Кимонко Джанси Батович
Там, где бежит Сукпай

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Зарево над лесами.

   
   Тэки Одулок. Жизнь Имтеургина-старшего; На Крайнем Севере. Тарабукин Н. Моя жизнь. Кимонко Д. Там, где бежит Сукпай: Повести, очерк и стихи
   Якутск: Кн. изд-во, 1987. (Серия "Под полярными созвездиями").
   

Джанси Кимонко

Там, где бежит Сукпай

Повесть

   

ЗАРЕВО НАД ЛЕСАМИ

   Родина дедов, отцов -- Сукпай-река. Прадеды мои нашли тебя. Прадеды мои по следу выдры пришли с Самарги-реки к тебе. Шли они до самых истоков твоих, а прежде увидели горы большие и стали подниматься на перевал. Был он ниже Ульи-горы. Улья-гора -- это самая высокая из всех сукпайских вершин. Вся она сверкает гольцами, и на макушке ее, где раньше озеро было, теперь белеет кяхта {Ракушка.}. В ясные дни с вершины Ульи-горы видны звезды.
   Кто знает, когда это было? Древние сказания скупы, как свет утренней звезды.
   Память о них долго берегли мои предки, пока из века в век двигались по берегу моря. Их было много, и все они назывались племенем Киа. Когда-то вожак их Киа славился силой и мудростью. Но однажды вступил он в войну с другим вожаком, Кукчинка, из-за дочки его красавицы Алагды. Война была страшной. Кукчинка победил. Он убил Киа. Племя же его разогнал по горам и лесам.
   Кто знает, сколько раз реки меняли русла, сколько раз тайга снимала свои одежды с тех пор, как предки мои достигли морских берегов? Убегали они от врага и уже не хотели называть себя племенем Киа. Много братьев в пути потеряли, много стрел поломали о камни. Добывая огонь, уносили его с собой, защищая от воды и ветра. Большие и малые воды пересекали им путь. Реки стекались в море, и было это море глубоким и непонятным.
   Прадеды мои много лет обитали -- на речке Кимо. В большую воду беда пришла: унесло заездки. Рыба в море ушла. Наступили голодные дни. "Идемте в леса!" -- сказал самый мудрый из нашего рода. В кедровых лесах люди нашли пищу. Ели орехи, запивали водой. Но на каждом кочевье оставляли под навесами из тальника свежие могилы. Однажды река перед ними сверкнула. По берегам ее росли травы. Здесь, развернув широкие листья на круглых душистых стеблях тянулась вверх чугуня {Болотная трава.}, у тихих заводей зацветала лукта {Калужница.}, корни которой прибавили силы уставшим, и здесь всюду виднелись заросли аунты {Дудник.} с сочными и сладкими дудками. Диковинные травы завели далеко. Высокие горы встали на пути.
   "Не подняться ли нам на вершину?" -- остановились в раздумье путники. У подножья самой высокой горы они отдохнули, прежде чем подняться на перевал. Тут шаман говорил заклинанья. Вслед за ним люди повторяли слова, обращенные к добрым духам, посылающим удачу в дороге. Каждый из них оставил на горе знак свой: лоскут рваной одежды на ветке, ленту из лосиной шкуры, пучок травы на шесте.
   Рассказывают, будто след выдры привел прадедов к самой реке. Река была светлая и прямая, как солнечный луч. Они называли ее Сукпаем. Ведь Сукпай -- это луч солнца.
   Придя на Сукпай, люди увидели, что бежит он в большую реку. Было много звериных следов по берегам этой реки. Было много пищи в реке. Звери, ходившие по ночам лакомиться к тихим протокам, били копытами рыбу. Нет, не зря прадеды мои шли через перевал. Большую реку они назвали Хуу, то есть Хор. Кимонко первые проплыли по ней в своих долбленых челноках. Сколько здесь было тополя для батов {Удэгейская лодка, выдолбленная из тополя.}! Охотники стали спускаться вниз по рекам, стали подыматься вверх по рекам. Прадед мой остался жить на Сукпае.
   Вот он, сверкает передо мной, Сукпай. Я поднялся на гору и, сняв с себя карабин, долго оглядываю открывшуюся передо мной долину. Горбатые сопки теснятся снизу, одетые белым туманом. На сотни километров вокруг -- только леса и горы. Птицы слушают, как говорит вода, реки слушают, как перекликаются птицы. Здесь вырос и состарился дед мой, здесь дым от кочевий отца тревожил чуткого зверя, здесь по лесному бездорожью по шумным протокам бежало детство мое, плакало и смеялось...
   Вот я и вспомнил тебя, Сукпай, дедов, отцов родина! Вода твоя шумит и пенится на перекатах. Огромные камни несутся по дну твоему, гонимые сильной струей. Страшны пороги твои, Сукпай.
   Течешь ты, подгрызая основания скал. Маленькие и большие каменные глыбы, угловатые и круглые, перекатываешь волной, словно играя. С гольцов спадают первые струи, а потом ты принимаешь по-братски притоки свои: Болинку, Тагуму и течешь большой рекой, не прекращая ни на минуту своей работы. Где раньше вода была, открывается суша: где прежде земля была, появляются воды. Срезая мысы, намываешь ты отмели, создаешь новые берега. Мощные русла становятся старицами, старицы переходят в сушу, а ты все течешь и течешь, оглашая шумом леса и горы.
   
   Сукпай -- на Бикин перевал,
   Сукпай -- на Идзи перевал,
   Сукпай -- на океан перевал.
   Там хариусы мечут икру,
   Таймени шныряют, ленки.
   Там кормятся лоси у тихих проток,
   Медведи с одной стороны на другую плывут.
   Там роются выдры под яром
   И пробираются берегом там соболя...
   Вот это Сукпай, земля моя!
   

ИСПЫТАНИЕ

   Я начал помнить себя, когда мы жили еще возле устья Большой Болинку. Было жаркое лето. Вижу, как сейчас, по берегам реки обгоревшие горы. На склонах торчат остатки гранитных скал. Они напоминают человеческие фигуры. Огромные пни после пожара чернеют будто медведи. С вершины горы хорошо видно вокруг. Посмотришь вверх по реке -- блестит, переливается на солнце вода, взглянешь вниз -- темнеет и пенится. Сколько раз, бывало, забравшись на вершину сопки, я швырял в воду камень за камнем. Я и теперь люблю эти сопки, хотя они долго загораживали от мира жизнь моего народа. Наша юрта, покрытая корой, стояла на берегу реки. Это была старая юрта и единственная на сотни километров вокруг. Внутри берестяные подстилки, на которых спала вся наша семья. Посредине всегда горел костер.
   Со старшим братишкой Канси мы любили сидеть на косе. Вырезав из бересты фигурки лосей, Канси ставит их в ряд, а потом мы по очереди стреляем в них из лука. Мы играем так тихо, что слышим все, что делается вокруг нас. Мать шьет отцу для охоты хэйги {Штаны.}, бабушка делает чумашки {Посуда из бересты.}. Они переговариваются между собой, смеются над тем, что дядя Ангирча долго выстругивает черенок остроги. Ангирча меж тем напевает;
   Делаю себе острогу,
   Будет она прямая, как стрела
   Будет с одного удара ленка доставать,
   Делаю себе острогу...
   Дедушка не любит, когда кто-нибудь заранее пророчит удачу; он считает это хвастовством, потому-то он и ворчит сейчас, обтесывая лодку.
   -- Сделаешь себе острогу мальков ловить, хвастун.
   Время от времени до нашего слуха доносится голос Яту. Это жена Ангирчи. Она еще совсем молодая. Сидит рядом с матерью, теребит зубами сухие жилы сохатого, делает нитки и сердится. Ей давно уже надоело это занятие, хочется отдохнуть.
   Кончив делать чумашку, бабушка кричит мне:
   -- Бата {Мальчик, сынок.}! Принеси воды. Живее беги.
   -- Ну, если молодец, то сбегаешь за один мой вздох,-- замечает Ангирча, подошедший к шалашу.
   Он глубоко и шумно вдыхает воздух, расправив плечи. Тем временем я бегу к берегу. Медные бляшки, нашитые на спине моего халата, звенят: куланги-куангя, куланги-куангя... Забредя по колено в воду, черпаю. Вода холодная. Ломит ноги. Кажется, мозг в костях вот-вот треснет Изо всех сил я мчусь обратно. "Не порвитесь жилы мои, уцелели бы кости мои". Подбегаю к шалашу, вижу: Ангирча дрыгает ногами, лежа у входа, не дышит -- меня ждет.
   -- Ох-ах!-- выдохнул, наконец, и засмеялся.-- Ну и молодец наш бегун, за один вдох бегает.
   -- Пей, бабушка,-- я протягиваю чумашку с водой. Сделав глоток, она вдруг подбрасывает кверху чумашку и ловит на лету светлые капельки, говоря:
   -- У-у... вот такой большой расти. Когда вырастешь, будешь стрелять лосей. Будешь тогда приставать к берегу, оставляя капельки лосиной крови на земле.
   Бабушка снова берется за работу. Солнце уже зацепилось краешком за вершину горы. Скоро вечер.
   -- Яту!-- кричит дедушка.-- Не пора ли готовить чумизу?
   Схватив банку, Яту бежит к реке. Банка брякает: кофилонг-кофилонг-кофилонг...
   Какой яркий костер горит под открытым небом! Мы подкладываем в огонь сухие ветки, чтобы вода в котле скорее кипела. Мне нравится наблюдать, как Яту готовит ужин. Вот уже вода в котле закипает. Крупки чумизы в ней вихрем вьются, мелькают. В руках у меня чашка наготове.
   -- Яту-у... Когда же ты снимешь котел с чумизой?
   -- Грешно так, обжора,-- отвечает Яту,-- потерпи.
   Я вижу, как на котле загорается сажа. Черные бока его покрываются искрами.
   -- Ай, ай, сгорит котел! Снимай его скорее!
   Яту молчит, смотрит на меня. Выстругав палочку и помешивая ею в котле, говорит:
   -- Чудак ты. Это лебединые стаи. Смотри. Вот пойдут они вверх, значит будет много зверя и рыбы, удача будет. А пойдут вниз -- голод наступит.
   Сняв котел, она разливает в чашки суп из чумизы. Это кушанье мы едим каждый день с тех пор, как отец отдал купцу восемь соболей за мешок крупы.
   -- Канси, давай заметим: кто быстрее съест,-- говорю брату. Но он не слушает меня. Ест так же, как взрослые, молча и не торопясь. Я вылавливаю палочками отдельные крупинки и тоже молчу. Поймав желтую крупинку, думаю: колонка убил; поймав темную, радуюсь: соболя нашел.
   После ужина дедушка и Ангирча отправляются на лосиную переправу. Они идут караулить зверя. Медленно сгущаются сумерки. Под крышей шалаша уже успокоились мухи, покрыв черным налетом бересту. В ушах стоит беспрерывный звон -- комары не дают покоя.
   Все сидят вокруг очага. Где-то, слышно, стреляют.
   -- Ага!-- восклицаем мы разом с Канси.-- Отец лося убил!
   -- Что вы болтаете? -- встрепенулась бабушка. Она тоже не любит заранее говорить об удаче...-- За такие слова меня бы в детстве из юрты прогнали.
   Подперев рукой подбородок, она рассказывает нам про свою жизнь. Едкий табачный дым плывет из ее длинной-предлинной трубки.
   -- Раньше-то мы и зимой и летом одну рыбью да звериную шкуру носили. Без единой чашки чумизы зимовали. Зато никто нас не трогал. А теперь вот чужие купцы донимать стали...
   -- Бабушка, а я уже родился в то время?
   -- Глупый... Ты тогда еще в сказке жил. Я зеваю, а она говорит обо мне матери:
   -- Наш бата совсем цепенеет, как бабочка, занесенная ветром.-- И прикрывает меня полой своего халата.-- Вот вырастешь, будешь изюбриное сало добывать. Спи, бата, спи...
   

ОТЕЦ УБИЛ ЛОСЯ

   Рано утром я проснулся от крика: "Отец лося убил!" Раздетый бегу прямо на берег. Отец, действительно убил зверя, но в его оморочке {Лодка для одного человека.} я увидел лишь несколько кусков сала. Наверное, лось был большой, мясо в тайге осталось. Вытащив на берег оморочку, отец идет домой. Он молча садится у костра. Яту набивает ему трубку, мать разувает его: подает новые улы {Таежная обувь.} из кожи сохатого, достает тэгу {Халат.}.
   Я взбираюсь к нему на колени, как только он, отдохнув, принимается рассказывать. Отец гладит меня по голове.
   -- Будешь костный мозг кушать,-- обещает он мне. Это -- самое лучшее лакомство.
   -- Где лося убил, сынок? -- спрашивает дедушка.
   И вот начинается длинный рассказ о том, как это произошло.
   -- В Черемшанной старице убил. Сперва-то в устье сидел, караулил. Когда темнеть стало, отправился к старице. Поднимался вверх по заливчику. До кривуна доехал. Послушают, где-то как будто бы шумит да шумит. Гнус страшный. Комары гудят. Плыву дальше. Добрался до зарослей осоки. Вдруг слышу совсем близко: "Плюх, плюх!" Идет. С вырванной травы вода капает. Капает в реку, звенит. Думаю: по теневой стороне лучше скрадывать. Как будто у мыса, в осоке, ест. Вот тут и начинаю скрадывать. Скрадывал, скрадывал... Смотрю, чернеет...
   Отец рассказывает согнувшись. При этом он разводит руками, старается передать все подробности охоты. Я смотрю ему прямо в рот.
   -- Толкнулся немножко,-- продолжает отец,-- и опустил шестики в воду. Ружье достал. Прикинув, взял пониже. Дым пошел кругом. В воде заплескалось, зашумело. Еще раз выстрелил. И еще. Тихо стало. Прислушиваюсь: хрипит. Кончается, думаю. Сперва-то выстрелил, пуля не так хорошо попала.
   -- А лось-то жирный? -- не унимается дедушка.
   -- Ничего, лось хороший.
   Отец зевает. Я вижу, как клонится набок его голова. Устал, две ночи не спал, бедняга. Все караулил зверя. Пусть отдыхает. Я выбегаю из юрты. Солнце уже стоит высоко. Яркий цвет зелени слепит глаза. Одинокий стриж на ветке беспокойно вертит головой:
   -- Тибеу, тибеу!
   Вот и Ломбо. Славная собака у нас. Не позвать ли ее с собой на реку? У меня в руке острога. Хорошо бы научиться бить рыбу острогой так, как это умеют взрослые. Моя острога слишком мала. Только мальков бить. Из-под камней выплывают стаи мальков. Я колю их острогой и складываю в свой маленький игрушечный бат. Сквозь шум реки до слуха моего доносится голос матери.
   -- Бата, иди скорее!
   Все уже собрались. Из большой берестяной чашки едят сало. Вкусный запах наполнил юрту. Дедушка первым начал есть. Он взял большой кусок сала, отрезал от него несколько кусочков и бросил в огонь, говоря:
   -- Тээ! Пудзя! Огбиово ваванки-хи {На тебе давшему сохатого убить нам!}!
   Все принялись за еду. Только одна Яту не ест. Я спрашиваю у нее, почему она стоит в стороне. Она молчит. Тогда я обращаюсь к бабушке с тем же вопросом:
   -- У нее такое время сейчас, что она не должна есть мясо,-- отвечает бабушка.-- Не будет удачи.
   Мне жаль Яту. Глаза ее печальны. Она жмется у двери. Пообедав, отец собирается за мясом. С ним Ангирча. Мне тоже хочется поехать помочь привезти добычу, и я прошу отца взять меня с собой.
   -- Га {Возглас, означающий "идем", "поехали", "отправляемся"}, бата,-- говорит он после некоторого раздумья.
   От радости я не могу собраться, как следует. Бабушка смотрит, как неловко я обуваю улы, постелив туда свежей травы -- "хайкты". Смотрит и смеется:
   -- Вот будет трава торчать из твоих ул, и в суставы начнет стрелять. Ноги заломит. Обувайся хорошенько, охотник.
   Мы едем втроем. Поднимаемся вверх по Сукпаю на длинном бате. Отец стоит на корме, Ангирча -- на носу, я -- в середине. У каждого из нас в руках шест, которым отталкиваемся, продвигаясь вверх по течению. Миновав опасный перекат, выходим на плес.
   Сквозь прозрачную воду даже на глубине видны разноцветные камешки. Мой шест иной раз задевает о камни. Я делаю вид, будто колю рыбу острогой, и сам с собою рассуждаю. Отец сердится:
   -- Ты не шуми, бата. Испугаем зверей всех.
   Я присмирел и стал молча толкать шестом. Сколько здесь по берегу черемухи!.. Я кричу, не в силах скрыть восторга:
   -- Ая! Смотрите, как много!
   И снова отец обрывает меня:
   -- Не надо хвастать. Если будешь так кричать, вороны все растащат, и тебе ничего не достанется.
   Поднявшись вверх, мы достигли кривуна, где растут большие белые березы. Остановились, привязав бат к кустам. Все направились в тайгу. Вот наконец и место, где убит зверь.
   -- Большой сохатый,-- говорит Ангирча, освобождая тушу зверя от веток, которыми отец забросал добычу.
   Вместе с отцом они налаживают котомки, чтобы удобнее было нести мясо к берегу. Котомку отца еле-еле подняли на двух палках. Ангирча сделал себе рогульки из тальника. Я смог унести только одну переднюю ногу сохатого.
   Нагрузив мясом бат, мы плывем домой вниз по Сукпаю. Ангирча поет:
   Хорошо спускаться вниз по реке, Не надо отталкиваться шестами. Везем с собой много мяса домой, Будем кушать мозг и сало.
   До самого вечера вся семья была занята тем, что одни резали мясо, коптили его, другие топили сало, разливали в берестяные чумашки. Из застывшего сала отец вырезал змею и положил ее в самую большую чумашку.
   -- Это зачем? -- спрашиваю.
   -- Пусть охраняет нашу добычу.
   

САНГИЯ-МАМА

   Еще над рекою курится туман, еще утренняя роса блестит на траве, а мы с Канси уже успели нарубить вороха тальников для шестов. Надрываясь, тащим их по берегу. Мимо нас, потряхивая хвостиками, пронеслись трясогузки. Они разыскивают пищу среди речных наносов. На той стороне реки протяжно и звонко тоскует одинокий ястреб. Кричат сычи.
   -- Яту, наверное, варит уже лосиную голову,-- таинственно шепчет Канси.-- Ведь сейчас будет молитва. Будем благодарить Сангия-Маму за то, что послала нам зверя.
   Мы подоспели вовремя. Все готовятся к молитве. Яту сняла кожу с головы зверя, срезала мякоть, хрящи, сложила все это в чашку. Но прежде она разрубила голову вдоль и, вынув глаза, предложила их мне.
   -- Выпей, бата, лосиные глаза. Станешь зорким. Будешь видеть зверя раньше, чем он увидит тебя.
   Я высасываю лосиные глаза и тороплюсь успеть на молитву. Отец уже взял лосиную голову. Ангирча несет сердце, дедушка держит наготове багульник и горячие угли. Мне досталась чашка с кровью из лосиного сердца. Все идут к изображению зверя, что стоит на берегу. Так вот какова Сангия-Мама! Она требует жертвы. Мы кладем на землю голову лося, сердце, ставим чашку с кровью. Отец мажет изображение зверя кровью. Оно молчит, выставив острую, как меч, голову, и смотрит на нас, ничего не понимая.
   -- Сангия-Мама!-- начинает дедушка. Он зажигает багульник; клубы пахучего дыма вздымаются кверху. Раздувая угли, дедушка говорит:
   
   Сангия-Мама! Сангия-Мама!
   Прими воскурение наше,
   С кровью зверя жертву прими!
   За лося, посланного тобой.
   Приносим тебе его голову,
   Став на колени, мы все
   Кланяемся тебе, Сангия-Мама!
   
   Отец отрезает ножом кусочек лосиного языка, бросает его вниз по течению реки, затем отрезает кусочек ноздри и бросает вверх по течению реки. Он тоже молится, говоря:
   
   На, тебе, Сангия-Мама, Сангия-Мама!
   Прими, прими!
   Посылай другого лося,
   Пусть идет он к берегу
   Впереди моей оморочки
   И не видит меня и не слышит...
   
   Кончив этот обряд, мы идем в юрту. Все рассаживаются вокруг очага. Отец раздает нам по куску мяса, но прежде чем начать есть, взрослые отрезают от своей доли небольшие кусочки и бросают в огонь.
   Дедушка говорит за всех сразу:
   
   Э, Пудзя! А!
   Ты позволил убить нам лося,
   Пошли нам еще большого лося скорей...
   
   Поджав ноги, мы сидим у костра до тех пор, пока не опустеет котел. Об этих сытых днях вспоминали мы спустя некоторое время, когда были съедены все запасы, а Сангия-Мамя не послала новой удачи.
   

ПЕРВЫЙ ХАРИУС

   Ой, какой день длинный летом! Я бегаю по косе, гоняюсь за бабочкой. Бегаю, кричу: "Бабочка, сядь ко мне! Бабочка, сядь ко мне!" Хочу ее поймать, она улетает. Тогда я беру ветку и размахиваю ею направо, налево, пока не прихлопну жертву. Вот уже много бабочек наловил. Что с ними делать? Запрягаю в лодочку, привязав одну бабочку к другой. Точь-в-точь собачья упряжка. А куда ехать? Конечно, промышлять.
   Что-то жужжит над моим ухом. Кто это? Ах, это жук-дровосек. У него длинные-длинные усы: я хватаю жука за усы, кладу в лодочку и скачу домой. Там, вырезав маленький бубен из бересты, заставляю жука шаманить. Перевернутый на спину, он лежит в лодочке, перебирает лапками, держа берестяной бубен.
   -- Дынг, дынг, дынг, дынг!-- кричу я.-- Курите багульник, зажигайте душистую траву!
   -- Вот непоседа,-- говорит мать, а Яту, вышивая узор, напевает:
   
   С бубном пляши, не смущайся,
   С бубном играй, не смущайся,
             Ну, такунг-такчн,
             Ну, якунг-якчи.
   Как следует играй,
   По старинке начинай.
             Ну, такунг-такунга.
             Ну, якчинг-якчинга!
   
   Как-то раз я поймал большого махаона, привязал его за ниточку и хотел присоединить к упряжке, но бабочка вырвалась и полетела с ниткой за реку. Я погнался за ней, бежал до тех пор, пока вода не подошла к горлу. Я схватил нитку и упал.
   -- Бата тонет!-- закричала мать.
   Вместе с бабочкой я был вытащен из воды. И вот сижу голый, завернувшись в халат матери, ожидаю, когда высохнет моя одежда.
   -- Ты, я вижу, много бегаешь зря,-- сказал мне вечером дедушка. Я подошел к нему, чтобы посмотреть, как он будет ковать железо, пристроив кожаные меха к огню.-- Помогай мне.
   Я начинаю работать так, что моя голова раскачивается из стороны в сторону. Дедушка кует острогу.
   "Хорошо бы и мне получить снаряжение. Стал бы промышлять понемногу",-- думаю я.
   -- Дайте мне острогу.
   Дедушка сделал мне маленькую острогу с расчетом, что она будет вполне хороша для малявок. Но ведь обидно охотиться за малявками.
   -- Дедушка, а я смогу своей острогой тайменя добыть?
   -- Ха, ха, ха!-- смеется Ангирча.-- Если ты добудешь тайменя, так я съем его, поджарив на своем собственном мизинце.
   Ангирча пришел подправить свой нож. Он издевается надо мной, а дедушка молчит, смотрит на раскалившееся докрасна железо. В руках у него маленький топорик, сточенный почти до самого обуха. Он бьет им по железу так, что искры брызжут во все стороны. Закончив ковать, он говорит мне:
   -- Пойдем шесты рубить. Бери свою острогу.
   На спине у дедушки деревянная птица: она привязана к поясу.
   Я спрашиваю, что за птица села к нему на спину.
   -- Это дух моего позвоночника,-- отвечает дедушка.-- Я ношу ее для того, чтобы спина не болела.
   Вниз по реке хорошо плыть. Мы плывем у самого берега. Дедушка учит меня бить острогой рыбу, подцепив сразу одного за другим двух коньков.
   -- Теперь промышляй один,-- говорит он, оставив меня на косе. Сам он отправляется дальше, к зарослям тальника. И вот я один. Колю острогой мальков, складываю их в свою крошечную оморочку. Целый день я ходил вдоль берега, высматривая добычу. Маленькие пескарики, ленки, налимчики проплывали стадами, щекоча мои ноги. Так я дошел до залома. Взобрался на бревно и смотрю в воду. Вода светлая. Видно все, что лежит на дне. Опять идут мальки. Но вот, распустив плавники, важно плывет хариус. Я изо всей силы бью в него острогой. Попал!
   От удивления дедушка раскрыл рот, когда увидел в руках у меня большого хариуса с кровавыми следами удара.
   -- Так вот каков тот человек, который будет кормить меня на старости лет!-- Дедушка ласково потрепал меня по плечу. А через час, подойдя к юрте, он возбужденно заговорил с бабушкой.
   -- Наш мальчик хариуса поймал. Давайте попробуем первую талу {Рыба в сыром виде, нарезанная на кусочки.} из его рук.
   Уже на ходу я проглотил один тусочек талы, выбежав из юрты. Обрадованный тем, что завтра у меня будет настоящая острога, я кувыркался на песке.
   

КЕТА ИДЕТ

   Разноцветными стали деревья в лесу. Пожелтели березы. Листья кленов окрасились в такой цвет, как бабушкин старинный халат из китайской материн. Куда ни посмотришь, везде красные халаты развешаны. По реке плывут листья, сорванные с деревьев бурей.
   Осень пришла невеселой гостьей. Отцовское ружье износилось. Мы остались без мяса, а Сангия-Мама посылает удачу охотнику только с хорошим ружьем. Вся надежда была на рыбу. Раньше бывало, мы запасались черемухой. Мать сушила ее на солнце, потом растирала на камнях в муку и стряпала вкусные лепешки. Ели их, поливая сохатиным салом. А в это лето ничего не заготовили. Отец бормотал забавные слова, когда я вернулся из лесу с берестяной чашкой, только до половины наполненной ягодой.
   
   Черемуха, черемуха дзигдзие, дзигдзие1!
   Птички опередили тебя,
   Бурундуки опередили тебя,
   Черемуха, черемуха, дзигдзие, дзигдзие!
   Вороны опередили тебя,
   Медведи опередили тебя.
   1 Поспевай, поспевай!
   
   
   Однажды рано утром, когда еще предрассветное небо горело звездами, дедушка встал и долго бродил вокруг юрты. Я лежал рядом с бабушкой, свернувшись клубком, как соболь в своей норке. Надрывный громкий кашель деда разбудил меня. Дед вошел в юрту с охапкой дров. Стал разжигать костер. Не обращая внимания на спящих, вполголоса завел свою песню, похожую на жалобу:
   
   Ай-ай, как холодно-то стало,
   Тайга переменила цвет.
   Наверное, осень уж пришла,
   Кета пойдет, наверно.
   
   Ай-ай, земля-то поседела,
   Теперь тала еще вкусней.
   Наверно, осень уж пришла,
   Кета пойдет однако.
   
   Hада аджига1 по утрам
   Стоят над самой головой.
   Наверно, осень уж пришла,
   Кета идет, пожалуй.
   
   Крохаль-самец птенцов повел,
   Вспорхнули быстро трясогузки.
   Однако осень уж пришла,
   Кета идет, наверно.
   
   Посмотришь в лес -- желто кругом.
   Посмотришь в лес -- красно кругом.
   Наверно, осень уж пришла,
   Кета идет, наверно.
   
   Вороны головы остригли2
   Медведь по берегу гуляет.
   Однако осень уж пришла;
   Кета идет, наверно.
   
   Медведи всех нас объедят,
   Вороны все зачистят
   Пора готовить острогу,
   Пора садиться в лодку.
   1 Осенью перед ходом кеты вороны роняют перья с головы.
   2 Семь девушек-звезд. Созвездие Малой Медведицы.
   
   -- Сегодня пойдем лучить рыбу,-- сказал дедушка, как только все встали.
   Он уже нащепал кедровой лучины и связал ее в несколько толстых пучков. Весь день готовились к рыбалке. Отец сделал себе новую острогу. Ангирча тоже. Когда стемнело, вышли на двух батах вниз по реке.
   Яркий свет от горящей лучины прорезал темноту ночи. Огнистая дорожка осветила реки. Ночью кета идет у самого берега. Так светло, что видно, как стремительно мчится она навстречу волне. Дедушка с размаху бросает в нее острогой. Рыба всплывает наверх. Минута -- и она уже плещется на дне бата. Так мы и рыбачили почти до самого утра,
   Днем я сидел на берегу, лакомился головами кеты. Рядом со мной Дзяуга и Ломбо жевали кости. Кеты было мало в эту осень. Дедушка удивлялся, куда девалась рыба.
   -- Оставим голодными наших собак. Не будет юколы,-- говорил он, оглядывая небогатый улов.
   В тот день мать раньше всех покинула рыбалку. Я заметил, как она переменилась в лице и побрела в юрту, еле передвигая ноги. Потом она исчезла куда-то. Я спрашивал бабушку: где моя мать?
   -- Ушла на промысел,-- ответила бабушка.
   Только спустя несколько дней я узнал о том, что "ушла на промысел" означало: "ушла в родильный шалаш" {Во время родов удэгейская женщина уходила в специально построенный для нее шалаш. Единственная помощь роженице состояла в том, что ей приносили дрова, воду и продукты, из которых она сама должна была готовить себе пищу Вход в шалаш был запрещен. Женщина сама отрезала пуповину, закапывала послед, обмывала новорожденного.}.
   Был холодный осенний вечер. В лесу от ветра ломались деревья, и Сукпай ревел, бросая волны на камни. Я лежал вниз головой, уткнувш