одна-две ветки и большой сук, -говорил Маугли вполголоса. -- Но что же мне теперь сказать? А, теперь ясно! Я, Мелконогий, ухожу прочь с шумом и топотом, так что Большеногий слышит меня...
   Маугли шаг за шагом удалялся от камня меж деревьев и возвысил голос, подойдя к небольшому водопаду:
   -- Я ухожу... далеко... туда... где... шум... падающей...
   воды... покрывает... мой... шум; и... здесь... я... жду. Какой у тебя след, Багира-Большеногий?
   Пантера бросалась во все стороны, стремясь выяснить, куда направляется след Большеногого от скалы, и наконец крикнула:
   -- Я показываюсь из-за камня на коленях, таща с собой остроконечную штуку. Не заметив никого, я пускаюсь бежать. Я, Большеногий, бегу быстро. След ясен. Пусть каждый бежит по своему следу. Я бегу!
   Багира кинулась по ясно обозначенному следу, а Маугли пошел по следам гонда. На некоторое время в Джунглях воцарилась тишина.
   -- Где ты, Мелконогий? -- кричала Багира. Голос Маугли раздался в пятидесяти шагах. -- Уф! -- проговорила пантера, глухо кашлянув. -- Теперь следы бегут рядом, постепенно сближаясь...
   Так они пробежали еще с полмили, сохраняя между собой почти неизменное расстояние, пока Маугли, не столь низко припадавший головой к земле, не крикнул:
   -- Они встретились -- Доброй Охоты! Тут Мелконогий опирался о камень, там -- Большеногий!
   Меньше чем в десяти шагах, на куче мелких камней, они увидели тело местного селянина; тонкая, оперенная гондская стрела пронизывала его грудь насквозь.
   -- Как видно, Кобра не такая уж безумная тварь, Братец! -- тихо проговорила Багира. -- Вот по меньшей мере одна смерть!
   -- Следуй дальше. Но где же слоновий кровопийца -- красноглазый шип?
   -- Может быть, он у Мелконогого. Теперь опять след пошел одноногий!
   След легкого на вес человека, быстро бегущего с чувствительной тяжестью на левом плече, шел по длинной узкой полосе сухой травы, где каждый отпечаток был для зоркого глаза наших следопытов словно выжжен раскаленным железом.
   Оба молчали, пока след не привел к золе погасшего костра, притаившегося в канаве.
   -- Опять! -- проговорила Багира, застыв на месте, как каменное изваяние.
   Сморщенное тело маленького гонда лежало ногами в золе. Багира вопросительно взглянула на Маугли.
   -- Это сделано бамбуковой палицей, -- проговорил мальчик, бросив взгляд на мертвое тело. -- Я сам прибегал к таким палицам, когда стерег буйволов на службе у Человечьей Стаи. Отец Кобр -- как я теперь жалею, что издевался над ним! -- Отец Кобр, видно, хорошо знает эту породу! Да и мне следовало бы лучше знать ее. Но не говорил ли я, что люди убивают потехи ради?..
   -- Да, они совершили убийство ради красных и синих камешков, -- ответила Багира. -- Не забывай: я жила в царских клетках в Удейпуре!
   -- Раз, два, три, четыре следа! -- говорил Маугли, наклоняясь над пеплом. -- Четыре следа людей с подкованными ногами. В обуви они ходят не так быстро, как гонды. Но что дурного сделал им маленький лесной житель? Смотри, они беседовали впятером перед тем, как убить его! Багира, уйдем назад! У меня болит сердце! Оно скачет во мне, как гнездо иволги на конце ветки!
   -- Плохой же ты охотник, если бросаешь дичь на полдороге! Идем, -- проговорила пантера. -- Эти восемь подкованных ног не далеко ушли.
   В течение часа они не проронили ни слова, молча идя по следу четырех человек в обуви. День был в разгаре. Солнце жарко пекло, и Багира объявила:
   -- Я чую дым!
   -- Люди всегда больше склонны есть, чем бежать, -ответил Маугли, шныряя среди низких колючих кустов молодых Джунглей, которые они исследовали. Багира, бежавшая несколько слева, испустила горловой, не поддающийся описанию крик.
   -- Вот один из них покончил счеты с жизнью! -- проговорила она: небрежно кинутая куча яркоцветного платья лежала под кустом, а вокруг была рассыпана мука.
   -- Это опять-таки сделано бамбуком! -- проговорил Маугли. -- Смотри, вот эту белую пыль едят люди! Они отняли пищу у того человека, который нес ее, а его самого отдали в добычу Коршуну Чилю.
   -- Это уже третий! -- вставила Багира.
   -- Я пойду с жирными лягушатами к Отцу Кобр и накормлю его! -- говорил Маугли про себя. -- Слоновий кровопийца -- сама Смерть! Но я все еще не понимаю, в чем дело...
   -- Идем, -- торопила Багира.
   Они не прошли и полумили, как услышали ворона Ко, распевавшего погребальную песню на вершине тамариска, под тенью которого лежали три трупа. Полупогасший огонь курился под железной пластинкой, на которой лежал почернелый и обгоревший каравай незаквашенного хлеба. У костра, сверкая в лучах солнца, лежал бирюзово-рубиновый анк.
   -- Быстро действует эта штука! Здесь всему конец, -- промолвила Багира. -- Но как эти умерли, Маугли? На них нет и следа царапин!
   Житель Джунглей опытом так же хорошо знает ядовитые растения и ягоды, как иной врач. Маугли понюхал дым, поднимавшийся от костра, отломил кусочек почернелого хлеба, отведал его и выплюнул.
   -- Яблоко Смерти! -- прокашлял он. -- Первые положили его в пищу для этих, умертвив предварительно гонда.
   -- В самом деле, славная охота! Убийство следует одно за другим! -- говорила Багира.
   Яблоком Смерти Джунгли называют дурман, или датуру, -- самый быстродействующий яд во всей Индии.
   -- Ну, что же теперь? -- говорила Пантера. -- Неужели и нам с тобой убить друг друга из-за этого красного убийцы?
   -- Неужели он говорит? -- шепотом спросил Маугли. -- Неужели я оскорбил его, когда бросил прочь? Между нами-то ничего не произойдет, ибо нам не нужно то, чего желают люди. Но если оставить эту штуку здесь, она будет умерщвлять людей одного за другим без передышки -- вот как орехи падают в бурю! Я не люблю людей, но у меня нет и желания, чтобы они умирали по шестеро в ночь!
   -- Что за беда -- ведь они только люди! Они убивали друг друга и отлично себя чувствовали, -- говорила Багира. -- Этот первый, маленький лесной житель, здорово поохотился!
   -- Щенки они, вот что! А щенок готов утопиться, чтобы укусить свою тень в воде. Во всем я виноват! -- говорил Маугли, словно опомнившись. -- Никогда я теперь не буду приносить в Джунгли чужих вещей -- будь они даже прекраснее цветов! А это, -- и Маугли осторожно взял анк, -- пойдет обратно к Отцу Кобр! Но прежде поспим; только не здесь. Надо еще похоронить эту штуку, иначе она убежит и убьет еще шестерых. Вырой мне яму под этим деревом!
   -- Но ведь -- я говорю тебе, Братец, -- ворчала Багира, направляясь в указанное место, -- что это не вина кровопийцы. Все дело в людях!
   -- Все равно, -- ответил Маугли. -- Копай яму поглубже. Когда мы выспимся, я отнесу эту штуку обратно.
   Две недели спустя, когда Белая Кобра, опозоренная, ограбленная и одинокая, горевала во мраке подвала, бирюзовый анк вылетел из отверстия стены и шлепнулся на груды золотых монет.
   -- Отец Кобр, -- промолвил Маугли (он благоразумно оставался за стеной), -- достань себе молодую и сильную Кобру из твоего племени; пусть она поможет тебе стеречь царские сокровища, дабы ни один человек не ушел отсюда живым.
   -- Ага-га! Значит, эта штука вернулась? Я ведь сказала, что это -- Смерть! Но как ты уцелел? -- пробормотала Старая Кобра, любовно обвиваясь вокруг рукоятки анка.
   -- Клянусь Быком, выкупившим меня, я не знаю... Эта штука совершила шесть убийств в одну ночь! Больше не выпускай ее отсюда...
   
                   Песнь маленького охотника
   
   Видишь? Мор-Павлин трепещет и в тревоге Обезьяны,
   плавно Коршун-Чиль кружится на расширенных крылах,
   и неясные мелькают в полумраке Джунглей тени -
   Это Страх, Охотник-крошка, это Страх!
   
   По прогалине скользнуло как бы смутное виденье,
   и пронесся гулкий шепот в притаившихся кустах,
   а на лбу вспотевшем капли, и дрожат твои колени...
   Это Страх, Охотник-крошка, это Страх!
   
   Месяц, вставши над горою, серебрит седые скалы,
   и хвосты поджали звери, отсырелые в лесах.
   За тобою Некто дышит, и листок крошится вялый.
   Это Страх, Охотник-крошка, это Страх!
   
   На колено! За тетиву! И спускай проворно стрелы,
   в тьму коварную стреми копья размах.
   Но рука бессильно виснет, но душа оцепенела...
   Это Страх, Охотник-крошка, это Страх!
   
   А когда в сиянье молний буря валит ствол и колос
   и разверзшиеся хляби содрогнутся в небесах --
   все громовые раскаты покрывает жуткий голос:
   это Страх, Охотник-крошка, это Страх!
   
   Валуны, как пробка, пляшут в волнах бурного потока,
   блики молний непрерывные дрожат на лепестках...
   В горле сушь, и сердце бедное колотится жестоко:
   Это Страх, Охотник-крошка, это Страх!
   

Красные собаки

За наши белые ночи -- за ночи быстрого бега;
за зоркие, бодрые очи, за прелесть ночного набега;
за предрассветные запахи и за алмазные росы;
за берлоги уютные и за родные утесы;
за голос кормилицы-матки и за щенков молодых,
за безмятежность игр и упражнений дневных --
все мы готовы на бой, на последний, решительный бой!..

   После того как деревня Маугли заросла Джунглями, для него началась очень приятная жизнь. Он упивался сознанием, что расквитался как следует; все обитатели Джунглей были теперь его друзьями, ибо все Джунгли боялись его. О том, что он видел, слышал и делал, скитаясь от одного племени к другому со своими четырьмя спутниками -- или, случалось, без них, -- можно было бы рассказать много-много повестей столь же длинных, как настоящая. Так вам и не придется узнать, как он встретился, а затем спасся от Бешеного Слона из Мандлы, убившего одиннадцать пар быков, везших одиннадцать телег с серебряными деньгами в государственное казначейство Индии, и разбросал блестящие монеты, рупии, по пыльной дороге; как он целую долгую ночь дрался с крокодилом Джакалой в Болотах Севера и сломал наконец свой свежевальный нож о спинные чешуйки чудовища; как он нашел новый, длинный нож, висевший на шее человека, убитого диким кабаном, и как он проследил этого вепря и убил его в виде честного возмездия за нож; как во время Великой Голодухи он оказался на пути движущейся массы оленей и едва не был растоптан насмерть неудержимо стремившимися вперед полчищами бегущих стад; как он спас молчаливого Слона, Хати, едва не попавшегося в западню с острым колом на дне ямы; как он сам, Маугли, попался однажды в искусно замаскированную ловушку для леопардов, из которой его вызволил Хати, разнесший в щепы толстые деревянные брусья западни; как он доил диких буйволиц на болоте, как он... Но если рассказывать, так уж по одной истории враз.
    Отец Волк и Мать Волчиха скончались; Маугли подкатил большой валун к отверстию пещеры и спел над трупами Песнь Смерти; Балу состарился и стал малоподвижен; даже Багира, жилы которой были как сталь и мускулы как железо, казалась уже не такой проворной в бою.
    Акела из серого сделался молочно-белым -- просто от старости; исхудалые ребра торчали у него, и ходил он как деревянный, и Маугли убивал для него добычу. Зато молодые волки, дети распущенной Сионийской Стаи, благоденствовали и умножались в числе, и, когда их набралось десятка с четыре пятилеток, Акела сказал им, что они должны собраться воедино и соблюдать Закон, живя под начальством одного главы, как подобает Свободному Племени.
    Маугли не участвовал в этом деле, ибо, как он сам выразился, он отведал кислых плодов и уже знал дерево, на котором они растут; но когда Фао, сын Фаоны (отец его был серым Следопытом во дни предводительства Акелы), добился начальства над Стаей согласно Закону Джунглей и когда старый клич и старые песни опять зазвучали под звездами, Маугли стал приходить на Скалу Совета по старой памяти. Когда ему хотелось говорить, Стая выжидала, пока он окончит, и он сидел рядом с Акелой на Скале, выше Фао. Это были славные дни охоты и приятного сна. Никто не смел врываться в Джунгли, принадлежавшие Племени Маугли, как называли эту стаю; молодые волки жирели и крепли, и на Смотрины матки приносили множество детенышей; Маугли всегда присутствовал на Смотринах, ибо он еще помнил ту ночь, когда Черная Пантера принесла смуглого голого ребенка в Стаю. Протяжный клич: "Глядите, хорошенько глядите, о волки!" -- заставлял его сердце и теперь трепетать. Вообще же он скитался по дальним Джунглям, ощупывая, отведывая, осматривая и обнюхивая новые, когда попадались, предметы.
   Однажды сумерками, когда он, не торопясь, шел к Акеле с половиной оленя, которого убил, а его четыре волка плелись за ним, весело кувыркаясь и прыгая по дороге, он услышал крик, какого не слыхивал с печальной памяти дней Шер-Хана. Такой крик, называемый в Джунглях фиэл, издает шакал, когда он охотится по следам тигра или когда показалась крупная дичь. Если бы можно было представить себе смесь злобы, торжества, страха, отчаяния и наглой издевки, то это дало бы представление о характере фиэла, который поднялся, задрожал и упал над водами Вайнгунги. Четверо волков ощетинились и зарычали. Маугли схватился рукой за нож и тоже остановился на месте, превратившись в каменное изваяние.
   -- Никакой Полосатый не посмел бы охотиться здесь! -- сказал он наконец.
   -- Это не крик Предвестника, -- заметил Серый Брат. -- Это вопль великого боя. Слушай.
   Опять раздался крик, похожий не то на рыдание, не то на хихиканье, словно у шакала были человечьи уста. Маугли, глубоко переведя дух, побежал к Скале Совета, обгоняя спешивших туда волков Стаи. Фао и Акела сидели на Скале, а под ней в сильном возбуждении бегали остальные. Матери и детеныши быстро мчались в свои логовища, ибо, когда по Джунглям раздается фиэл, слабым животным не место оставаться на воле.
   В темноте слышался только рокот Вайнгунги и шум вечернего ветра на вершинах деревьев; вдруг из-за реки донесся голос волка. Это был волк не из Стаи, ибо Стая вся собралась у Скалы. Послышался протяжный, отчаянный лай.
   -- Дхоль, -- говорил голос, -- дхоль! Дхоль! Дхоль!
   Через несколько минут по камням послышался топот усталых ног; худощавый окровавленный волк с пораненной передней лапой и белыми от пены челюстями бросился в круг и, задыхаясь, лег у ног Маугли.
   -- Доброй Охоты. Под чьим начальством? -- важно спросил Фао.
   -- Доброй Охоты. Я Вонтолла, -- был ответ. Он хотел сказать, что он Отделившийся Волк, одиноко сражающийся за себя, свою подругу и своих детенышей. "Вонтолла" -- значит "Отщепенец", живущий "на отшибе", вне Стаи. Он задыхался и шатался от усталости.
   -- Кто наступает? -- спросил Фао, ибо это обычный вопрос после фиэла.
   -- Дхоли, Дхоли из Декана, убийцы! Они прибежали на север с юга и говорят, что опустошили весь Декан, что всех убили по дороге. Когда эта луна была еще молода, со мной было четверо -- моя подруга и трое щенков. Она учила щенков охотиться в траве равнин, прятаться в засаде от оленей, как делаем мы все, жители открытых пространств. В полночь я еще слышал их голоса на тропе, а на рассвете я нашел их закоченевшими в траве. Они загнали меня, как оленя! На трех ногах я бежал от них! Смотри, о Свободный Народ!
   Он поднял свою искалеченную переднюю ногу, на которой запеклась черная кровь. На боках у него виднелись следы жестоких укусов, и горло его было изгрызено.
   -- Подкрепись! -- промолвил Акела, подвигая мясо, которое Маугли принес ему; Вонтолла жадно накинулся на мясо.
   -- Это будет нелишне! -- проговорил он, когда утолил первый голод. -- Дай мне немножко собраться с силами, Свободное Племя, и я тоже буду разить! Опустело мое логово, которое было полно, когда луна была молода, и кровавый долг не весь еще заплачен!
   Фао, услышав, как кости трещат под зубами гостя, одобрительно фыркнул.
   -- Нам понадобятся эти челюсти, -- промолвил он.
   -- А что, идут с Дхолями щенки?
   -- Нет, нет! Сплошь взрослые собаки своего племени, коренастые и сильные!
   Это значило, что Дхоли, дикие собаки Деканского плоскогорья, движутся с боем, а волки хорошо знали, что даже тигр уступает Дхолям. Они движутся прямо по Джунглям и все, что встретят на своем пути, раздирают в клочья. Хотя они вдвое меньше и глупее волков, но очень сильны и многочисленны. Так, Дхоли не называют себя "стаей", пока не сгрудятся сотней, у волков же четыре десятка -- уже изрядная стая. В своих странствиях Маугли доходил до границы высоких травянистых холмов низового Декана, и он не раз видел этих собак спящими либо играющими почесываясь, в лощинах, где они устраивают себе логово. Он ненавидел и презирал их за то, что они пахнут не так, как Свободное Племя, за то, что они не живут в пещерах, а главное, за то, что у них растет шерсть между пальцами, тогда как ноги у него и его друзей были чисты. Но он знал со слов Хати, как страшна и опасна стая Дхолей. Сам Хати сворачивает с их пути, и, покуда их всех не перебьют или пока дичь не исчезнет, они неуклонно движутся вперед, все истребляя на своем пути.
Акела тоже имел понятие о Дхолях, и он спокойно сказал Маугли:
   -- Лучше умереть всей Стаей, чем без вождя и в одиночку. Это будет добрая охота и... последняя для меня. Но ты, как Человек, проживешь много дней и ночей, Братец. Ступай к северу и заляг там; и если останется какой-нибудь волк в живых после Дхолей, он принесет тебе известие о сражении.
   -- А! -- серьезно проговорил Маугли. -- Неужели мне уйти в болота ловить рыбок и спать на дереве, да просить помощи у Бандар-Лога, да есть орехи в то время, как Стая будет сражаться внизу?
   -- Это будет битва насмерть, -- промолвил Акела. -- Ты никогда не встречал Дхолей. Даже Полосатый...
   -- Аоуа! Аоуа! -- шаловливо проговорил Маугли. -- Я убил одну полосатую обезьяну. Слушай же теперь! Был у меня Волк Отец и была Волчиха Мать, и был еще старый-старый, седой волк (не очень разумный; он теперь белый), заменивший мне и мать и отца. Посему я... -- и он возвысил голос, -- я говорю, что когда придут Дхоли и если придут Дхоли, то Маугли и Свободное Племя -- единый народ для этой охоты! И клянусь Быком, выкупившим меня, -- Быком, которым Багира заплатила за меня в те дни, которых Стая теперь не помнит, -- я говорю, и пусть деревья и река слушают и запомнят это, если я забуду! -- я говорю, что вот этот мой нож будет зубом для Стаи, -- а он не тупой! Я сказал свое слово!
   -- Ты не знаешь Дхолей, о Человек с языком волка! -- воскликнул Вонтолла. -- Я хотел бы только заплатить им мой долг крови прежде, чем они растерзают меня в клочья. Они медленно подвигаются вперед, но через пару суток моя сила вернется ко мне, и я начну выплачивать долг крови. Вам же, Свободное Племя, мой совет: ступайте на север и поголодайте, пока Дхоли пройдут. В эту охоту не будет сна!
   -- Слушай, ты, Отделившийся! -- крикнул Маугли со смехом. -- Свободное Племя, вы должны пойти к северу и питаться ящерицами и крысами на берегах из опасения встретить Дхолей? А Дхоль будет бить нашу дичь, покуда мы будем прятаться на севере и покуда ему не заблагорассудится вернуть нашу землю? Он собака и собачий щенок, желтобрюхий, лишенный логова и волосатый меж пальцев! Он мечет своих щенят по шесть и по восемь зараз, словно какой-нибудь Чикай, маленькая прыгающая крыса. Право же, нам надо бежать, Свободному Племени, и как милости просить у северных племен объедков дохлой скотины! Вы знаете поговорку: "Север -- нечисть; полдень -- вша". Мы жители Джунглей! Выбирайте, выбирайте же! Это славная охота! За Стаю -- за полную Стаю, за логово, за выводки; за бой в обороне и в нападении; за подругу, гоняющую лань, и за малого-малого щенка в пещере -- мы бой приемлем, приемлем, приемлем!
   Стая ответила трескучим оглушительным лаем, прозвучавшим в ночи, как сломавшийся ствол.
   -- Мы приемлем! -- кричали волки.
   -- Оставайтесь же тут, -- обратился Маугли к своим Четырем, -- нам понадобится каждый лишний зуб. Фао и Акела пусть приготовятся к битве. Я пойду считать собак.
   -- Да ведь это смерть! -- завопил Вонтолла, поднимаясь. -- Что может поделать этот Безволосый против Диких Собак? Даже Полосатый, как вы помните...
   -- Да ты в самом деле Отделившийся! -- крикнул в ответ Маугли. -- Но мы поговорим, когда Дхоли будут перебиты. Доброй Охоты вам всем!
   Он побежал во мрак, не глядя, куда ставит ногу, и, запнувшись, растянулся во весь рост на огромных кольцах Каа: питон лежал в засаде у оленьей тропинки, ведущей к воде.
   -- Кссша! -- сердито проговорил Каа. -- Это что же за порядок -- наступать на охотника и портить ночную охоту, и как раз тогда, когда дичь так хорошо идет?
   -- Виноват! -- проговорил Маугли, вставая на ноги. -Да я ведь тебя и искал. Плоскоголовый! Но каждый раз, как мы встречаемся, ты становишься длинней и шире на целую мою руку! Никого нет в Джунглях подобного тебе, о мудрый, старый, сильный и прекрасный Каа!
   -- Но куда же ведет этот след? -- Голос Каа смягчился. -- Не прошло и луны, как Человек с ножом швырял в меня камни и давал мне непочтительные клички за то, что я спал на открытом месте.
   -- Да, и разогнал всех травленых оленей до единого на все четыре стороны, и Маугли охотился, а этот самый Плоскоголовый был слишком глух, чтобы услышать свист и посторониться с оленьих тропок, -- спокойно ответил Маугли, усаживаясь на цветистые кольца змеиного туловища.
   -- А теперь оный Человечек является к оному Плоскоголовому с теплым льстивым словом, величая его мудрым, и сильным, и красавцем, а сей старый Плоскоголовый верит ему и сворачивается кольцом, приготовляя местечко оному Человечку, метателю камней, вот этак, и... Удобно тебе? Могла бы Багира дать тебе такое славное ложе?
    Каа, по заведенному обыкновению, устроил из своего тела для Маугли род мягкого гамака. Мальчик, нащупав в потемках и свернув, как канат, шею Каа, положившего голову ему на плечо, рассказал ему о последних происшествиях в Джунглях.
   -- Может быть, я и мудр, -- проговорил наконец Каа, -но я же и глух, иначе бы я услыхал фиэл. Теперь я понимаю, почему травоядные нынче так беспокойны. Сколько их, Дхолей?
   -- Я их еще не видал, потому что первым делом побежал к тебе. Ты старее Хати, но, о Каа, -- и Маугли запрыгал в восторге, -- вот будет славная охота! Мало кто из нас увидит следующую луну!
   -- Ты тоже принимаешь в этом участие? Помни, ведь ты -- Человек, и помни, чья Стая извергла тебя! Пусть волки займутся собаками. Ты -- Человек!
   -- Орехи прошлого года -- черная земля в нынешнем, -- промолвил Маугли. -- Это правда, что я -- Человек. Но в эту ночь я объявил, что я -- Волк. Я призвал в свидетели реку и деревья. Я сын Свободного Племени, Каа, до той минуты, пока Дхоли не исчезнут!
   -- Свободный Народ... -- хрюкнул Каа. -- Свободные воры! И ты связал себя Узлом Смерти в память мертвых Волков? Недобрая это охота!
   -- Я дал слово. Деревья знают, речка знает! Пока Дхоли не исчезнут, слово мое крепко!
   -- Нгшшш! Это меняет все следы. Я думал взять тебя с собой в Северные Болота, но Слово -- даже Слово маленького, голого, бесшерстного Человечка -- остается Словом. Так вот я, Каа, говорю...
   -- Подумай, Плоскоголовый, хорошенько, прежде чем и тебе ввязаться в этот Клубок Смерти. Мне от тебя слова не нужны, ибо я и так знаю...
   -- Да будет так, -- молвил Каа. -- Слова я не даю, но что ж ты думаешь сделать, когда Дхоли придут?
   -- Они должны переплыть Вайнгунгу; я хотел встретить их с ножом на отмели со Стаей; мы можем погнать их вниз по реке и немножко охладить им глотки.
   -- Дхоли не сворачивают со своего пути, и глотки у них не горячие, -- ответил Каа. -- Когда эта охота кончится, то не будет уже ни Человечка, ни волчьих щенков, а будут только сухие кости.
   -- Алала! Что ж, умирать так умирать! Это все-таки отличная охота! Но мое нутро молодое, и немного я еще видел Дождей. А у тебя есть лучший план, Каа?
   -- Я видел сотню и еще сотню Дождей. Еще до того, как у Хати появились молочные клыки, мой след велик был в пыли. Клянусь Первым Яйцом, я древнее многих деревьев, я видел все, что делалось в Джунглях!
   -- Но ведь это новая охота! -- возразил Маугли. -- Никогда еще Дхоли не пересекали нашего следа!
   -- Все, что есть, уже было. Все, что будет, -- не больше, чем забытый год, вновь возвратившийся. Помолчи, покуда я сосчитаю мои годы!
   Маугли долго лежал на извивах змеиного тела, играя ножом, в то время как Каа, припав к земле неподвижной глыбой, передумывал обо всем, что он видел и что он узнал с того дня, как вылупился из яйца. Свет, казалось, погас в его глазах, и они стали как умершие опалы; время от времени он дергал головой то вправо, то влево, словно охотился во сне. Маугли спокойно дремал; он знал, что ничто так не подкрепляет перед охотой, как сон, и приучил себя засыпать в любой час дня или ночи.
   Но вот Маугли почувствовал, что Каа становится крупнее и шире под его телом; огромный питон раздувался с шипением, напоминающим шорох меча, вытаскиваемого из стальных ножен.
   -- Я видел все мертвые времена! -- проговорил наконец Каа. -- И всякие деревья, и старых слонов, и скалы, которые были голы и остроконечны, пока они не обросли мхом... Ты еще жив, Человечек?
   -- Совсем недавно взошла луна, -- сказал Маугли. -- Я не понимаю...
   -- Шшш! Я снова Каа! Я понимаю, что прошло немного времени. Теперь мы пойдем к реке, Человечек, и я покажу тебе, что можно сделать с Дхолями.
    Он кинулся, прямой как стрела, к главному руслу Вайнгунги и нырнул повыше заводи, скрывавшей Скалу Мира.
   -- Ты не плыви, Братец, я быстро поплыву. Садись ко мне на спину, Братец!
   Маугли крепко обхватил шею Каа левой рукой, а правую прижал к своему телу и вытянул ноги. И Каа отдался потоку, поплыл, как он один умел плыть. Струйки рассекаемой воды бахромчатым воротником морщились вокруг шеи Маугли, ноги его колыхались в струе, взбудораженной могучим хлестом змеиного тела. Приблизительно в миле от Скалы Мира Вайнгунга суживается, выходя из ущелья мраморных скал высотой от восьмидесяти до ста футов; здесь вода вырывается с шумом мельничного колеса. Но Маугли не боялся воды. Он смотрел в ущелье и раздувал ноздри, морщась, потому что в воздухе висел кисловато-сладкий запах, очень похожий на запах муравейника в жаркий день. Инстинктивно он окунулся в воду, поднимая голову лишь для того, чтобы перевести дух; а Каа, дважды обвившись хвостом вокруг подводной скалы, поднял Маугли во впадину своих извивов.
   -- Это Обитель Смерти! -- проговорил Маугли. -- Зачем мы пришли сюда?
   -- Они спят, -- отвечал Каа. -- Хати не сворачивает перед Полосатым. Однако и Хати и Полосатый -- оба сворачивают перед Дхолями, а Дхоли, говорят, не сворачивают ни перед кем. Перед кем же сворачивает Маленькое Племя Скал? Скажи мне, Владыка Джунглей!
   -- Вот эти? -- прошептал Маугли. -- Это Обитель Смерти! Уйдем!
   -- Нет! Хорошенько присмотрись, они спят! Как и тогда, когда я был не длиннее твоей руки...
   Выветрившиеся и потрескавшиеся скалы ущелья Вайнгунги с незапамятных времен служили обиталищем Маленькому Народу Скал -- хлопотливым, злым черным пчелам Индии; Маугли хорошо знал, что все звери обходят их местожительство по меньшей мере за полмили. Уже много столетий пчелы гнездились здесь и жили в расселинах, запачкав белый мрамор гнилым медом; глубоко и высоко строили они свои черные кельи во внутренних ущельях, и ни человек, ни зверь, ни огонь, ни вода не касались их никогда. По обе стороны ущелья висели какие-то черные бархатные занавески, и Маугли невольно окунулся, всмотревшись, ибо это были гроздья миллионов спящих пчел. И опять комья, и фестоны, и куски вроде гнилых древесных стволов на глади камня -- это были старые соты прошлых лет или новые пчелиные города в тени ущелья, огромные губчатые массы гнилья, выкатившиеся наружу и застрявшие в гуще дерев и лиан, прилипших к скале. Не раз до Маугли доносился шорох, означавший, что отягченный медом сот срывался и падал где-нибудь в темных галереях; потом раздавался шум крыльев и падающих капель меда.
   На другом берегу реки была небольшая отмель, не шире пяти футов, и на ней высилась гора мусора, накопившегося за бесчисленные годы. Тут лежали дохлые пчелы, трутни, гнилые соты и крылья погибших бабочек и жуков, которые залетали сюда, соблазненные медом; теперь все это рассыпалось от прикосновения мельчайшей черной пылью. Одного острого запаха достаточно было, чтобы отпугнуть всякую тварь, лишенную крыл и знающую, что представляет собой Маленькое Племя.
   Каа плыл по реке вверх, пока не доплыл до песчаной отмели у устья ущелья.
   -- Вот добыча этого года. Смотри!
   На берегу лежали скелеты двух молодых оленей и буйвола. Маугли ясно было, что ни волк, ни шакал не касались этих костей, лежавших в самой естественной позе.
   -- Они перешли линию, они не знали, -- пробормотал Маугли, -- и Маленький Народ убил их. Уйдем, пока они не проснулись!
   -- Они не проснутся до рассвета, -- ответил Каа. -- Теперь я вот что скажу тебе: один загнанный олень много, много дождей тому назад пришел сюда с юга, не зная Джунглей; по следам за ним гналась Стая. Ослепленный страхом, он прыгнул сверху, а Стая кинулась за ним. Солнце стояло высоко, пчелы были очень сердиты.
   Многие из Стаи прыгнули в Вайнгунгу, но погибли прежде, чем долетели до воды. Те, кто не прыгал, также погибли наверху, на скалах; а олень остался в живых.
   -- Каким образом?
   -- Он прибежал первый, спасая шкуру, прыгнул прежде, чем Маленькое Племя успело разобрать, в чем дело, и был уже на берегу, когда они собрались убивать. Стая, гнавшаяся за ним, целиком погибла под тяжестью Маленького Племени, разбуженного ногами оленя.
   -- Так олень выжил? -- медленно повторил Маугли.
   -- По крайней мере он не умер в ту пору, хотя никто не дожидался его для оказания помощи, как старый, толстый, глухой желтый Плоскоголовый будет дожидаться Человечка... хотя бы даже все Дхоли Декана шли за ним по пятам! Что ты об этом думаешь?
   Голова Каа лежала на мокром плече Маугли, а язык его дрожал у самого уха мальчика. После долгого молчания Маугли прошептал:
   -- Это значит дергать за усы самую Смерть... Но, Каа, ты воистину мудрейший во всех Джунглях!
   -- Так многие говорили. Так вот, если Дхоли погонятся за тобой...
   -- Они наверное погонятся. Го! Го! У меня найдутся-таки под языком шипы, чтобы запустить им в шкуры!
   -- Если они погонятся за тобой в слепой ярости, то те, кто не погибнет наверху, бросятся в воду либо здесь, либо ниже, ибо Маленькое Племя поднимется и покроет их. Вайнгунга -- голодный поток; их некому будет поддержать, и они поплывут к отмели у Сионийской пещеры, а здесь твоя Стая перехватит их.
   -- Агаи! Эоуэуа! Лучшего не придумать до самых Дождей! Не в том только дело, чтобы побегать да попрыгать! Я хочу показаться Дхолям, так, чтобы они погнались за мной по пятам.
   -- Ты видел скалы сверху, с суши?
   -- Не видел. Это я забыл сделать!
   -- Ступай и посмотри. Гнилой грунт весь в ямах. Стоит тебе неловко поставить ногу, не оглядевшись, -- и охоте будет конец! Смотри, я оставлю тебя здесь и только ради тебя передам Стае, дабы она знала, где искать Дхолей. Что касается меня, то я не состою в родстве ни с какими волками!
   Уж если Каа невзлюбит кого-нибудь, так он умеет быть язвительней кого угодно в Джунглях; поспорить с ним в этом отношении могла разве что Багира. Он поплыл вниз по течению и против Скалы нашел Фао и Акелу, прислушивавшихся к ночным звукам.
   -- Шшш, собаки! -- весело проговорил он. -- Дхоли придут вниз по течению. Если вы не боитесь, вы можете убивать их на отмелях.
   -- Когда они придут? -- спросил Фао.
   -- Где мой Человеческий Детеныш? -- спросил Акела.
   -- Они придут, когда придут, -- ответил Каа, -- подождите и увидите. А что касается твоего Человеческого Детеныша, у которого ты взял слово и таким образом подверг его смертельной опасности, то твой Человеческий Детеныш со мною, и если он еще не мертвец, то не по твоей заслуге, облезлый пес! Подожди здесь Дхолей и будь благодарен за то, что Человеческий Детеныш и я сражаемся на твоей стороне...
   Каа опять кинулся в реку и остановился посреди ущелья, взглянув вверх на линию скал. На фоне звезд обрисовывалась голова Маугли; потом в воздухе что-то просвистело, тело мальчика упало в воду, и через минуту он спокойно лежал на извивах Каа.
   -- Это не место для ночных прыжков, -- спокойно проговорил Маугли. -- Для забавы я делал прыжки вдвое длиннее; но здесь скверное место -- низкие кусты и рытвины, очень глубокие, и в них полным-полно Маленького Племени. Я наложил больших камней один на другой у этих расселин. Когда я побегу, я их сброшу ногами, и Маленький Народ сердитой тучей поднимется за мной.
   -- Это человеческая хитрость, -- сказал Каа. -- Ты очень мудр; но Маленькое Племя всегда сердито.
   -- Нет, в сумерках все крылья отдыхают. Я поиграю с Дхолями в сумерки, ибо Дхоли лучше всего охотятся днем. Теперь они бегут по кровавому следу Вонтоллы.
   -- Чиль не бросает мертвого вола, а Дхоли -- кровавого следа, -- возразил Каа.
   -- В таком случае я им сделаю новый кровавый след -- след их собственной крови, если удастся, и заставлю их землю есть. Ты подожди здесь, Каа, пока я прибегу с Дхолями.
   -- Но что, если они убьют тебя в Джунглях или если Маленькое Племя убьет тебя прежде, чем ты бросишься в реку?
   -- Когда придет завтра, мы будем завтра и убивать, -- ответил Маугли лесной поговоркой и прибавил: -- Когда я умру, наступит время пропеть Песнь Смерти. Доброй Охоты, Каа!
   Мальчик отпустил шею Питона и поплыл вниз по ущелью, как бревно по стремнине, выгребая к далекой отмели, где он нашел тихую заводь, и громко смеясь от удовольствия. Ничего так не любил Маугли, как, по его собственному выражению, "дергать Смерть за усы" и заставлять Джунгли чувствовать, что он их Владыка.
   С помощью Балу он не раз грабил пчелиные гнезда на отдельных деревьях и знал, что пчелы не выносят запаха дикого чеснока. Он нарвал пучок этого растения, перевязал его полоской луба и пошел по кровавому следу Вонтоллы, который бежал к югу от логовищ миль на пять; склонив голову набок, он поглядывал на деревья и хихикал про себя.
   -- Я был Маугли-Лягушка, -- говорил он себе, -- теперь я сказал, что я Маугли-Волк. Я должен стать Маугли-Обезьяной, прежде чем сделаюсь Маугли-Оленем. И в конце концов я стану Маугли-Человеком. Го! -- И он провел пальцем по восемнадцатидюймовому клинку своего ножа.
   След Вонтоллы, сплошь отмеченный пятнами запекшейся крови, бежал под густыми деревьями, которые тянулись с северо-востока и постепенно редели в двух милях от Пчелиных Скал. От последнего дерева до низкого кустарника Пчелиных Скал шла открытая местность, на которой едва бы мог спрятаться даже волк. Маугли трусил под деревьями, определяя на глаз расстояние от сучка до сучка; иногда он влезал на дерево и делал пробный прыжок на другое; наконец он вышел на открытое место и тщательно исследовал его в течение часа. Потом он вернулся, подхватил след Вонтоллы на том месте, где он его бросил, и устроился на дереве с выдававшимся суком футах в восьми от земли; повесив свой пучок чесноку на крепком развилке дерева, он сидел смирно, точа свой нож о подошву ноги.
   Незадолго до полудня, когда солнце начало сильно припекать, Маугли услышал топот ног и зачуял отвратительный запах стаи Дхолей, которые настойчиво шли по следу Вонтоллы. Сверху Дхоли казались вдвое меньше волков, но Маугли знал, как крепки их лапы и челюсти. Он подождал, пока острая гнедая морда предводителя стаи, обнюхивавшего след, поравнялась с ним, и крикнул:
   -- Доброй охоты!
   Зверь поднял голову, и вся стая остановилась -- десятки собак с низко опущенными хвостами, широкими плечами, слабым крупом и окровавленной пастью. Дхоли, вообще говоря, весьма молчаливые звери, и притом "невоспитанные" даже с лесной точки зрения. Их было не меньше двухсот. Маугли видел, что вожаки жадно принюхиваются к следу Вонтоллы и стараются увлечь стаю вперед. Этого нельзя было допустить -- они пришли бы к берлогам при дневном свете, а Маугли нужно было задержать их под деревом до сумерек.
   -- Кто позволил вам прийти сюда? -- спросил Маугли.
   -- Все Джунгли -- наши Джунгли! -- был ответ, и Дхоли оскалили свои белые зубы.
   Маугли засмеялся и в совершенстве изобразил резкую трескотню Чикая, прыгающей крысы Декана; этим он дал понять Дхолям, что считает их ниже Чикая. Стая окружила дерево, и вожак свирепо залаял, обозвав Маугли "древесной обезьяной". В ответ Маугли спустил голую ногу и стал перебирать пальцами как раз над головой вожака. Этого было более чем достаточно, чтобы привести стаю в безумную ярость. Те, у кого между пальцами растет шерсть, не любят, чтобы им об этом напоминали! Маугли подобрал свою ногу, как только вожак подпрыгнул, и ласково промолвил:
   -- Собака, красная собака, убирайся назад в Декан и жри ящериц! Ступай к своему брату, Чикаю, собака, собака, красная, красная собака! У тебя между пальцами шерсть! -- И он вторично поиграл пальцами ног.
   -- Спускайся вниз, или мы уморим тебя голодом. Безволосая Обезьяна! -- заревела стая; Маугли только это и нужно было.
   Он улегся на сук, прижавшись щекой к коре и оставив правую руку свободной, и добрых пять минут выкрикивал Дхолям, что он думал и знал о них -- об их манерах, об их обычаях, о их самках и их щенках. Ядовитее и злобнее слов, какими жители Джунглей выражают свое презрение и насмешку, не существует на свете. Как Каа говорил Маугли, у него под языком было много острых колючек, и он медленно, рассчитанно взвинчивал Дхолей, которые от молчания перешли к рычанью, рычания перешли в завывания, а завывания -- в хриплый бешеный вой. Они старались не оставлять без ответа его издевательств, но с таким же успехом иной щенок мог пытаться отвечать разъяренному Каа. Правую руку свою Маугли держал наготове, прижав ее к боку, а ногами он обхватывал сук, крепко держась за него. Гнедой вожак то и дело подпрыгивал вверх, но Маугли был осторожен. Наконец, совершенно выйдя из себя, вожак подпрыгнул на семь или восемь футов от земли. Рука Маугли вытянулась, как рассерженная змея, и схватила зверя за шиворот. Сук нагнулся и затрещал; Маугли едва не слетел наземь, но он не оставил своей добычи и дюйм за дюймом поднимал вверх зверя, висевшего в воздухе, как дохлый шакал. Левой рукой Маугли достал свой нож и, отрезав пушистый хвост, бросил Дхоля на землю. Только это и было ему нужно! Он знал, что теперь Дхоли не двинутся по следу Вонтоллы, пока не убьют Маугли или пока он не истребит их. Дхоли уселись рядами вокруг дерева, подрагивая ляжками в знак того, что не уйдут, пока не отомстят. Маугли взобрался на более высокий развилок дерева, спокойно расположился там и заснул.
   Через три или четыре часа он проснулся и сосчитал стаю -- все были на месте. Дхоли молчали или хрипло вскрикивали и сухими, жесткими, как сталь, глазами глядели на него. Солнце стало склоняться к закату. Через полчаса Маленький Народ Скал должен покончить свои дневные труды -- а Дхоли плохие бойцы в сумерках.
   -- Мне вовсе не нужны столь бдительные стражи, -сказал Маугли, привстав на суку, -- но я это попомню. Вы -- воистину Дхоли, на мой вкус даже чересчур, и потому я не отдам хвоста этому пожирателю ящериц. Ты, кажется, недоволен, Пес?
   -- Я вырву твое сердце! -- взвыл вожак, кусая ствол дерева.
   -- Нет, ты только подумай, мудрая крыса Декана: сколько теперь будет пометов маленьких бесхвостых собак с сырой красной культяпкой, которой так больно в горячем песке? Ступай домой, Пес, и кричи, что это сделала Обезьяна! Не хочешь? Тогда пойдем за мной, и я тебя проучу!
   Маугли ловко, как обезьяна, перескочил на соседнее дерево, потом на следующее; стая следовала за ним, подняв голодные морды. Время от времени он делал вид, будто падает, и тогда собаки скучивались, спеша накинуться на добычу. Это было любопытное зрелище -мальчик с ножом, сверкавшим в лучах низкого солнца, просеивавшихся сквозь верхние сучья, и безмолвные звери, красный мех которых рдел, как пламя. Добравшись до последнего дерева, Маугли натер себя по всему телу диким чесноком, и Дхоли презрительно завыли:
   -- Обезьяна с языком волка, не думаешь ли ты затуманить свой след? Мы пойдем за тобой до смерти!
   -- Получай хвост! -- крикнул Маугли, бросая хвост наземь. Стая подалась назад, зачуяв кровь. -- А теперь следуйте за мною -- на смерть!..
   Он соскользнул вниз по стволу и вихрем помчался к Пчелиным Скалам; Дхоли не успели даже разглядеть его хорошенько.
   Собаки, взвыв, кинулись за Маугли характерной припрыгивающей трусцой, не знающей передышек. Маугли знал, что они бегают не так быстро, как волки, иначе бы он не рискнул пробежать две мили у врагов на виду. Они были уверены, что догонят мальчика, а он не сомневался, что сыграет с ними задуманную штуку. Вся его забота была -не дать им остынуть и свернуть в сторону прежде времени.
   Он бежал ровным, упругим шагом, в пяти шагах за ним следовал бесхвостый вожак; вся стая, слепая, безумная от ярости, растянулась приблизительно на четверть мили. Он поддерживал между собой и врагами расстояние по слуху, сберегая силы для последнего бега по Пчелиным Скалам.
   Пчелы заснули в начале сумерек -- пора цветения поздних цветов уже прошла, -- и как только гулко раздались первые шаги Маугли, ему почудилось, словно вся земля загудела. И он помчался так, как никогда еще не бегал в своей жизни; по пути он столкнул две-три груды камней в черные, сладко пахнущие пропасти. В пещере послышался рев, подобный реву моря; в пещере и в воздухе потемнело, Маугли увидел Вайнгунгу, а внизу вытянутую голову змея; метнувшись вперед изо всей силы, причем бесхвостый вожак чуть не схватил его за плечи, Маугли благополучно упал ногами вниз, в реку, задыхаясь от торжества. На теле у него не было ни одного укола, ибо запах чеснока задержал пчел на те несколько секунд, которые перенесли его через скалы. Когда он поднялся, кольца могучего тела Каа подпирали его, а через края утесов падали огромные комки пчелиных роев; когда такой комок касался воды, пчелы взлетали вверх, и мертвое тело Дхоля уносилось вниз по реке. Вверху раздавались яростные короткие завывания, тонувшие в громоподобном реве -- в шуме крыл Маленького Племени Скал.
   Некоторые из Дхолей попали в овраги, соединявшиеся с подземными пещерами, и там дрались, задыхаясь и щелкая челюстями среди валившихся на них сотов. Поднятые замертво на живой волне миллионов пчел, они вылетали наконец из какой-нибудь дыры в реку и катились по черным кучам мусора. Иные Дхоли, подпрыгнув, попали на деревья на скалах и пчелы обезобразили их до неузнаваемости; но главная масса собак, обезумев от уколов, бросилась в реку. А Вайнгунга, по словам Каа, была голодная река!
   Каа крепко держал мальчика, пока он не отдышался.
   -- Нам нельзя здесь оставаться, -- сказал он, -- Маленькое Племя не на шутку проснулось!
   Медленно плывя, часто ныряя и не выпуская ножа из рук, Маугли пустился вниз по реке.
   -- Легче, легче! -- говорил Каа. -- Одним зубом не убьешь сотни, если только это не зуб Кобры. Многие из Дхолей побросались в воду, увидя, что поднялся Маленький Народ. Эти остались невредимы!
   -- Тем больше работы осталось для моего ножа. Фай! Как неотступен Маленький Народ в преследовании! -- Маугли снова нырнул. Поверхность воды была густо устлана массами пчел, которые сердито жужжали и жалили все, что подвертывалось.
   -- Молчание никогда не приносило вреда, -- промолвил Каа (его чешуйки были совершенно непроницаемы для пчелиных укусов), -- а пред тобой вся долгая ночь для охоты. Слышишь, как они воют?
   Почти половина Дхолей увидели, какую ловушку им подстроили, и круто свернули в сторону, кинувшись в воду в том месте, где ущелье расширялось среди крутых берегов. Яростные вопли и угрозы по адресу "древесной обезьяны", навлекшей позор на их голову, мешались с воем и рыком Дхолей, сделавшихся жертвою разъяренных полчищ пчел. На берегу их ждала смерть, и все это знали. Дхоли кинулись вдоль потока к скалам Заводи Мира, но и здесь разъяренное племя пчел преследовало их и гнало в воду. Маугли расслышал голос бесхвостого вожака, который увещевал свое племя держаться и истребить всех Сионийских волков до единого, и Маугли не стал терять времени.
   -- В темноте, позади нас, тоже разят! -- вскрикнул один Дхоль. -- Вода вся в крови!
   Маугли нырнул, как выдра, потащив за собою Дхоля прежде, чем тот успел закрыть пасть. Когда тело вынырнуло, темные маслянистые пятна поплыли по Заводи Мира. Дхоли хотели свернуть, но река увлекала их дальше, а пчелы облепляли головы и шеи; боевой вызов Сионийской Стаи все громче и громче раздавался впереди, в сгущавшемся мраке. Опять Маугли нырнул, через минуту снова всплыл мертвый Дхоль, и снова в тылу стаи поднялся рев; одни кричали, что лучше быть на берегу, другие взывали к вожаку, требуя, чтобы он отвел их обратно в Декан; третьи же приглашали Маугли показаться и сразиться в открытую.
   -- Они ходят на охоту с двумя желудками и множеством голосов, -- заметил Каа. -- Прочие там, внизу, с твоими собратьями. Маленькое Племя отправляется назад, спать, и я тоже вернусь. Волкам я не оказываю помощи!
   На берегу показался на трех ногах волк; он то подпрыгивал, то припадал к земле, то сгибал спину, словно играл со своими щенками. Это был Вонтолла, Отделившийся волк. Он не говорил ни слова, но продолжал свою странную игру с Дхолями. Они уж давно находились в воде и плыли по течению, намокший мех их отяжелел, пушистые хвосты волочились сзади, как губки; измученные, усталые, они тоже безмолвствовали, наблюдая пару горящих глаз, двигавшуюся вровень с ними.
   -- Недобрая охота! -- проговорил наконец один.
   -- Доброй Охоты! -- проговорил Маугли, смело вырастая из-под земли рядом с Дхолем и вонзая ему под лопатку свой нож. Он отскочил, чтобы не попасть в сомкнувшуюся в предсмертной судороге челюсть.
   -- Это ты, Человеческий Детеныш? -- спросил Вонтолла с берега.
   -- Спроси у мертвых, Отделившийся, -- отвечал Маугли. -- Разве никого не прибило течением? Я накормил грязью этих собак; я надул их среди бела дня, их вожак лишился хвоста, но остались другие на твою долю. Куда гнать их?
   -- Я подожду, -- ответил Вонтолла. -- Передо мною еще долгая ночь, и я хорошо вижу!
   Все ближе и ближе раздавался лай Сионийских волков.
   -- На Стаю! На Главную Стаю!
   Излучина реки гнала Дхолей вперед, к отмелям и бродам у Сионийских логовищ. Тут только Дхоли заметили свою ошибку. Им нужно было выйти полумилей выше и сразиться с волками на суше. Теперь уже было поздно. По всему берегу сверкали горящие глаза, и, за исключением страшного фиэла, не прекращавшегося с самого заката, по всем Джунглям не слышно было ни единого звука. Казалось, Вонтолла улещивал их выйти на берег.
   -- Поверни и держись! -- крикнул вожак стаи.
   Вся стая кинулась на берег, шумом и хлюпаньем взбаламутив мелкую воду; Вайнгунга вспенилась во всю ширину, крупные струи побежали вправо и влево, как волны из-под носа челна. Маугли бежал следом, рубя и кромсая Дхолей, сгрудившихся на берегу.
   И вот начался долгий бой, беспорядочный шум, толкотня и сумятица, ширившаяся и вновь суживавшаяся на влажных красных песках, среди спутанных древесных корней, средь кустов и травянистых кочек.
   И теперь еще Дхолей было вдвое больше, чем волков. Но волки сражались не на живот, а на смерть; в битве принимали участие не только крутогрудые, белозубые матерые самцы, но даже рассвирепевшие лахини (волчицы) сражались за свои выводки. Случалось, что и молодой волчонок, с едва отросшей первой шерстью, теребил и дергал Дхоля за бока. Волк, как известно, хватает за горло или вцепляется в бок, Дхоли же предпочитают кусать снизу; пока Дхоли находились в воде и им для нападения приходилось поднимать голову, преимущество было на стороне волков; на суше волкам пришлось хуже, но Маугли одинаково хорошо работал ножом и в воде, и на суше.
   Четверо пробивались к нему на помощь. Серый Брат, присев между коленями мальчика, защищал его живот, а другие спину и бока. Все смешалось в беспорядочной свалке. Масса сражающихся подавалась то вправо, то влево по берегу, в то же время медленно поворачиваясь вокруг своего центра. В одном месте возникал живой холмик, вздымавшийся, как водяной пузырь в водовороте, и подбрасывавший четверых-пятерых изувеченных собак, опять рвавшихся к центру; в другом месте волк в одиночку тащил на себе двух-трех Дхолей; или же толпа выдавливала вверх годовалого щенка, убитого в самом начале сражения, а его обезумевшая мать яростно щелкала пастью, огрызаясь на все стороны; не то в самой гуще драки волк с Дхолем, забыв обо всем на свете, выплясывали друг возле дружки, выбирая, куда вцепиться, пока их не увлекала волна завывающих бойцов. Раз мимо Маугли пронесся Акела -- на каждом боку его висело по Дхолю, а сам он сомкнул почти беззубую свою пасть на крупе третьего; прошел мимо Фаон, вцепившийся зубами в горло Дхоля, прикончить которого он предоставил волкам-однолеткам. Главный же театр войны представлял собой невообразимую кашу свалки в потемках: удары, лязганье зубами, топот, стоны, визги, храпы вокруг Маугли, позади Маугли, над Маугли!
   Всю ночь продолжалась эта сумятица, не прекращаясь и не ослабевая ни на минуту.
   Дхоли утомились и боялись уже нападать на сильных волков, но еще не решались удариться в бегство; Маугли уже чувствовал, что конец приближается, и довольствовался тем, что калечил врагов своим ножом. Однолетки осмелели; можно было перевести дух; и минутами достаточно было взблеска ножевого лезвия, чтобы испуганный Дхоль бросился назад.
   -- Мясо уже очень близко к костям! -- прошептал Серый Брат. У него лилась кровь из дюжины ран.
   -- Но кость еще нужно разгрызть! -- отвечал Маугли. -- Аоу! Вот как мы расплачиваемся в Джунглях! -- И красный клинок пламенем сверкнул, вонзившись в бок Дхоля, на круп которого всей тяжестью наседал волк.
   -- Моя добыча, -- всхрапнул волк, пыхнув сморщенными ноздрями. -- Оставь его мне!
   -- Неужели у тебя еще пусто в брюхе, Отшельник? -спросил Маугли. Вонтолла был страшно истерзан, но он крепко держал Дхоля, который не мог повернуться и достать врага. -- Клянусь Быком, выкупившим меня, - крикнул Маугли, засмеявшись, -- это бесхвостый! -- И в самом деле, это был гнедой вожак. -- Не имеет смысла убивать щенков и лахинь, -- философски заметил Маугли, отирая кровь с глаз, -- если не убить и хозяина логова; но мне кажется, что хозяин-то логова убьет тебя!
   Другой Дхоль прыгнул на выручку к своему вожаку, но прежде, чем его зубы коснулись Вонтоллы, Маугли вонзил свой нож в его грудь, а Серый Брат сделал остальное.
   -- Вот как мы расплачиваемся в Джунглях! -- молвил Маугли.
   Вонтолла не говорил ни слова, только челюсти его все крепче смыкались над хребтом врага. Дхоль задрожал, голова его упала, он затих, а Вонтолла упал на него.
   -- Долг крови заплачен! -- промолвил Маугли. -- Спой песню, Вонтолла!
   -- Он больше не будет охотиться, -- сказал Серый Брат. -Что-то давно молчит.
   -- Кость треснула! -- прогремел Фао, сын Фаона. -- Они уходят! Бейте, о бейте, охотники Вольного Племени!
   Дхоль за Дхолем улепетывали от темных, окровавленных песков к реке или в чащу леса, вверх или вниз по течению -- смотря по тому, где путь был свободней.
   -- Долг! Долг! -- кричал Маугли. -- Платите долг! Они убили Одинокого Волка! Пусть же ни одна собака не спасется!
   Схватив нож, он кинулся к реке, чтобы перерезать отступление Дхолям, которые вздумали бы кинуться в воду; из-под десятка мертвых тел, наваленных кучей, поднялась голова и передние лапы Акелы. Маугли упал на колени возле Одинокого Волка.
   -- Не говорил ли я тебе, что это будет мой последний бой, -- задыхаясь, прошептал Акела. -- Славная была охота. А ты, Братец?
   -- Я жив, убив многих...
   -- Вот как! Я умираю и хотел бы... хотел бы умереть возле тебя, Братец!
   Маугли положил страшно исполосованную голову к себе на колени и обвил руками истерзанную шею.
   -- Много дней прошло со времен Шер-Хана и Человеческого Детеныша, катавшегося голым в пыли, -- прокашлял Акела.
   -- Нет, нет, я волк! Я одной крови с твоим племенем! -- вскрикнул Маугли. -- Я не хочу быть Человеком!
   -- Ты -- Человек, Братец, о волчонок моей Стражи! Ты Человек, иначе Стая бежала бы перед Дхолями! Я обязан тебе своей жизнью, а нынче ты спас Стаю, как некогда я спас тебя... Разве ты забыл? Теперь все долги выплачены. Ступай к своему Племени, говорю я тебе, свет моих очей! Охота кончилась, ступай к твоему Племени!
   -- Я не пойду, я буду охотиться один в Джунглях! Так я сказал!
   -- После лета приходят дожди, а после дождей наступает весна. Ступай, пока тебя не прогнали!
   -- Кто прогонит меня?
   -- Маугли прогонит Маугли. Ступай к твоему народу. Ступай к людям!
   -- Когда Маугли прогонит Маугли, я пойду.
   -- Больше тебе здесь нечего делать, -- продолжал Акела. -- А теперь я поговорю с моим Племенем, Братец, можешь ты поставить меня на ноги? Ведь я тоже вожак Свободного Племени!
   Маугли осторожно приподнял Акелу, нежно обвив его обеими руками. Одинокий Волк испустил глубокий вздох и затянул Смертную Песню, которую обязан петь предводитель Стаи перед кончиной. Голос его постепенно креп, поднимался все выше и выше, пока не загремел за рекой. Выкрикнув последнее "Доброй Охоты!", Акела на мгновение отделился от Маугли и, подскочив кверху, пал навзничь на своего последнего и самого страшного врага.
   Маугли сидел, уткнувшись головой в колени, и ничего не замечал, пока последнего из Дхолей не догнали и не растерзали беспощадные лахини. Мало-помалу крик замер, и волки собрались, прихрамывая, считать мертвых. Пятнадцать членов Стаи и добрых полдюжины лахинь лежали мертвыми у реки, а из остальных ни один не остался без ранений. Маугли сидел до холодного рассвета; окровавленная влажная морда Фао упала на руку, и Маугли отодвинулся, чтобы показать тело Акелы.
   -- Доброй Охоты! -- промолвил Фао, словно Акела был еще жив, и крикнул товарищам через свое окровавленное плечо: -- Войте, собаки! Волк скончался в эту ночь!
   Но из всей стаи Дхолей в двести голов ни один не остался в живых и не вернулся в Декан рассказать о страшном побоище...
   
                   Песнь Чиля
   
   Это -- песнь, которую Чиль пел, когда коршуны один за другим стали спускаться к речному руслу по окончании великого боя. Чиль со всеми в хороших отношениях, но в общем хладнокровная тварь: он знает, что в конце концов каждый обитатель Джунглей попадает к нему на обед.
   
   Вы товарищи мне были -- вы ушли во тьме ночной.
   (Чиль! Вестники Чиля!)
   Просвищу теперь я Джунглям, что окончен славный бой.
   (Чиль! Слушайте Чиля!)
   Сверху я бросал вам слово об олене на полях;
   вверх вы мне метали слово о поверженных врагах.
   Кончен след -- и звук последний смолк в разомкнутых устах.
   
   Это те, кто ратным кличем стадо мирное пугал.
   (Чиль! Слушайте Чиля!)
   Те, чей зуб, как острый бивень, вражье горло протыкал.
   (Чиль! Вестники Чиля!)
   Кто пути не уступил бы грозно поднятым рогам,
   кто уверенно бы крался по извилистым тропам.
   Больше им врага не видеть -- видно, здесь конец следам!
   Эти все -- друзья мне были... Право, жаль, что умерли!
   (Чиль! Слушайте Чиля!)
   Надо их почтить; с гостями я снижаюсь до земли.
   (Чиль! Вестники Чиля!)
   Бок истерзан, впалы очи и разинут красный зев.
   Все легли они вповалку, гибель смертию презрев!
   Здесь конец следам -- и грустен погребальный наш напев...
   

Томление весны

Человек уходит к людям...
Повести об этом в Джунглях:
бывший братом нам уходит навсегда!
Слушай, о лесное племя;
слушайте, народы Джунглей,
вы видали ли, чтобы вспять текла вода?
Человек уходит к людям...
Посмотри, он плачет в Джунглях!
Бывший братом нам горюет, как щенок...
Человек уходит к людям.
(Как его любили Джунгли!)
Человечий след отныне нам далек...

   Через год после великого боя с Дхолями и после смерти Акелы Маугли было около семнадцати лет. Он казался старше, потому что физические упражнения, отличная еда и купанье в те часы, когда ему было жарко или донимала скука, дали ему рост и силы не по летам. Он мог по полчаса висеть на суку, держась за него одной рукой. Он мог, ухватив молодого оленя за голову, на бегу остановить и повалить его. Он мог даже опрокинуть огромного синего дикого вепря, жившего в Болотах Севера. Жители Джунглей, раньше боявшиеся Маугли за его ум, теперь боялись его силы, и, когда он спокойно шел по своим делам, одного шепотом брошенного слова о его приближении было достаточно, чтобы расчистить перед ним все лесные тропы. И все же взгляд его всегда был мягким. Даже когда он сражался, глаза его никогда не сверкали, как глаза Багиры, в них только все нарастало и нарастало возбуждение и интерес, и этого Багира никак не могла понять. Она как-то спросила Маугли об этом, и мальчик со смехом отвечал:
   -- Упустив добычу, я сержусь. Поголодав два дня, я очень сержусь. Неужели тогда мои глаза не горят?
   -- Рот твой голоден, -- отвечала Багира, -- но глаза ничего не говорят. Охота, еда или плавание -- все равно что камень в сухую или дождливую погоду.
   Маугли лениво посмотрел на пантеру из-под своих длинных ресниц -- и пантера, как всегда, отвела свою голову. Багира знала своего хозяина!
   Они лежали на склоне холма, нависшего над Вайнгунгой. Белые и зеленые полосы утреннего тумана расстилались внизу. Солнце взошло, туман заклубился волнами багрянца и золота, и косые лучи полосами легли на сухую траву, на которой отдыхали Маугли с Багирой.
   Это было в конце холодного сезона. Листья на деревьях увяли, и при каждом дуновении ветра слышался сухой шорох. В налетевшем вихре яростно колотился о ветку листок, подхваченный воздушной волной.
   Он пробудил Багиру, которая с глухим кашлем потянула утренний воздух, опрокинулась на спину и стала бить передними лапами колеблющийся листок над своей головой.
   -- Год поворачивается, -- проговорила она. -- Джунгли идут вперед. Близится время Новых Речей. Это лист знает!
   -- Трава сохнет, -- ответил Маугли, вырвав пучок травы. -- Даже Глазок Весны, -- (восковой красный цветок, имеющий форму трубы и растущий в траве), -- даже Алый Цветок закрылся и... Багира, подобает ли Черной Пантере валяться на спине и бить лапами воздух, как какая-нибудь древесная кошка?
   -- Аувх! -- пропыхтела Багира. Видно, она думала о другом.
   -- Я говорю, приличествует ли Черной Пантере разевать этаким манером пасть, кашлять, завывать и кататься? Вспомни: мы с тобой Владыки Джунглей!
   -- Да, это так, я слышу, Человеческий Детеныш... -Багира поспешно перевернулась и стряхнула пыль со своих косматых боков (она как раз линяла -- сбрасывала свой зимний мех). -- Без сомнения, мы Владыки Джунглей. Кто так силен, как Маугли? Кто так мудр?
   Багира так странно протянула эти слова, что Маугли обернулся -- не издевается ли над ним Черная Пантера, ибо Джунгли полны слов, звук которых говорит одно, а смысл -- совсем другое.
   -- Я сказала, что мы, без сомнения, Владыки Джунглей, -- повторила Багира. -- Что ж тут дурного? Я не знала, что Человеческий Детеныш не лежит уже на земле. Что ж он, летает?
   Маугли сидел, упершись локтями в колени, и глядел через долину на занявшийся день. В лесу какая-то птица хриплым, неверным голосом разучивала первые ноты своей весенней песни. Это была слабая тень полнозвучного клича, который она должна будет испустить впоследствии; но Багира услышала ее.
   -- Я говорю, что близится время Новых Речей, -- пробурчала Пантера, размахивая хвостом.
   -- Я слышу, -- ответил Маугли. -- Багира, отчего ты дрожишь всем телом? Ведь солнце греет жарко.
   -- Я слышу Ферао, алого дятла, -- ответила Багира. -Он-то не забыл своей песни! -- И Пантера начала мурлыкать и напевать про себя, время от времени с неудовольствием прислушиваясь к лесу.
   -- Да ведь никакой дичи не слышно, -- лениво проговорил Маугли.
   -- Что это, Братец, тебе заложило уши? Ведь это я только песню готовлю на случай нужды!
   -- Ах, я и забыл! Я узнаю, когда придет время Новых Речей; тогда ты и прочие убежите и оставите меня одного! -- Маугли говорил с раздражением.
   -- Но право же, Братец, мы не всегда...
   -- А я говорю -- да! -- проговорил Маугли сердито. -- Вы убегаете, а я, Владыка Джунглей, должен ходить один-одинешенек. Не так ли было в прошлое лето, когда я хотел набрать сахарного тростника с полей Человеческой Стаи? Я послал гонца -- тебя и послал! -- к Хати с приказом прийти ко мне ночью и нарвать для меня хоботом травы.
   -- Он пришел через две ночи, -- отвечала Багира, съежившись. -- Но ведь этой сладкой травы, которая тебе так нравится, он нарвал больше, чем мог съесть любой Человеческий Детеныш во все время Дождей!
   -- Он не пришел в ту ночь, когда я позвал его! Нет, он трубил себе, ревел и бегал по долинам в лунном свете! След его был подобен следу трех слонов, ибо он не хотел прятаться среди деревьев. Он плясал при свете луны перед домами Человеческой Стаи. Я видел его, но он не хотел подойти ко мне. А ведь я -- Владыка Джунглей!
   -- Это было время Новых Речей, -- смиренно проговорила Пантера. -- Может быть, Братец, ты не окликнул его в ту пору Владычным Словом? Слушай Ферао!
   Гнев Маугли уже растаял, он откинулся назад, заложив руки под голову и закрыв глаза.
   -- Не знаю, да и не хочу знать, -- сонно проговорил он. -- Отяжелело нутро мое. Сделай мне изголовье, Багира!
   Пантера улеглась со вздохом: она слышала, как Ферао упражнялся, разучивая песню к весенней поре Новых Речей.
   В Джунглях времена года переходят одно в другое почти незаметно, как будто их только два -- дождливое и сухое. Но под потоками дождей и облаками пыли все четыре времени года сменяются правильным порядком. Всего чудеснее индийская весна: ибо ей не приходится покрывать голых полей новой листвой и цветами; она только гонит перед собой и снимает засохшие листья и зелень, уцелевшую от прошлого лета благодаря мягкой зиме, и в загнившую прошлогоднюю почву вливает новую жизнь и свежесть. Так хорошо она делает это, что нет весны в мире, подобной весне в Джунглях!
   Наступает день, когда все Джунгли просыпаются как бы в усталости и самые запахи лениво тянутся в душном воздухе -- старые, никому не нужные. Объяснить это словами трудно, но таково ощущение, И вот приходит день, в который для глаза как будто ничего не переменилось, а между тем все запахи новы и восхитительны, усы хищников Джунглей трепещут до самых корней, и зимняя шерсть отваливается от их боков длинными лохматыми космами. Выпадает дождик -- и все деревья, кусты и бамбуки, и мох, и растения с сочными листьями вдруг просыпаются в шумном росте, который почти что можно расслышать человеческим ухом, а под этим шумом изо дня в день слышится глухое и глубокое гуденье. Это и есть шум весны!
   До этого года Маугли всегда испытывал наслаждение в смене времен года. Обычно он первый усматривал первый Глазок Весны в высокой траве и первую гряду весенних облаков, не похожих ни на что другое в Джунглях. Голос его можно было услышать в любой чаще влажных, освещенных звездами цветов, где он либо принимал участие в хоре лягушек, либо передразнивал маленьких сов, висящих вниз головою и ухающих в светлые ночи. Как и все его Племя, он в эту пору шатался -- бегал ради одного удовольствия мчаться в теплом воздухе, пробегая по тридцать, сорок и пятьдесят миль от сумерек до утренней звезды, и вернуться, запыхавшись, со смехом, с гирляндами редких цветов. Четверка не следовала за ним в этих буйных шатаньях по Джунглям, но распевала песни с другими волками. У обитателей Джунглей много дела весною, и Маугли слушал, как они хрюкают, визжат и посвистывают, каждый на свой лад. Весной у них иные голоса, чем в другое время года, и вот почему они называют весну "Порою Новых Речей".
   Но в эту весну, как Маугли сказал Багире, он ощутил в себе новое "нутро". Как только побеги бамбука сделались пятнисто-коричневыми, он стал дожидаться утра, когда изменятся запахи. Настало утро, и Мор, Павлин, отливающий бирюзой, бронзой и золотом, громко прокричал об этом всему туманному лесу. Маугли раскрыл рот, чтобы также издать клич, но слова застряли у него в горле, и он испытал какое-то странное чувство, начавшееся в пальцах и окончившееся в самых корнях волос, -чувство глубокого недовольства. Он даже оглядел себя с ног до головы, чтобы увериться, что не наступил на колючку. Мор оповестил кличем о новых запахах, другие птицы подхватили клич, и со скал Вайнгунги послышался хриплый крик Багиры -- нечто среднее между клекотом орла и ржанием лошади. Вверху на свежих ветках послышались визги и возня Бандар-Логов, а Маугли стоял, готовясь ответить Мору: грудь его поднимали частые вздохи -- он чувствовал себя несчастным.
   Он пялил глаза во мрак, но видел сквозь деревья лишь насмешливых Бандар-Логов и Мора, который, распустив свой пышный хвост, выплясывал на склонах внизу.
   -- Запахи переменились! -- кричал Мор. -- Доброй Охоты, Братец! Где же твой ответ?
   -- Братец, Доброй Охоты! -- засвистел коршун Чиль и спустился со своей подругой. Они пролетели под самым носом Маугли, чуть не задев его крылами.
   Полил легкий весенний дождик -- его называют слоновым дождем. Он прошел по Джунглям широкой, в полмили, полосой, оставил за собой сонмища мокрых кивающих листьев и растаял в двойной радуге и раскатах благодатного грома.
   Весенний шум прорвался на минуту и смолк, но все Джунгли в один голос закричали, -- все, кроме Маугли.
   -- Я ел хорошую пищу, -- говорил он себе, -- пил хорошую воду. У меня не горит и не щиплет горло, как было тогда, когда я отведал корешки в синих пятнышках, съесть которые меня подбила черепаха Оо. Но на сердце у меня тяжело, и я без всякой причины был неприветлив с Багирой, и с прочими жителями Джунглей, и с моим племенем. Меня бросает то в жар, то в холод. Гу! Гу! Пора пуститься в бег! Нынче ночью я пересеку горные хребты, я пробегусь к Болотам Севера и обратно. Я избаловался на легкой охоте! Со мной пойдут Четверо, ибо они зажирели, как белые черви!
   Он позвал волков, но ни один из Четырех не откликнулся. Они ушли далеко, распевая весенние песни -- Песнь Луны и Песнь Самбгура -- с прочими волками своей стаи, ибо в весеннюю пору жители Джунглей не различают дня и ночи. Он пустил резкую лающую ноту, но единственным ответом ему было насмешливое "мяу" маленькой пятнистой древесной кошки, бегавшей по сучьям в поисках птичьих гнезд. Маугли так и затрясся от бешенства и наполовину вытащил нож. Потом напустил на себя важности, хотя никто не смотрел на него, и сурово зашагал вниз по склону горы, нахмурив брови и задрав нос. Но ни одна душа из его племени не удостоила его хоть бы вопросом -- все были слишком заняты своими делами!
   -- Да, -- сказал себе Маугли, -- пусть только прибежит Красный Дхоль из Декана или запляшет Красный Цветок среди бамбука -- так все Джунгли с визгом кинутся к Маугли и станут давать ему разные пышные клички! А теперь только потому, что заалел Глазок Весны, что Мору, Павлину, понадобилось щеголять свои голыми ногами в каком-то танце, Джунгли сошли с ума, как Табаки... Клянусь Быком, выкупившим меня, Владыка я Джунглей или нет? Молчать! Что вы тут делаете?
   Парочка молодых волков Стаи выбежала на прогалину, чтобы сразиться. Закон Джунглей запрещает драться в местах, где драку может видеть Стая. Шерсть на их шеях встала дыбом и напружинилась, как проволока, и оба свирепо присели для первого прыжка.
   Бросившись вперед, Маугли схватил каждого за шиворот, намереваясь опрокинуть их навзничь, как он делал это во время охотничьих игр. Но оба прыгнули вперед, повалив его на землю. А потом, не сказав ни слова, покатились по земле в отчаянной схватке. Маугли вскочил на ноги, обнажив белые зубы и нож, готовясь без всякой причины убить волков только за то, что они дерутся, хотя по закону всякий волк имеет право подраться. Он запрыгал около волков, готовый ударить ножом, но вдруг почувствовал, что силы оставляют его; он уронил нож.
   -- Я, должно быть, наелся яду! -- проговорил он наконец. -- С той поры, как я разогнал Совет Красным Цветком, с той поры, как я убил Шер-Хана, никому из Стаи не удавалось свалить меня наземь. А ведь это совсем молодые охотники! Моя сила оставила меня, и я умру... О, Маугли, зачем ты не убьешь их обоих?
   Волки дрались, пока один не обратился в бегство. Маугли остался один на разрытой и окровавленной земле; он глядел то на свой нож, то на свои руки и ноги, и незнакомое ему до сих пор чувство глубокого недовольства заливало его, как полая вода заливает берег.
   В этот вечер он ел мало, чтобы не отяжелеть к весеннему бегу, и притом одиноко -- все Джунгли либо распевали, либо занимались драками. Ночь была белая, как ее называют. Все растения словно подросли на целый месяц с утра. Сучок, покрытый желтыми листьями всего только накануне, так и брызнул соком, когда Маугли надломил его. Теплый мох густо завился под его ногами, края молодой травы не резали кожи, и все звуки Джунглей слились в глухой гул, как гул арфы, задетой в лунную ночь -- в полную луну Новых Речей, щедро выплескивавшую свое сияние на камни и пруды; оно просачивалось между стволом и лианой, просеивалось сквозь миллионы листьев. И сколь горемычным себя ни чувствовал Маугли, он громко запел в неудержимом восторге и пустился бежать. Это был не бег, а какой-то полет, ибо он пустился по длинному скату, ведшему к Северным Болотам через дебри главных Джунглей; упругая земля делала неслышным топот его ног. Человек, воспитанный людьми, нащупывал бы дорогу при луне и споткнулся бы не раз, но крепкие и искушенные долголетними упражнениями мускулы Маугли несли его, как перышко, над землей. Попадавшееся под ноги гнилое бревно или предательски прятавшийся камень он обходил, даже не замедляя бега, даже не думая о препятствии. Наскучив передвижением по земле, он обезьяной ухватывался за первую попавшуюся лиану и скорей взлетал, чем взбирался до тонких сучков, где выбирал по своему вкусу древесную террасу, пока воздушная дорога ему не надоедала, и тогда он спускался на землю по длинной и отлогой дуге. На пути ему попадались тесные прогалины, окруженные мокрыми скалами, где трудно было дышать от тяжкого запаха ночных цветов и аромата почек лианы; темные аллеи, в которые лунный свет падал полосами, правильными, как шахматный пол церковного придела; чащи с высокой, по грудь, молодой порослью, хватавшей его за пояс, как лапами; и пригорки с битым камнем на вершине, где приходилось прыгать с камня на камень над норами перепуганных лисичек. Издали, чуть слышно, донеслось вжиканье клыков вепря, точившего их о древесный ствол; а затем показался и сам огромный зверь -- он тер и рвал красную кору, а с морды капали клочья пены и глаза горели, как угли. Маугли свернул в сторону, заслышав стук сталкивающихся рогов и шипящие храпы, и пронесся мимо пары самбгуров, которые яростно дрались, опустив головы, исполосованные кровавыми рубцами, черневшими в лунном свете. У речного брода он натолкнулся на Джакалу, крокодила, мычавшего, как бык; он наступил на клубок переплетшихся кобр -- Ядовитого Племени; но прежде, чем они успели выпрямиться для нападения, он был уже далеко, замелькал по блестящему щебню и опять нырнул в глубину Джунглей.
   Так бежал Маугли, время от времени испуская клич или напевая про себя; запах цветов показал ему, что он приближается к Болотам, а Болота эти лежали далеко за его местами охоты.
   Обыкновенный человек потонул бы в трясине, но Маугли осторожно перепрыгивал с кочки на кочку и вышел на середину болота, спугнув стаю уток; он уселся на поросшем мхами древесном пне среди черной воды. Все болото проснулось вокруг, ибо весной у Птичьего Племени чуткий сон; целые отряды птиц не спят и движутся всю ночь напролет. Никто, впрочем, не обратил внимания на Маугли, который сидел в высоких камышах, напевал песни без слов и осматривал подошвы загрубелых смуглых ног, ища застрявшие колючки. Казалось, все неприятные ощущения остались в его родных Джунглях, и он уже затянул песню, как они возвратились с удесятеренной силой. В довершение всего луна закатилась.
   На этот раз Маугли охватил страх.
   -- И здесь то же самое! -- сказал он вполголоса. -- За мной гонятся! -- И он оглядел себя через плечо, чтобы увидеть, не стоит ли еще "Оно" за ним. -- Никого нет!
   Болота были полны ночных шумов, но ни птица, ни зверь не заговаривали с Маугли, и чувство одиночества продолжало расти.
   -- Я наелся яду! -- проговорил он голосом, полным страха. -- Наверное, я неосторожно наелся яду, и сила моя покидает меня. Я боялся -- я, Маугли, побоялся двух дерущихся волков! Акела или даже Фао угомонили бы их, прогнали бы их -- а Маугли побоялся. Это верный признак, что я наелся отравы... Но какое им дело, жителям Джунглей? Они поют, завывают, дерутся и бегают гуртами при свете луны, тогда как я -- гай-май! -- умираю в болотах от яду, которого я наелся. -- И ему стало так жалко себя, что он чуть не заплакал. -- А потом, -- продолжал он, -- они найдут меня в черной воде... Нет, я пойду лучше в свои собственные Джунгли и умру на Скале Совета! Багира, которую я люблю, -- если только она не бегает с криками по долине, -- может быть, посидит у моих останков, пока Чиль не съест меня, как он съел Акелу...
   Крупная горячая слеза шлепнулась ему на колени, и Маугли даже испытал своеобразное удовольствие от сознания своей горемычности.
   -- Как коршун Чиль ел Акелу, -- повторил он, -- в ночь, когда я спасал Стаю от Красных Собак... -- На минуту он притих, думая о последних словах Одинокого Волка. -- Перед смертью Акела насказал мне много глупостей, ибо, когда мы умираем, нутро в нас меняется. Он говорил... но все-таки я сын Джунглей!
   Разгоряченный воспоминанием о битве на отмелях Вайнгунги, он громко выкрикнул последние слова, и дикая буйволица, лежавшая в камышах, вскочила на ноги, прохрипев:
   -- Человек!
   -- Уф! -- проговорил Миза, дикий буйвол (Маугли слышал, как он ворочался в своей луже). -- Это не Человек, это только Безволосый Волк Сионийской Стаи. В такие ночи он бегает взад и вперед.
   -- Уф! -- проговорила корова, опустив голову и щипля траву. -- А я думала, что это Человек.
   -- Нет, говорю я! О, Маугли, неужели есть опасность? -- промычал Миза.
   -- О, Маугли, неужели есть опасность? -- передразнил его Маугли. -- Об этом только и думает Миза -- есть ли опасность! О Маугли же, который мечется по Джунглям ночами, вы вовсе не думаете...
   -- Как громко он кричит! -- сказала корова.
   -- Так кричат все, -- презрительно ответил Миза, -- которые, нарвав травы, не знают, как ее есть.
   -- Даже за меньшую дерзость, -- простонал про себя Маугли, -- за меньшую дерзость не дальше, как в прошлые Дожди я выгнал Мизу вон из его лужи и потащил его через Болото на травяной веревке! -- Он потянул было руку, чтобы сорвать перистую тростинку, но со вздохом отдернул руку. Миза продолжал жевать свою жвачку, высокая трава колыхалась в том месте, где паслась буйволица. -- Не хочу умирать здесь! -- гневно проговорил Маугли. -- Миза, родич Джакалы и свиньи, высмеет меня! Пойдем за болото, посмотрим, что будет. Никогда еще я не бегал такого весеннего бега -- и жарко, и холодно вместе. Ретивей, Маугли!
   Маугли не мог удержаться от искушения подкрасться по камышам к Мизе и пощекотал его острием ножа. Огромный бык вырвался из трясины с грохотом пушечного выстрела; Маугли хохотал до упаду.
   -- Расскажи, Миза, как однажды Безволосый Волк Сионийской Стаи пас тебя! -- говорил он.
   -- Волк? Ты? -- прохрипел бык, топая ногами. -- Все Джунгли знают, что ты был пастухом ручного скота, таким же человечьим постреленком, как те, что бегают и шумят в пыли за поляной! Какой бы охотник подумал подкрасться зимой и ради грязной шакальей шутки опозорить меня перед моей коровой? Ступай на твердую землю, и тогда я... я покажу тебе! -- У Мизы морда покрылась пеной; характер у него был едва ли не самый неуживчивый во всех Джунглях.
   Маугли наблюдал, как он пыхтел и отдувался, причем глаза его совершенно не меняли своего выражения. Когда шум несколько стих и можно было расслышать его, Маугли спросил:
   -- Какая Человеческая Стая живет у болота, Миза? Это для меня новые Джунгли!
   -- Ступай на Север! -- проревел разъяренный бык, ибо Маугли сильно кольнул его ножом. -- Что за шутки голого коровьего подпаска? Ступай расскажи тем, в деревне, у начала болота!
   -- Человечья Стая не любит лесных сказок; не думаю я также, Миза, что лишняя царапина на твоей шкуре стоит того, чтобы из-за нее ссориться. Но я пойду, взгляну на эту деревню. Да, я пойду. Потише! Не каждую ночь Владыка Джунглей приходит пасти тебя!
   Маугли ступил на зыбкий край болота, хорошо зная, что Миза не посмеет напасть на него здесь, и со смехом побежал прочь, представляя себе, как злится буйвол.
   -- Не совсем еще ушла моя сила! -- говорил он про себя. -- Может быть, яд не дошел до костей. А вон сидит звездочка!
   Он поглядел вперед сквозь пальцы, которыми закрыл себе лицо.
   -- Клянусь Быком, который выкупил меня, это Красный Цветок! Красный Цветок, у которого я лежал перед тем, как явился первый раз в Сионийскую Стаю! А теперь я прекращаю свой бег...
   Болото оканчивалось широкой равниной, где мерцал огонек. Давно уже Маугли не интересовался делами людей, но в эту ночь мерцание Красного Цветка привлекло его как некая новая игра.
   -- Я пойду, -- сказал он себе, -- погляжу, сильно ли изменилась Человечья Стая...
   Забыв, что он уже ходит не по своим Джунглям, где он мог делать все, что хотел, Маугли беспечно зашагал по росистой траве и очутился перед хижиной, в которой горел огонь. Трое или четверо собак залаяли; Маугли был на краю деревни.
   -- Хо! -- сказал Маугли, бесшумно садясь после того, как он утихомирил дворняжек, испустив глухой волчий рык. -- Будь что будет! Маугли, что тебе до логовищ Человечьей Стаи? -- Он потер себе рот, вспоминая, куда ударил его камень много лет тому назад, когда другая Человечья Стая изгоняла его.
   Дверь хижины раскрылась, и женщина стала вглядываться в темноту. Заплакал ребенок, и женщина сказала через плечо:
   -- Спи! Это шакал разбудил собак. Скоро утро! Маугли затрясся как в лихорадке. Он хорошо знал
   этот голос, но, чтобы удостовериться, потихоньку воскликнул, сам изумляясь тому, что к нему вернулась человечья речь:
   -- Мессуа! О, Мессуа!
   -- Кто это? -- спросила женщина трепетным голосом.
   -- Разве ты забыла? -- сказал Маугли. В горле у него пересохло.
   -- Ты ли это? Если это ты, каким именем я тебя называла? Скажи! -- Она наполовину прикрыла дверь и схватилась руками за грудь.
   -- Нату! Оге Нату! -- проговорил Маугли. Это было имя, которое Мессуа дала ему, когда он впервые пришел в Человечью Стаю.
   -- Иди же сюда, сын мой! -- позвала она, и Маугли вступил в полосу света и посмотрел прямо в лицо Мессуе -- женщине, которая была ласкова с ним и которую он спас от Человечьей Стаи за много лет до этого. Она постарела, волосы ее поседели, но глаза и голос не изменились. Чисто по-женски она ожидала увидеть Маугли таким, каким она оставила его, и озадаченным взглядом окидывала его с ног до головы, достававшей до притолоки двери.
   -- Сын мой, -- пролепетала она и упала к его ногам. -Но это уже не сын мой! Это лесное видение! Агай!
   Маугли, стоявшего в красном свете керосиновой лампы, стройного, высокого и прекрасного, с черными волосами по плечам, с ножом, блестевшим на шее, и головой в венке из белых жасминов, легко было принять за бога лесной легенды. Ребенок, дремавший на постельке, вскочил и громко закричал от страха. Мессуа обернулась успокаивать его, а Маугли стоял, молча разглядывая кувшин с водой и горшки, ящики с зерном и прочие принадлежности человеческой жизни, которые он так хорошо помнил.
   -- Что ты хочешь, есть или пить? -- спросила Мессуа. -- Здесь все твое! Мы обязаны тебе своей жизнью. Но тот ли ты, кого я называла Нату, -- или ты призрак Джунглей?
   -- Я Нату, -- отвечал Маугли. -- Я увидел этот огонь и пошел сюда. Я не знал, что ты здесь.
   -- После того как мы пришли в Канхивару, муж поступил служить на поля, и так как он был сильный человек, то мы обзавелись здесь клочком земли. Живем мы не так богато, как в прежней деревне, но нам не много нужно.
   -- А где же человек, копавшийся в грязи, который так боялся в ту ночь?
   -- Он умер, вот уже год.
   -- А этот? -- Маугли указал на ребенка.
   -- Это сын мой, родившийся два дождя тому назад. Если ты божество, подари ему милость Джунглей, чтобы он был невредим среди твоего... твоего народа, как мы были невредимы в ту ночь.
   Она подняла ребенка, и тот, забыв свой страх, потянулся играть с ножом, висевшим на груди у Маугли. Маугли осторожно отвел его пальчики.
   -- Если ты Нату, которого унес тигр, -- продолжала всхлипывать Мессуа, -- то он твой младший брат. Дай ему поцелуй старшего брата!
   -- Гай! Май! Я ничего не знаю. Я ему не брат. О мать, мать, как тяжело у меня на сердце! -- Он с дрожью опустил ребенка на пол.
   Мессуа, хлопоча около горшков, говорила:
   -- Это оттого, что ты бежал по болотам всю ночь. Ты, наверное, схватил лихорадку. Я разведу огонь и напою тебя теплым молоком. Сними жасминовый венок, запах слишком тяжел для нашего тесного помещения!
   Маугли сел, закрыв лицо руками. Странные ощущения пробегали в нем, словно отрава; у него кружилась голова, его слегка поташнивало. Он пил горячее молоко долгими глотками, а Мессуа время от времени похлопывала его по плечу, не совсем еще уверившись, точно ли это ее сын Нату той далекой поры или же волшебный житель лесов. Но радостно было ей, что он перед ней во плоти и крови.
   -- Сын, -- проговорила она наконец, и глаза ее гордо блеснули, -- говорил ли тебе кто-нибудь, что ты прекраснее всех мужчин?
   -- А? -- спросил Маугли; он понятия не имел о таких вещах. Мессуа тихо и счастливо засмеялась. С нее достаточно было взгляда, который он бросил на нее.
   -- Стало быть, я первая? Это хорошо; хотя редко случается, чтобы мать говорила своему сыну такие приятные вещи. Ты прекрасен! Я никогда еще не видала такого мужчины!
   Маугли повернул голову и пытался оглядеть себя через плечи. И Мессуа засмеялась так неудержимо, что Маугли, не поняв, в чем дело, сам засмеялся с нею, а ребенок бегал около них и тоже смеялся.
   -- Нет, ты не смейся над своим братом! -- проговорила Мессуа, поймав ребенка и поднеся его к груди. -- Если ты будешь хоть наполовину так хорош собой, мы женим тебя на младшей дочери раджи, и ты будешь ездить на больших слонах!
   Маугли едва ли понимал одно слово из трех в этом разговоре. После шестидесятиверстного бега горячее молоко начало оказывать действие. Он свернулся калачиком и через минуту крепко заснул; Мессуа откинула волосы ему на лоб и накрыла его плащом. Он проспал всю ночь и весь следующий день, ибо инстинктом, который никогда его не покидал, он чувствовал, что здесь ему нечего опасаться. Проснулся он с прыжком, от которого затряслась вся хижина, -- ему приснилась западня -- и схватился за нож, готовый сразиться, озираясь еще сонными глазами.
   Мессуа смеялась; она поставила перед ним ужин -- грубые лепешки, испеченные на дымном огне, немножко рису, только чтоб заморить червячка до вечерней охоты. Запах болотной росы пробудил в Маугли голод и беспокойство. Ему хотелось докончить свой весенний бег, но ребенок настойчиво хотел сидеть у него на руках, а Мессуа непременно желала расчесать его длинные, иссиня-черные волосы. Она напевала при этом глупые детские песенки и то называла Маугли своим сыном, то просила его даровать немного лесной силы ребенку. Хотя дверь хижины была заперта, Маугли услышал знакомый звук; он понял испуг Мессуа, когда огромная лапа просунулась под дверь и Серый Брат завизжал от тревоги и страха.
   -- Выйди и подожди! Не входи, пока я не позову! -- проговорил Маугли на лесном языке, не поворачивая головы.
   -- Не приводи с собой твоих... твоих слуг! Я... мы всегда жили в мире с Джунглями!
   -- Мир и будет, -- промолвил Маугли, вставая. -- Вспомни ночь пути в Канхивар! И впереди, и позади тебя были десятки такого народу. Но я вижу, что даже в весеннее время жители Джунглей не всегда бывают забывчивы. Я ухожу, мать!
   Мессуа смиренно отошла в сторонку -- она всерьез подумала, что это лесной бог; но, когда он уже взялся рукою за дверь, материнское сердце не выдержало: она обвила руками шею Маугли и так и замерла.
   -- Вернись! -- шептала она. -- Сын ты или не сын -- вернись, ибо я люблю тебя! Смотри, он тоже горюет! -- Ребенок заплакал, увидя, что человек с блестящим ножом уходит. -- Вернись же, -- говорила Мессуа. -- И днем и ночью дверь всегда будет отперта для тебя!
   Что-то подступило к горлу Маугли, и он с большим трудом отвечал, точно выдавливал из себя слова:
   -- Я приду непременно! А теперь, -- продолжал он, отведя голову ласкавшегося волка на пороге, -- у меня есть против тебя маленький клич, Серый Брат! Почему вы не пришли все Четверо, когда я звал вас так давно?
   -- Так давно? Да ведь это было в прошлую ночь. Я... мы пели в Джунглях новые песни, ибо пришла пора Новых Речей. Разве ты не помнишь?
   -- Правда, правда!
   -- И как только песни были пропеты, -- горячо продолжал Серый Брат, -- я убежал от всех прочих и пришел по твоему слову. Но, о Братец, что ты делал: ел и спал с Человечьей Стаей?
   -- Если бы вы пришли, когда я вас звал, этого никогда не случилось бы, -- сказал Маугли, ускоряя шаг.
   -- А что теперь будет? -- спросил Серый Брат. Маугли хотел ответить, но на тропинке показалась девушка в белом плаще. Серый Брат немедленно скрылся, а Маугли бесшумно отступил в высокую рожь. Он чуть не коснулся девушки руками, когда теплые зеленые колосья сомкнулись перед ее лицом, и исчез, как дух. Девушка вскрикнула; ей показалось, что она увидела привидение, потом она глубоко вздохнула. Маугли раздвинул стебли руками и следил за ней, пока она не скрылась из виду.
   -- Почему же, -- продолжал он, вздохнув в свою очередь, -- вы не пришли, когда я вас звал?
   -- Мы следуем за тобой, -- пробормотал Серый Брат, облизывая пятки Маугли. -- Мы следуем за тобой, только не во время Новых Речей.
   -- И последуете за мной в Человечью Стаю? -- прошептал Маугли.
   -- Не пошел ли я за тобою в ту ночь, когда наша старая Стая изгнала тебя? Кто разбудил тебя, когда ты лежал в хлебах?
   -- Да, но кроме этого?
   -- Не следовал ли я за тобой в эту ночь?
   -- Да, но если еще придется, и еще, и еще, Серый Брат?
   Серый Брат молчал. Наконец он проворчал про себя:
   -- Правду сказала Черная.
   -- Что она сказала?
   -- Человек уходит к Человеку в конце концов. Еще мать, Ракша, говорила...
   -- Так говорил и Акела в ночь Дхолей, -- пробормотал Маугли.
   -- Так говорил и Каа, который мудрее нас всех!
   -- Что же ты скажешь, Серый Брат?
   -- Они тебя однажды прогнали с бранью, они порезали твой рот камнями, они послали Бульдео убить тебя, они хотели бросить тебя в Красный Цветок. Ты, а не я сказал, что они -- злая, бессмысленная Стая. Ты, а не я -- я верен моему народу! -- напустил на них Джунгли. Ты, а не я завел против них песню еще более жестокую, чем наша песнь против Красных Собак!
   -- Я спрашиваю, что ты скажешь?
   Они говорили на бегу. Серый Брат трусил некоторое время, не отвечая, и наконец проговорил с расстановкой:
   -- Человеческий Детеныш, Владыка Джунглей, сын Ракши, мой брат по логову, хоть я и забылся на малое время весны, но твое слово -- мое слово, твое логово -- мое логово, твоя добыча -- моя добыча и твой смертный бой -- мой смертный бой! Я говорю за всех Трех! Но что ты скажешь Джунглям?
   -- Это ты правильно подумал. Увидев, надо разить, а не ждать! Ступай вперед, созови всех на Скалу Совета и расскажи им, что у меня на уме. Но они могут не прийти -- в пору Новых Речей они, пожалуй, забыли меня!
   -- А ты забыл ли что-нибудь? -- отрезал Серый Брат через плечо, пускаясь вскачь. Маугли поскакал рядом с ним.
   В другое время года все Джунгли сбежались бы к Скале Совета, но теперь звери действительно были заняты -- охотой, драками и пением. Серый Брат бегал от одного к другому и выкрикивал:
   -- Владыка Джунглей уходит обратно к Человеку! Ступайте на Скалу Совета!
   А счастливые звери только отвечали:
   -- Он вернется в летние жары, дождь прогонит его в логовище. Беги и пой с нами, Серый Брат!
   -- Но Владыка Джунглей уходит обратно к Человеку! -- настаивал Серый Брат.
   -- Аоуа! Разве пора Новых Речей стала хуже от этого? -- раздавалось в ответ.
   И когда Маугли явился на место, где его ввели в Стаю, он нашел только Четверых, Балу, почти ослепшего от старости, и тяжелого холодного Каа, который обвился вокруг осиротелого утеса Акелы.
   -- Итак, твой след кончается здесь, Человечек? -- промолвил Каа, когда Маугли бросился наземь, упав лицом на руки. -- Кликни твой клич: "Мы одной крови, ты и я -- Человек и Змей!"
   -- Зачем меня не разорвали пополам Красные Псы? -- простонал Маугли. -- Сила ушла от меня -- но это не яд. Днем и ночью я слышу двойные шаги на моем следу. Поверну голову -- и мне кажется, словно кто-то спрятался от меня в тот же миг. Я забегаю за дерево -- там никого нет. Я кричу -- и никто не отзывается, а мне кажется, что он слышит и прячет ответ... Я ложусь и не знаю покоя. Я бегу весенним бегом и не успокаиваюсь. Я купаюсь, и мне не делается прохладно. Красный Цветок в моем теле! Кости мои как вода. Я не знаю, что со мной!
   -- К чему слова? -- проговорил Балу, медленно-медленно поворачивая голову в сторону Маугли. -- Акела у реки сказал, что Маугли прогонит Маугли обратно к Человеческой Стае! Я сказал это, -- но кто теперь слушает Балу? Багира! Но где же Багира в эту ночь? Она тоже знает! Таков Закон!
   -- Еще когда мы встретились у Холодных Пещер, Человек, я знал это, -- говорил Каа, шевеля своими громадными кольцами. -- Человек в конце концов уходит к Человеку, хотя бы Джунгли его и не прогоняли.
   Четверо смущенно посмотрели друг на друга и на Маугли.
   -- Итак, Джунгли не прогоняют меня? -- прошептал Маугли.
   Серый Брат и остальные Трое яростно зарычали:
   -- Покуда мы живы, никто не посмеет!.. Но Балу прервал их:
   -- Я научил тебя Закону, мой черед говорить. Хоть я и не вижу перед собой скал, зато я вижу даль. Лягушонок, ступай своим следом! Иди в логово к твоей плоти и крови, к твоей Стае и к твоему народу; но когда понадобятся тебе нога, или зуб, или глаз, или слово, быстро летящее ночью, -- помни, Владыка Джунглей, что Джунгли -- твои, по первому зову!
   -- Сегодня Джунгли тоже твои, -- добавил Каа, -- я говорю не за слабых!
   -- Гай! Май! Братья мои! -- вскричал Маугли, вскидывая руки с рыданием. -- Я не знаю, что со мной; я не хочу идти, но какая-то сила тащит меня за ноги. Как я расстанусь с этими ночами?
   -- Ободрись, Братец! -- повторил Балу. -- Нет стыда в этой охоте! Когда мед съеден, мы покидаем пустой улей.
   -- Сбросив кожу, мы не влезаем в нее больше, -- добавил Каа. -- Таков Закон.
   -- Слушай, любимый мною сильнее всех! -- сказал Балу. -- Нет такого слова, которое удержало бы тебя. Кто может спрашивать Владыку Джунглей? Я видел тебя играющим белыми камешками, когда ты был еще Лягушонком. И Багира, выкупившая тебя ценой молодого бычка, также видела тебя. От тех Смотрин мы только двое остались, ибо Ракша, твоя мать по логову, умерла вместе с твоим отцом. Старая волчья стая давно перемерла. Ты знаешь, куда девался Шер-Хан; и Акела погиб среди Дхолей, от которых и вторая Сионийская Стая погибла бы, если бы не твоя мудрость и сила. Остались только старые кости. Не Человеческий Детеныш покидает Стаю свою, а Владыка Джунглей меняет свой след! Кто станет вопрошать Человека о его пути?
   -- Но Багира и бык, выкупивший меня? -- говорил Маугли. -- Я не хочу...
   Слова его прервал громкий треск и рев, раздавшийся в чаще, -- и Багира, легкая, сильная и страшная, как всегда, спрыгнула на землю.
   -- Вот почему я не являлась, -- проговорила она, протягивая окровавленную лапу. -- Это была долгая охота, но теперь он лежит мертвый в кустах, двухгодовалый бык, который освобождает тебя, Братец! Все долги выплачены; а что касается остального, то мое слово одинаково со словом Балу! -- Она стала лизать ноги Маугли. -- Помни, Багира любила тебя! -- закричала она и поскакала прочь. У подножья холма она снова испустила громкий протяжный клич: -- Доброй Охоты тебе на новом следу, Владыка Джунглей! Помни, Багира любила тебя!
   -- Ты слышал? -- спросил Балу. -- Больше не о чем говорить! Уходи, но раньше подойди ко мне. О, мудрый Лягушонок, подойди ко мне!
   -- Тяжело сбрасывать кожу, -- проговорил Каа, когда Маугли в неудержимых рыданиях положил свою голову на грудь слепого медведя, обвив руками его шею, а дряхлый Балу пытался лизать его ноги.
   -- Звезды побледнели, -- промолвил Серый Брат, нюхая предрассветный ветер. -- Где мы расположимся логовом нынче? Ибо отныне мы идем по новым следам...

* * *

    И это последний из рассказов о Маугли.
   
   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru