Кипен Александр Абрамович
Бирючий остров

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Текст издания: Сборник Товарищества "Знание" за 1905 год. Книга седьмая

  

Александръ Кипенъ.

Бирючій островъ.

I.

   Забродчикъ Гришка Лобовъ и заводскій прикащикъ Дёмка Шендерюкъ пьянствовали весь день и только къ вечеру собрались домой. Гришкѣ хотѣлось еще погулять на деревнѣ и онъ долго не соглашался сопровождать Демку. Шендерюкъ торопился, но не хотѣлъ идти одинъ по косѣ, мимо забродческихъ куреней. Его не любили тамъ, могли задраться по случаю праздника и посчитать ребра. Кромѣ того, онъ разсчитывалъ, что Гришка доставитъ его на своемъ досчанникѣ къ Бирючему острову, гдѣ стоялъ рыбный заводъ Шестерикова.
   Лобовъ угадывалъ Демкины мысли и сознавалъ преимущества своего положенія. Упершись спиной въ высокій плетень и разставивъ ноги, онъ на всѣ уговоры Демки отрицательно моталъ головой, щурилъ глаза, куражился и фыркалъ:
   -- Хм... хха! Нешто я могу съ господиномъ прикащикомъ иттить! Это тебѣ, Демка, даже о чемъ совѣстно, накажи меня Богъ! Какъ есть на тебѣ пальтонъ и шляпа, а я, напримѣръ, на головѣ картузъ...
   -- Чего такое шляпа? -- возражалъ Шендерюкъ, сдерживая досаду и раздраженіе.-- Спориться черезъ ее, черезъ шляпу тоже нечего... Нешто я картузъ не могу надѣть?.. хотя-что я прикащикъ... Чего тамъ, Гриша, ей-Богу? Пойдемъ!..
   -- Ты, Демка, вродѣ все одно какъ жуликъ московскій, накажи меня Богъ! Который человѣкъ посторонній, тому ври, а я съ тобой давно обзнакомился... настоящая ты есть сволочь и больше ничего!.. Иди одинъ!..
   -- Пойдемъ, Гриша...
   -- Нне пойду! Одинъ или... Между прочимъ, наши ребята тебѣ угощенье вынесутъ... хха, ха, ха!..
   Послѣ продолжительныхъ переговоровъ, закончившихся обѣщаніемъ купить на дорогу водки, Лобовъ, наконецъ, поколебался. Онъ нехотя отошелъ отъ плетня, громко плюнулъ и, заложивъ руки въ карманы, презрительно оглядѣлъ Демку.
   -- Ишь ты! -- протянулъ онъ съ искреннимъ огорченіемъ:-- анаѳема, чтобъ ты лопнулъ! Слабости моей не жалѣешь... Чортъ!
   Гришка замолчалъ, но черезъ минуту снова энергично выругался; потомъ онъ рѣшительно рванулся впередъ и пошелъ посреди улицы, подымая пыль и широко размахивая руками. Отъ этого у него все время ворочались плечи и развѣвались полы поддевки. Прикащикъ молча шелъ рядомъ.
   Бездомный и всегда пьяный старикъ Данило Бурьянъ, вертлявый и длинный, приплясывая, сопровождалъ ихъ до самаго выгона и протяжно гудѣлъ въ кулакъ:
   -- У-гу-гу-у! Гу-гу-гу-у!
   У корчмы, на самомъ краю слободы, двое пьяныхъ мужиковъ что-то кричали дѣду, заливаясь сиплымъ, затяжнымъ смѣхомъ.
   Сумерки набѣгали быстро. Улица вдругъ опустѣла. Въ низкихъ крестьянскихъ хатахъ зажглись огни, и надъ деревней разлилась тихая вечерняя отрада. Гдѣ-то за плетнемъ негромко и осторожно гоготали гуси.
  

II.

  
   Лобову было не болѣе двадцати пяти лѣтъ, и лицо у него было красивое, смѣлое, съ большими глазами, добрыми и наивными. Шендерюкъ казался немного старше Гришки. Коренастый, приземистый, съ пухлыми щеками, косой и курносый, онъ сразу производилъ впечатлѣніе человѣка хитраго и злопамятнаго.
   Лѣтъ десять назадъ Демку привезли на косу купцы, пріѣзжавшіе поздней осенью за рыбой. Мальчишка бойкій и расторопный, онъ сразу приладился къ дѣлу, сумѣлъ угодить купцамъ и понравился забродчикамъ. На слѣдующій годъ Демка снова пришелъ на косу, но уже среди лѣта, и мотался тамъ до самыхъ морозовъ. Онъ помогалъ забродчикамъ чинить снасть, волочилъ съ ними мелкую рыбу, работалъ усердно, безъ устали, и за это его кормили. Осенью Демку опять наняли пріѣзжіе купцы, а къ зимѣ онъ ушелъ куда-то съ большой партіей красной рыбы.
   Съ тѣхъ поръ Шендерюкъ сталъ появляться на косѣ каждое лѣто и жилъ съ забродчиками, въ ожиданіи осеннихъ заработковъ. Приходилъ онъ всегда пѣшкомъ, оборванный и ожесточенный, затравленный голодомъ. Съ пріѣздомъ купцовъ Демка быстро "поправлялся", съ удивительной энергіей принимался за работу и всячески угождалъ своимъ хозяевамъ. Когда же въ прошломъ году Шестериковъ сталъ строить заводъ на Бирючемъ островѣ, онъ какъ-то сразу сумѣлъ примазаться къ постройкѣ и поступилъ въ прикащики. Отъ легкаго житья Шендерюкъ раздобрѣлъ, разлѣнился, сталъ носить городскую одежду и сдѣлался очень заносчивъ.
   Забродчики добродушно смѣялись надъ нимъ, а Гришка не давалъ ему прохода, всегда задиралъ и издѣвался.
   -- Ваше Благородіе, Демьянъ Корнѣичъ! -- говорилъ, бывало, Лобовъ, низко кланяясь Демкѣ, при дружномъ хохотѣ забродчиковъ.-- Съ почтеніемъ низкой поклонъ! Вчерась ради вашей милости дельфинъ попался... мокрый весь, толстый, какъ есть прикащикъ. Одна капля воды, накажи меня Богъ!.. Хотя-что, напримѣръ, безъ шляпы...
   Демку разбирала злость, но онъ только хмурился и молча отходилъ прочь.
   На косѣ Шендерюкъ бывалъ почти каждый день, не столько по дѣлу, сколько отъ скуки, такъ какъ заводъ еще не работалъ. Съ ранняго утра онъ уже торчалъ на берегу, угрюмый, неразговорчивый, курилъ цыгарки и слушалъ разговоры забродчиковъ, или спалъ въ тѣни большой, опрокинутой вверхъ дномъ, шаланды.
   По вечерамъ онъ часто заходилъ къ Фролу Степанычу Грузнову, старому забродчику, недавно овдовѣвшему и жившему теперь только съ своей дочкой Варькой. Молодая, крѣпкая дѣвка, съ нѣсколько широкимъ лицомъ, загорѣлымъ и слегка веснущатымъ, она привлекала Демку ласковой мягкостью движеній, чувственной, зовущей истомой, разлитой по всѣмъ членамъ ея гибкаго, упругаго тѣла. Влеченіе къ ней томило и волновало Демку, дразнило его ощущеніями недоступнаго счастья и возбуждало въ немъ то чувство слезливой, тающей нѣжности къ Варькѣ, то затаенную злую враждебность. У Фрола Степаныча Шендерюкъ нерѣдко встрѣчался съ Лобовымъ, который въ присутствіи Варьки доходилъ до крайней степени остроумія и безъ всякой жалости допекалъ прикащика. Сначала Варьку забавляло это, и она заливалась веселымъ, разсыпчатымъ смѣхомъ, отдававшимся въ душѣ Демки невыносимо жесткой обидой. Онъ обыкновенно отмалчивался въ такихъ случаяхъ, но лицо его каменѣло отъ злости, а глаза становились острыми и холодными. Однако, Шендерюкъ не терялъ надежды и былъ настойчивъ. Онъ подкупалъ Варьку своей загадочной печалью и грустной покорностью, приносилъ подарки и угощенія, и дѣло кончилось тѣмъ, что она стала колебаться.
   Замѣтивъ это, Лобовъ сразу растерялся, сдѣлался грубъ съ нею, часто приходилъ пьяный и лѣзъ въ драку съ прикащикомъ, такъ что ей не разъ приходилось ихъ разнимать.
   Шендерюкъ былъ сдержанъ и не проявлялъ душившаго его злорадства. Гришка совсѣмъ потерялъ голову и возненавидѣлъ Демку. Непримиримые враги, они не торопились, однако, сводить счеты. Прикащикъ считалъ, что для этого еще не пришло время. Лобовъ надѣялся унизить врага передъ Варькой. Покуда же, вражда не мѣшала имъ встрѣчаться по воскресеньямъ въ деревнѣ и даже угощать другъ друга водкой.
  

III.

  
   Они шли рядомъ, не говоря ни слова. Гришку раздражало молчанье прикащика. Сначала онъ ни за что не хотѣлъ начать разговоръ первымъ, но скоро забылъ объ этомъ рѣшеніи. Онъ сталъ кашлять, плевать и, наконецъ, обнаружилъ явное нетерпѣніе:
   -- Ты чего молчишь, Демка?.. Должно, объ Варькѣ раздумался?..
   Шендерюкъ насторожился.
   -- Я объ ей, Гришка, давно думать забылъ... но чтобы, напримѣръ, безъ женскаго пола, именно, что это даже просто немыслимо... Демка не котъ, молока не пьетъ! -- заявилъ онъ вдругъ съ вызывающей наглостью и цинично засмѣялся.
   Лобовъ недовѣрчиво фыркнулъ и повелъ плечами.
   -- Мое дѣло сторона! -- сказалъ онъ: -- я на нее, подлюгу, глядѣть даже не желаю... Тоже плакать не стану, не бойсь! До меня, братъ, на деревнѣ дѣвки сами лѣзуть, брать не хочу... Накажи меня Богъ! Терпѣть я ихъ ненавижу...
   Онъ помолчалъ и неожиданно прибавилъ:
   -- Однажды я тебѣ, Демка, ноги переломаю...
   -- Чудной ты, Гришка! За что?
   -- Извѣстно, за что... Сиди на острову, нечего тебѣ по косѣ шататься...
   -- Не хвались, Гришка. Сказано, никакихъ дѣловъ съ Варькой не имѣю. Что мнѣ съ ей? Дѣтёй крестить?.. А что до дѣвокъ, именно, что я пошутить люблю... тоже и ты охочій до нихъ; только у ихъ и разговоръ, что объ тебѣ...
   Лобову было пріятно услышать отъ Демки такое признаніе. Ему вдругъ захотѣлось повѣрить тому, что говорилъ прикащикъ, и бодрое, веселящее чувство прошло въ немъ широкими волнами, точно оно было въ крови и разливалось по всему тѣлу.
   -- Подмазывайся! сказалъ онъ, задыхаясь отъ охватившаго его волненія, и засмѣялся сдержаннымъ, счастливымъ смѣхомъ.
   Шендерюкъ замѣчалъ наивную радость Лобова и продолжалъ дразнить его грубой, насмѣшливой лестью. Онъ говорилъ очень долго, по нѣсколько разъ повторяя одно и то же. Лживыя, осторожныя слова ѣдкой отравой вливались въ сознаніе Гришки, который молча слушалъ Димку и уже не вѣрилъ ни одному его слову. Острое чувство досады расло въ немъ и обращалось въ страстную, ожесточенную ненависть къ прикащику.
   -- Молчи! -- прохрипѣлъ онъ, наконецъ, потерявъ терпѣніе:-- сатана, нечистая сила!..
   Дико озираясь по сторонамъ, онъ вытащилъ изъ кармана бутылку и жадно сталъ пить водку, запрокинувъ назадъ голову.
   Шендерюкъ засмѣялся тихо и вкрадчиво. Потомъ онъ сдержанно крякнулъ и, присѣвъ на корточки, началъ крутить цыгарку. На одно мгновенье свѣтъ спички скользнулъ по немъ краснымъ, мигающимъ отблескомъ задрожалъ на придорожныхъ бурьянахъ и сразу погасъ, точно въ испугѣ шарахнулся куда-то въ сторону.
   Одурманенный выпитой водкой, Лобовъ долго не могъ собраться съ мыслями. Разорванныя и безсвязныя, онѣ быстро смѣняли одна другую, возникая помимо его воли, исчезая и возрождаясь снова. Въ нихъ вплетались неожиданныя, навязчивыя слова, мелькали знакомыя черты, взгляды и усмѣшка Варьки. Сначала эти мысли угнетали его своей неопредѣленностью, мучили нелѣпой путаницей; потомъ онѣ поплыли тяжелыми, медленными клубами, похожими на скученныя, сизыя облака, и сдѣлались однообразными и монотонными... Вдругъ взглядъ его скользнулъ по Демкѣ, и передъ нимъ сразу вырисовалась хищная фигура прикащика, присѣвшаго на корточки на краю дороги, точно притаившагося и подстерегавшаго добычу... Онъ сталъ думать о Варькѣ, и ему отчетливо представлялись подробности ея встрѣчъ съ Демкой, ихъ ласки, и слышался слащавый, подлый шопотъ прикащика... И каждый звукъ этого шопота отдавался въ немъ острой, колючей болью... тогда имъ овладѣвала неудержимая тоска и отчаянье; потомъ что-то неистово протестовало въ немъ противъ. этой незаслуженной боли и закипала мстительная злоба... Воображеніе уже создавало картины будущей мести, и онъ наслаждался своей выдумкой... Вотъ онъ, окруженный слободскими дѣвками, съ гармошкой и пѣснями, проходитъ мимо Варьки и вовсе не глядитъ на нее, точно нѣтъ ея даже на свѣтѣ и нѣтъ на свѣтѣ никакого прикащика... напрасно она зоветъ его и дѣлаетъ ему какіе-то знаки... къ дьяволу!
   Лобовъ быстро пошелъ впереди прикащика, все болѣе и болѣе увлекаясь своимъ мстительнымъ планомъ, придумывая къ нему новыя и новыя подробности... Потомъ ему вдругъ стало жалко себя и одинокую, покитую Варьку...
   Впереди уже слышался шумъ моря. По краямъ дороги дремали высокія ржаныя нивы и исчезали въ ночномъ мракѣ, а въ темномъ небѣ дрожали звѣзды, загорались и меркли, и вновь разгорались яркимъ, лучистымъ сіяніемъ. У дальнихъ вѣтряковъ пастухи играли на рожкахъ, и нѣжные звуки степной пѣсни сливались съ оглушительной музыкой сверчковъ и кузнечиковъ, звенѣвшей надъ замирающими полями.
  

IV.

  
   У самаго моря степь обрывалась высокими, надтреснутыми кручами, источенными щурьими гнѣздами. Въ одномъ только мѣстѣ она сбѣгала внизъ легкимъ уклономъ и длинной, выгнутой стрѣлкой врѣзывалась въ море. Это и была Ѳедотова коса, сплошь заросшая красными, солончаковыми травами. Отсвѣчивая съ лѣваго берега узкой бахромой бѣлой пѣны, она терялась и пропадала въ морскомъ просторѣ, сливаясь съ теплой и влажной темнотой ночи.
   Надъ дикой кручей, на бугрѣ, неяснымъ пятномъ одиноко свѣтлѣла большая изба Грузнова, и привычный взглядъ едва различалъ на ней почернѣвшую очеретяную крышу, съ громаднымъ, корявымъ гнѣздомъ аиста. Вдалекѣ, прорѣзывая мракъ то краснымъ, то бѣлымъ, ослѣпительно яркимъ глазомъ, мигалъ маякъ на Бирючемъ островѣ. Оттуда тянулся по водѣ узкій, сверкающій клинокъ, то холодный и острый, съ радужнымъ отливомъ, то ярко красный, точно облитый теплою кровью.
   Забродчикъ Фролъ Степанычъ Грузновъ жилъ здѣсь круглый годъ, лѣто и зиму. Высокій, плечистый старикъ, лѣтъ пятидесяти, съ обвѣтреннымъ, хмурымъ лицомъ и глубокими, длинными морщинами на щекахъ, онъ отличался большой физической силой, былъ строгихъ правилъ, не пилъ, зналъ грамоту.
   Среди забродчиковъ Фролъ Степанычъ пользовался уваженіемъ за свою прямоту и честность, считался хорошимъ хозяиномъ и удивлялъ всѣхъ своей необыкновенной памятью. Онъ зналъ наизусть много молитвъ и евангельскихъ текстовъ, всегда разсказывалъ забродчикамъ обо всемъ, что видѣлъ самъ или слышалъ отъ другихъ людей, или читалъ въ книжкахъ. Путая содержаніе различныхъ событій и смѣшивая прочитанное съ собственной выдумкой, Фролъ Степанычъ особенно любилъ разсказывать о богатыряхъ, проѣзжавшихъ когда-то въ Азовскія степи, о дикихъ людяхъ и святыхъ старцахъ, всякій разъ дополняя разсказъ новыми подробностями. Онъ любилъ степь и море какой-то особенно нѣжной, родственной любовью и былъ связанъ съ ними самыми яркими воспоминаніями, превращенными его чуткой фантазіей въ чудесныя, сказочныя картины. Часто конскій черепъ или подкова, случайно найденные въ степи лѣтнимъ вечеромъ, или голубоватый парусъ далекаго судна въ морѣ, волновали его отдаленной загадкой, полной смутнаго, поэтическаго значенія. Тогда онъ пріурочивалъ свою находку къ какому-нибудь старому преданію или выдумывалъ новую, длинную и запутанную сказку.
   Большой каменный столбъ, стоявшій въ полѣ за избой Грузнова, давно уже сдѣлался источникомъ фантастическаго сказанія о древнемъ витязѣ, сраженномъ на этомъ мѣстѣ въ неравномъ бою съ татарами. Фролъ Степанычъ самъ глубоко вѣрилъ въ дѣйствительность своего вымысла и собственноручно нацарапалъ на камнѣ:
   "Здесь лежитъ Ребро въ
   емъ вѣсу семъ Пудовъ".
  
   Зимою, когда забродчики уходили въ деревню и Фролъ Степанычъ оставался одинъ на косѣ, онъ проводилъ безъ сна долгія, темныя ночи, отдаваясь неудержимымъ, фантастическимъ думамъ. Тогда передъ нимъ возникали видѣнія, души давно умершихъ людей являлись ему и изрекали пророчества, жуткія и неопредѣленныя... Онъ слышалъ, какъ въ степи бушевали вѣтры и въ буйномъ бѣгѣ кричали что-то человѣчьимъ голосомъ, и расточали жалобы, плакали, стонали и гнѣвались.
  

V.

  
   Поравнявшись съ избою Грузнова, Лобовъ и Демка, но какому-то молчаливому соглашенію, свернули съ дороги и зашли къ Фролу Степанычу. Тамъ было много народа. Забродчики, молодые и старые, сидѣли на широкой завалинкѣ, и въ темнотѣ нельзя было разглядѣть ихъ лица. Они курили цыгарки и молча слушали хозяина, разсказывавшаго, прочитанное или слышанное имъ гдѣ-то, повѣствованіе о судьбѣ Василія Шибанова.
   Сидя на завалинкѣ, поджавъ подъ себя ноги и положивъ на колѣни вытянутыя, жилистыя руки, Фролъ Степанычъ говорилъ тихо и медленно, растягивая слова, и рѣчь его звучала важно и вразумительно.
   Замѣтивъ пришедшихъ, онъ молчалъ, нахмурился и сдержанно отвѣтилъ на ихъ привѣтствіе:
   -- Добрый вечеръ!..
   Забродчики заворочались и осторожно передохнули. Варька, неподвижно стоявшая въ сѣнцахъ, прислонясь къ косяку дверей, сошла на крыльцо, тихо ступая босыми ногами, и сѣла, подперевъ кулаками щеки. Лобовъ и Демка, смущенные, стали въ сторонѣ. Среди наступившей тишины, Грузновъ продолжалъ спокойнымъ, груднымъ голосомъ:
   -- Разгнѣвался тогда царь, задумалъ злобное дѣло. А Василій стоитъ передъ имъ съ радостью, идетъ отъ его вродѣ какъ бы сіяніе, ничего не боится, ни обиды, ни муки. Осерчалъ тогда царь, встрамилъ ему въ ногу копье чижолое, наскрозь пробилъ, кровь пошла, земля кругомъ красная стала... Сталъ Василій письмо читать, громкимъ голосомъ, всю чисто правду царю прочиталъ. Такъ и такъ, говоритъ, безразсудный ты есть царь, за что вѣрнаго воеводу обижаешь? Поглядѣлъ царь на Василія, видитъ -- Божій ангелъ за имъ стоитъ, крылушки у его алмазныя, на глазахъ слезы блестятъ. И никто того ангела не видитъ, одному царю видать его. Отошло у его сердце, сталъ онъ царскую рѣчь держать. Ты, говоритъ, Василій, не гонецъ, не рабъ, другъ ты мой товарищъ. Скажешь про ихнюю измѣну помилую, не скажешь -- царскаго своего слова мѣнять не стану... Повели Ваську въ острогъ, стали съ его шкуру сдирать, кости дробить, жилы вытягивать -- молчитъ Вася, противъ совѣсти нѣту у его слова... Подъ конецъ далъ знакъ, воды попросилъ, выпилъ глоточекъ; посля того открылъ глаза, руки вытянулъ: Господи, владыко живота моего! Прійми душу раба твоего Василія... И пошелъ отъ его свѣтъ кругомъ, и приняли ангелы душу его, понесли къ престолу Божьему...
   Голосъ Грузнова едва замѣтно задрожалъ и оборвался. Онъ низко опустилъ голову. Молчали и забродчики, растроганные до слезъ подвигомъ и мученической кончиной Шибанова. Грузновъ долго сидѣлъ въ какомъ-то подавленномъ раздумьѣ. Наконецъ, онъ поднялъ голову и, весь охваченный порывомъ скорби и состраданія, сказалъ тихо, ни къ кому не обращаясь:
   -- Безразсудный былъ царь!.. Безразсудный!
   При этихъ словахъ всѣ задвигались и заговорили разомъ, волнуясь и перебивая другъ друга. Жестокія слова упрека и осужденія раздались противъ царя, утратившаго вдругъ въ ихъ глазахъ свое грозное величіе. Совсѣмъ еще молодой забродчикъ Егорка, веселый и безшабашный мальчикъ, не могъ произнести ни слова и сдерживалъ свое волненіе короткимъ, дѣланнымъ кашлемъ. Лобовъ старался осторожно скрыть слезы, вдругъ выступившія у него изъ глазъ и доставившія ему странное, неожиданное облегченіе.
   -- Тятя, а кудыжъ воевода дѣвался? -- спросила Варька, когда всѣ, наконецъ, затихли.
   -- До польскаго царя въ службу пошелъ,-- задумчиво произнесъ Фролъ Степанычъ.
   Грузновъ еще долго разсказывалъ. о Грозномъ царѣ и о Самозванцѣ, котораго считалъ дѣйствительнымъ наслѣдникомъ русскаго престола. Потомъ, по просьбѣ забродчиковъ, онъ вспоминалъ различныя бѣдствія, испытанныя имъ въ морѣ. Украшенныя вымысломъ, воспоминанія эти поражали необыкновенной картинностью содержанія и вызывали среди слушателей глубоко сочувственное волненіе...
   Варька была разстроена. Мучительно хотѣлось знать, отчего плакалъ Лобовъ. Въ первый разъ она видѣла его слезы, и теперь ее волновала какая-то смутная догадка, было какое-то предчувствіе своей вины, и томило безотчетное чувство раскаянія.
   -- Страшно въ морѣ, тятя? -- спросила она вдругъ, разсѣяннымъ, безразличнымъ тономъ.
   Грузновъ пристально посмотрѣлъ на нее.
   -- На землѣ страшнѣй,-- отвѣтилъ онъ сурово, глухимъ голосомъ.
   Варька смутилась и вспыхнула. Она вошла въ сѣнцы, но черезъ минуту снова появилась на порогѣ. Поднявъ руки и откинувшись назадъ стройнымъ молодымъ станомъ, она потянулась и вздрогнула; потомъ безшумно скользнула вдоль стѣны по завалинкѣ и вышла на дорогу.
  

-----

  
   Шендерюкь подождалъ немного и сталъ прощаться, но его неожиданно задержалъ Фролъ Степанычъ.
   -- Ну что на заводѣ? -- спросилъ онъ, испытующе оглядывая Демку:-- хозяинъ пріѣхалъ? Вчерась пріѣхали, подъ вечеръ.
   -- Много посуды на осень готовили?
   -- Тысячъ триста.
   -- Большая охота! Кажись, Фундуклей Митричъ на одинъ разъ всю добычу выловитъ. Мы по десяти тыщъ ставимъ и то много... Нѣту теперь такой охоты, какъ раньше была... Черезъ это и рыба перевелась, что ходу для нея нѣту.
   -- Тоже и рыба теперича умнѣй стала, подъ низомъ идетъ, низовая, значитъ, рыба... по-подъ крючьями...
   -- Вся посуда готова?
   -- Немного осталось.
   -- Ишь ты! А у насъ ребята только-что за работу берутся...
   -- На деревнѣ хохлы давно справились,-- сказалъ кто-то изъ забродчиковъ:-- давно у нихъ все чисто готово.
   -- Готовить нечего! Какая у хохла посуда? Все одно какъ волосъ у лысаго.
   -- Съ хохла какая польза? Развѣ онъ что понимаетъ? -- съ пренебреженіемъ заявилъ прикащикъ.
   -- Какой съ его забродчикъ, ежели онъ хлѣбъ сѣетъ?
   -- Съ кажнаго трудящаго человѣка польза есть,-- примирительно сказалъ Фролъ Степанычъ.-- На Денисовой косѣ какіе забродчики?.. Подъ Бердянскомъ... Добрый народъ, нечего сказать!.. Всѣ чисто хохлы!
   Въ разговоръ вмѣшались другіе забродчики, и уходить уже было неловко. Демка разсѣянно слушалъ ихъ и невпопадъ отвѣчалъ на разспросы Фрола Степаныча.
  

VI.

  
   Варька стояла, заложивъ руки за спину, и напряженно прислушивалась къ доносившемуся до нея разговору. Ее раздражала неловкость Демки, и было обидно ждать черезчуръ долго. Долетавшій къ ней голосъ прикащика казался медлительнымъ и равнодушнымъ, какъ будто онъ нисколько не торопился выйти къ ней и не думалъ даже о томъ, что она ждетъ его на дорогѣ. Гришка давно пришелъ бы, никого-бъ слушать не сталъ... И ужъ ей казалось, что Демка никогда не любилъ ее, а все только вралъ, чтобъ своего добиться. Затѣмъ и подарки носилъ, и хитрости говорилъ разныя... Вотъ Гришка любилъ по настоящему, безъ памяти. Только что онъ пьяница, драться любитъ, никогда копѣйки у его нѣтъ... а Демка умный, голосъ у его пріятный, нѣжный... опять же у его всегда деньги есть... Объ дѣлѣ надо ему толковать съ тятькой, насчетъ охоты, какъ и что, когда зачинать...
   Варькѣ хотѣлось уже найти для Демки всевозможныя оправданія, но онъ упорно рисовался въ ея воображеніи холоднымъ и непріятнымъ, съ косыми глазами, мутными и влажными. Прежде онъ часто смотрѣлъ на нее точно такимъ, застывшимъ и хищнымъ взглядомъ, и она всегда угадывала его нечистыя мысли...
   Услышавъ шаги, Варька быстро обернулась и тотчасъ же узнала Лобова, робко подходившаго къ ней и бормотавшаго что-то непонятное. Она нахмурилась и грубо спросила:
   -- Чего надо?
   Лобовъ сразу умолкъ, глупо переминался съ ноги на ногу и хлопалъ глазами.
   -- Ну? чего надо?
   Стараясь овладѣть собой, Гришка откашлялся громкимъ, рѣшительнымъ кашлемъ. Потомъ онъ заложилъ руки за спину подъ поддевку, отставилъ ногу и пристально поглядѣлъ на свой сапогъ съ высокимъ каблукомъ.
   -- Ежели я въ чемъ виновенъ, прости, Варя...
   Варька отвернулась.
   -- Богъ проститъ.
   -- И ты прости... Я, Варя, характера своего сдержать не могу... простой я... а Демка хитрый... Сказывалъ, думать объ тебѣ забылъ, а ты ему вѣришь...
   -- Не, ври, Гришка!.. Ничего тебѣ не выйдетъ, все одно не повѣрю... Уходи!
   -- Хм... не повѣришь? не вѣрь!.. Сдѣлай милость, не вѣрь!.. Только, ежели ты съ Демкой, зачѣмъ тогда меня крутила? То я, то Демка... Нешто такъ хорошо, Варя?
   -- Прежде ты былъ, а сейчасъ Демка... и все! Уходи!
   -- И уйду!.. Сохнуть черезъ тебя тоже очегь не буду...
   -- Не будешь?.. А объ чемъ давеча плакалъ?..
   -- Ничего не плакалъ... До меня на деревнѣ дѣвки сами лѣзутъ, брать не хочу...
   -- Ну и бери! Чего не берешь, коли лѣзутъ... Твоя воля, помѣхи нѣту!
   -- Настоящей тоже и воли нѣту... Когда-бъ у меня, Варя, воля такая была, сколько я въ себѣ силы имѣю!..
   Варька вдругъ засмѣялась, звонко, съ буйнымъ, неудержимымъ задоромъ. Страстнымъ призывомъ и обѣщаніемъ отозвался этотъ смѣхъ въ сознаніи Гришки, у него закружилась голова, и что-то свѣтлое поплыло передъ глазами. Онъ быстро обнялъ Варьку, сильно прижалъ ее къ себѣ, такъ что она почти отдѣлилась отъ земли, и горячо поцѣловалъ въ губы...
  

-----

  
   Когда Демка вышелъ на дорогу, онъ уже никого не засталъ тамъ. Издалека доносились обрывки пѣсни, и слышался нѣжный, переливчатый смѣхъ Варьки. прикащикъ остановился, прислушиваясь къ ихъ голосамъ, стараясь угадать, въ какой сторонѣ они скрылись. Ночь была тихая, тихая. Неподвижныя ржаныя нивы словно замерли въ нѣжномъ цѣломудренномъ снѣ.
   Демка еще постоялъ немного, потомъ онъ съ досадой заскрежеталъ зубами и пошелъ одинъ по косѣ.
  

VII.

  
   Осенняя охота на красную рыбу начиналась въ концѣ августа или въ началѣ сентября. По обычаю, забродчики выходили въ море всѣ сразу. Передъ отходомъ въ баркасахъ ставили образа на кормахъ и молились Богу. Грузновъ громко читалъ "Вѣрую" и "Отче нашъ", забродчики сосредоточенно подпѣвали хоромъ, крестились, говорили другъ другу: "въ добрый часъ!" "съ Богомъ!" и отплывали.
   По началу ловъ бывалъ слабый. Попадались дельфины, севрюга, одиночные икряные осетры и мелкая бѣлуга. Въ сентябрѣ начинался настоящій ходъ, и много рыбы проходило тогда мимо Бирючаго острова, къ Донскому гирлу.
   Забродчики "дружили" по пять, шесть человѣкъ и работали сообща. У каждаго была своя посуда и сѣти; баркасъ или шаланду пріобрѣтали на общія средства и на это не жалѣли денегъ, платили по сто рублей и дороже. За судномъ всегда хорошо смотрѣли, часто красили его въ разные цвѣта и давали названіе.
   -- Худой баркасъ -- все одно какъ кадушка!-- говорилъ, бывало, Лобовъ, объясняя Егоркѣ, какъ греки дѣлаютъ баркасы въ Геническѣ: -- грекъ-то, онъ даже очень хитрый... Что ему?.. Не догляди за имъ, чисто все судно спортитъ... такъ что даже моря его посля не принимаетъ... Вотъ наша "Сонька" -- ды-къ вотъ баркасъ настоящій! Дай мнѣ Господи гробъ такой, какъ энтой баркасъ! Накажи меня Богъ!..
   Все лѣто шли приготовленія къ осенней охотѣ. Забродчики готовили посуду, по цѣлымъ днямъ оттачивали желѣзные крючья, смолили бичеву, чинили паруса, конопатили досчанники и шаланды. Заводъ не принималъ еще мелкой добычи, и неводили рѣдко. Въ свѣжую погоду -- съ вечера забрасывали сѣти, а на разсвѣтѣ собирали рыбу. Шла селявка и сельдь. Въ тихіе дни кидали переметы и ловили бычковъ.
   Въ началѣ августа погода сразу засвѣжѣла. Нѣсколько дней съ моря рвалъ холодный сѣверо-восточный вѣтеръ. Взрывая песокъ и раковины, разбивались у берега грязно-желтыя, вспѣненныя волны. За перекатомъ море отливало мутной зеленью и сразу темнѣло, и уже до самаго горизонта широкія волны отсвѣчивали вороненой сталью. Онѣ глухо и монотонно вторили въ отдаленіи береговому прибою, и по всему морю бѣгали и догоняли другъ друга бѣлые, кудрявые барашки. Недалеко отъ берега носились надъ водою строгіе мартыны и пролетали зоркія бѣлыя чайки, а надъ ними синѣло холодное небо.
   Забродчики торопились, боясь пропустить начало хода, и на косѣ кипѣла работа. Стучали молотки, визжали напилки, пахло смолой и дегтемъ. Фролъ Степанычъ цѣлые дни проводилъ на косѣ, среди забродчиковъ, давалъ совѣты и указанія, ободрялъ отставшихъ и, зорко поглядывая на море, говорилъ, что "еще до хода далеко".
   Послѣ нѣсколькихъ дней свѣжей погоды наступило затишье. Къ ночи повернулъ вѣтеръ, а на разсвѣтѣ море уже было почти спокойнымъ. При косыхъ лучахъ солнца, оно змѣилось мелкой блестящей рябью, а по ней неправильнымъ узоромъ тянулись гладкія, свѣтлыя полосы, точно узкіе проселки. Далеко, далеко, среди мутныхъ бѣлесоватыхъ тоновъ моря, виднѣлись тонкія лиловыя очертанія Бирючаго острова и на немъ, словно вонзившійся въ бирюзовое небо, высокій бѣлый маякъ.
   На косѣ уже шла работа, когда въ морѣ неожиданно появились заводскія шаланды, и забродчики сразу догадались, въ чемъ дѣло.
   -- Нехорошо,