Казина Александра Никандровна
Картинки и наблюдения

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

КАРТИНКИ И НАБЛЮДЕНІЯ.

   Около стола, въ деревенской гостиной, сидятъ, трое лицъ: мой мужъ, я и сосѣдка. Мужъ и сосѣдка разговариваютъ, а я укладываю необходимыя вещи въ мой дорожный несесеръ.
   -- Слѣдовательно, рѣшено? говоритъ моя сосѣдка.
   -- Рѣшено, отвѣчаю я.
   -- Ѣдете завтра?.. Непремѣнно?
   -- Непремѣнно.
   -- И скоро вернетесь?
   -- Не знаю; все зависитъ отъ дѣлъ; но, во всякомъ случаѣ, не раньше пяти, шести недѣль.
   -- Это какъ же?
   -- Да разсчитайте: одна дорога возьметъ цѣлую недѣлю, трое сутокъ до Петербурга, трое назадъ; ну, а тамъ -- то, другое... раньше не обернешься...
   -- Да и рада же моя супруга, говоритъ мой мужъ: -- сбѣжать изъ дому, ей ѣсть не давайте, а позвольте только удрать!.. не сидится на мѣстѣ...
   -- Но знаете ли? Мнѣ кажется, что вамъ, все-таки, будетъ скучно такъ долго пробыть безъ семьи, безъ своихъ... Вѣдь, у васъ никого нѣтъ изъ близкихъ въ Петербургѣ? Вѣрно поразъѣхались?
   -- Нашли что сказать! Да у нея сейчасъ будутъ близкіе, дайте только срокъ... Дайте доѣхать до мѣста -- столько друзей наберется, со всѣми перезнакомится!.. Мало того, узнаетъ всю подноготную: что думаетъ человѣкъ, чего не думаетъ и что у него есть, и чего нѣтъ; узнаетъ: кто его папенька и кто маменька, даже какую подушечку бабушка любитъ класть себѣ подъ бокъ!.. Что? Неправда? Нечего на меня такъ таращить глаза!
   -- Конечно, неправда... Пожалуйста, не вѣрьте ему: онъ вѣчно прибавляетъ... Конечно, я...
   -- Страхъ, какъ люблю заниматься чужими дѣлами, перебиваетъ мужъ:-- и выворачивать чужую душу на изнанку...
   -- Вотъ вздоръ! У тебя страсть -- клепать на меня!
   -- Я клеплю?
   -- Клеплешь!
   -- Ай! ай! ай! Вотъ-то срамница! И гдѣ у тебя правда?
   -- Ну, такъ что-жь! Если и люблю -- тебѣ что за дѣло? Чужія дѣла интереснѣе своихъ!.. свои, вѣдь, всегда успѣешь узнать...
   -- По крайней мѣрѣ, логика -- и то хорошо! Мила моя супруга? Не правда ли?
   -- Но, ma chère, вы меня извините, а я, все-таки, скажу правду: съ вашимъ характеромъ и вашей любознательностью, вы легко можете попасть въ какую-нибудь передрягу... вспомните меня! И, какъ хотите, я рѣшительно не понимаю вашей страсти знакомиться со всѣми. Кто они такіе, откуда, что такое? Никто этого не знаетъ, а вы съ ними разговариваете!
   -- А главное, разговоръ-то сейчасъ по душѣ заведетъ.
   -- Что же? И отлично! говорю я.
   -- Отлично до поры, до времени, покуда не нарвётесь на исторію, говоритъ сосѣдка.
   -- Никогда никакой исторіи со мною не было, никогда и не будетъ...
   -- Ну, это -- еще не доказательство!.. А если будетъ? Кто же можетъ за это поручиться.
   -- А если будетъ, тѣмъ лучше -- все что-нибудь да новенькое...
   -- Вотъ изволите видѣть? и разговаривайте съ нею послѣ этого!.. точно ей пятнадцать лѣтъ, а не цѣлыхъ тридцать пять!.. Знаете ли, даже досадно!... Это меня иногда просто сердитъ... Такое легкомысліе! Рѣшительно не могу привыкнуть, а сколько лѣтъ живемъ вмѣстѣ...
   -- Сердиться тутъ нечего, если ужь такой характеръ! Что же вы съ нимъ подѣлаете?.. Нужна только осторожность, нужно быть нѣсколько осмотрительнѣе -- вотъ и все.
   -- Помилуйте! Что же я-то ей всегда говорю? Говорю тоже самое! Ну, ужь если такая охота, разговаривай съ людьми своего общества -- меньше рискуешь!.. Такъ нѣтъ, ей все равно, съ разными, съ какими хотите; она на это не смотритъ, ей все равно... Мнѣ кажется, она и съ мошенникомъ способна дружбу завести, лишь бы узнать что-нибудь новенькое! И его языкомъ станетъ съ нимъ говорить...
   -- Ну, ужь и вы тоже скажете!
   -- Конечно, вы ея не знаете! Она со всѣми разговариваетъ по душѣ: съ жидовкой толкуетъ и принимаетъ участіе въ ея дѣлахъ; у лавочницы чай пьетъ и бранитъ земство; съ монахиней о воздержаніи говоритъ; съ нашей губернаторшей отчаивается, что мораль у мужчинъ падаетъ, что браки стали рѣдки и молодёжь не танцуетъ, а на-дняхъ съ французомъ-учителемъ революцію завести хотѣла... Ужъ я говорю имъ: помилуйте, господа, подождите, дайте хоть намъ-то умереть!..
   Я смѣюсь, но мнѣ несовсѣмъ по себѣ.
   -- Но, главное, вотъ что досадно, продолжаетъ мужъ:-- женщина, кажется, и умная, и добросовѣстная, и на всѣ имѣетъ установившійся взглядъ, а послушайте только, что она разговариваетъ!.. тошно станетъ, ей-Богу!.. Съ каждымъ-то она говоритъ какъ ему нужно, его языкомъ -- чортъ знаетъ, откуда что берется!.. Первое время я въ отчаяніе приходилъ, увѣряю васъ; положительно считалъ ее двоедушной; ну, думаю, дѣло неладно!.. А потомъ присмотрѣлся -- просто брешетъ барыня... манера такая у нея заведена, кокетство, что ли? Нравиться всѣмъ хочетъ, а къ тому же, и выдержки нѣтъ: обидѣть-то человѣка но хочется, не сказать же: "брешешь, другъ сердечный1" -- ну, и вторить.
   -- Совсѣмъ ты не такъ понимаешь мой характеръ, говорю я, нѣсколько раздосадованная такою характеристикой.-- Это просто... отзывчивость!
   -- Ну, рада, что слово подъискала! Вотъ и объясненіе!
   -- Что это значитъ -- отзывчивость?.. спрашиваетъ сосѣдка.
   -- Это то, что теперь у адвокатовъ нашли.
   -- Ахъ, да! Вѣдь, это бываетъ у людей талантливыхъ -- значить, у вашей жены талантъ! Чего же вамъ еще?
   -- Ну, талантъ! просто шарманка! Тронешь одинъ винтъ -- и пошло славить Бога и Русь святую; тронешь другой -- заговорить другое! Очень ужъ приспособились, а тутъ и объясненіе готово!
   На другой день послѣ нашего разговора, я сидѣла въ вагонѣ второго класса и ѣхала по направленію въ Петербургу. Наше маленькое отдѣленіе для некурящихъ было полно: ѣхали три барина и три барыни.
   Двѣ дамы, очевидно знакомыя другъ другу, сидѣли поодаль отъ меня; онѣ дружно, наперерывъ, осуждали кого-то; слышалось:
   -- Но она -- интриганка, это вѣрно!
   -- Мало того, она брови подводитъ!
   -- Быть не можетъ?
   -- Да, да, это я вамъ говорю!
   -- Ужасъ!
   -- И ее находятъ красивой!
   -- Непостижимо! у мужчинъ, дѣйствительно, странный вкусъ!
   -- Положительно, странный!
   Два старичка, невдалекѣ отъ меня, также о чемъ-то жарко говорили. Наискось противъ меня, на большомъ диванѣ, въ углу, сидѣла барыня подъ густой вуалью, съ польскимъ молитвенникомъ въ рукѣ и съ постоянно опущенными длинными рѣсницами, а прямо, напротивъ, господинъ неопредѣленныхъ лѣтъ, въ модномъ пальто, въ родѣ халата или ливреи съ кушачкомъ, и въ шапкѣ какого-то иностраннаго покроя. Баки его тоже были иностраннаго фасона, но, по виду, по круглому носу и по выраженію лица, въ немъ безошибочно можно было признать русскаго барина, бывшаго помѣщика средней руки. Ихъ какъ-то легко отличить отъ всякаго другаго.
   У меня въ рукахъ была книга.
   Кстати, отчего большинство дамъ, если онѣ ѣдутъ съ книгой и если это -- не французскій романъ, то непремѣнно книга научнаго содержанія, съ труднымъ заглавіемъ? Но моя книга была не научнаго содержанія: это были "Confessions", Руссо.
   Мой vis-а-vis долго и пристально разсматривалъ меня.
   -- Mesdames, m'autorisez vous de fumer? сказалъ онъ намъ обѣимъ.
   Дама подъ вуалью молча наклонила голову въ знакъ согласія.
   -- Пожалуйста, сказала я.
   -- Васъ не будетъ безпокоить дымъ?
   -- Нѣтъ, нисколько, я привыкла.
   -- Вы, можетъ быть, сами курите?
   -- Нѣтъ, я не курю.
   -- Въ настоящее время, это -- большая рѣдкость: почти всѣ дамы курятъ.
   Видимо, мой сосѣдъ желалъ разговориться со мной. Что же? тѣмъ лучше: молча скучно ѣхать. И мы разговорились. Баринъ казался изъ огорченныхъ, которыхъ обездолило нынѣшнее положеніе вещей. Онъ оплакивалъ, чрезвычайно краснорѣчиво, старый порядокъ, приходилъ въ негодованіе при мысли о паденіи значенія дворянства и, въ азартѣ, такъ размахивалъ при этомъ кулаками, что я невольно отодвинулась; увѣрялъ, что правительство должно, мало того должно -- нравственно обязано поддерживать дворянство и старые роды, во имя порядка, здраваго смысла и своихъ собственныхъ выгодъ.
   -- Къ чему мы идемъ, спрашиваю а васъ, къ чему?
   -- Да, къ чему мы идемъ! отвѣчаю я, нѣсколько испуганная его паѳосомъ.
   -- И никто не знаетъ! И а не знаю, и вы не знаете, и никто, никто! Но будетъ худо -- это вы увидите... Истинное понятіе о благородствѣ, наше традиціонное понятіе о чести, объ обязанностяхъ, vous savez noblesse oblige... все это падаетъ; всюду втерлись разные parvenus и принесли съ собой свой собственный букетъ... quelque-chose съ заднихъ дворовъ; si c'est possible, madame, de s'exprimer ainsi -- букетъ особый... Положимъ, можетъ, онъ гдѣ и пригоденъ, этотъ букетъ -- я не спорю, я -- профанъ; но для меня это -- выше моихъ понятій... это -- выше меня!.. Какъ хотите, во всемъ этомъ лежитъ разложеніе! Je remarque partout la décadence, madame! partout И, чѣмъ далѣе а смотрю, тѣмъ болѣе предвижу, чѣмъ все это можетъ кончиться! Грустно, сударыня, жить, если серьёзно обо всемъ подумать.
   -- Да, вѣдь, это правда! Теперь все совсѣмъ другое, говорю я нерѣшительно.
   -- А главное, сударыня, вся эта буржуазія голову высоко несетъ, все это въ люди лѣзетъ, обобрали насъ и лѣзутъ!.. Это -- чортъ знаетъ, что такое! Вотъ, теперь мы съ вами во второмъ классѣ должны ѣхать, а посмотрите только, кѣмъ набитъ первый! Какой-нибудь Помилуймябожинскій; теперь онъ -- тузъ и ѣдетъ, а батька его гдѣ-нибудь аминь поётъ, а онъ въ первомъ классѣ, иначе не можетъ! какже?.. по чину!.. Или опять сынъ Мошки или Лейбы!.. весь его родъ мы за пейсы драли, въ морду подлецамъ плевали, а онъ теперь барина корчитъ! Поди, небось, съ какой-нибудь Армансой ѣдетъ изъ Парижа, самъ вывезъ или отъ какого свѣтлѣйшаго отбилъ... Тьфу!.. Даже противно говорить...
   Я молчала, но улыбалась сочувственно.
   -- Tenez, madame, c'est quelque chose d'atroce! И сами будутъ каяться, да поздно! Мы... мы исполнили, по крайней мѣрѣ, свою историческую миссію, исполнили и исполняемъ еще въ другихъ странахъ... Взгляните на англійскую аристократію!.. А если насъ хотятъ насильно вытѣснить -- что же? Тѣмъ лучше! значить -- нашли это нужнымъ; мы ничего не имѣемъ противъ... Только посмотримъ, что-то они сдѣлаютъ, что они внесутъ въ вашу цивилизацію, вѣками установленную, надъ которой мы поработали не мало, въ наши понятія о прекрасномъ, о чистомъ, святомъ! Tenez, madame, какъ они смотрятъ теперь на женщину, эту владычицу міра, передъ которой мы преклонялись, которую чтили, мало того -- боготворили?.. Это было въ нашихъ понятіяхъ что-то, что-то... и онъ закатилъ глава, представивъ на лицѣ экстазъ.
   -- Динъ, динъ, динъ. Станція Казатинъ!
   -- Что-то неземное! договариваетъ мой спутникъ.
   -- Стоитъ двадцать минутъ! кричитъ кондукторъ.
   -- Madame ne sort pas? прерываетъ самъ себя мой сосѣдъ: le diner est mangeable, avec un peu de bonne volonté.
   -- Non, merci.
   -- Значитъ, остаетесь?
   -- Да.
   Баринъ ушелъ неторопливо, съ чувствомъ собственнаго достоинства, корпусомъ впередъ.
   Его разговоръ сталъ мнѣ надоѣдать: все это я слышала много разъ, съ разными варіаціями и дополненіями, такъ что ожидать чего-нибудь новаго и интереснаго было трудно. Съ меня было довольно. Я усѣлась попокойнѣе и принялась читать.
   Мой vis-à-vis воротился передъ третьимъ звонкомъ; я не поднимала глазъ отъ книги.
   -- Ecoutez, cessez de lire, вдругъ сказалъ онъ мнѣ развязнымъ тономъ, нагнувшись очень близко.
   Я вопросительно посмотрѣла ему въ глаза.
   Видъ у него былъ совсѣмъ другой: довольный, бравый, онъ улыбался, щурился и какъ-то особенно значительно смотрѣлъ на меня.
   Я ничего не отвѣчала и продолжала читать.
   -- Eh bien, madame, finirez vous votre lecture?
   -- Non monsieur! и удивленный вопросъ слышится въ моемъ отвѣтѣ.
   -- Вамъ не идетъ дѣлать такое строгое лицо, ce n'est pas; votre genre!.. Улыбнитесь, не казните меня!
   Я продолжаю дѣлать серьёзное лицо; но, въ тотъ самый моментъ, когда я рѣшаю въ умѣ, что онъ -- наглецъ, что нужно отъ него подальше, я не могу удержаться и чуть-чуть замѣтная улыбка скользитъ у меня по губамъ. Мнѣ дѣлается забавно. Мнѣ вдругъ хочется знать, что будетъ, что онъ скажетъ? тѣмъ болѣе, что я нисколько не боюсь послѣдствій, такъ какъ все это въ моихъ рукахъ: я могу разбить врага, когда мнѣ это покажется нужнымъ, или скромно ретироваться подъ чужую защиту. Но оставить такъ дѣло и ничего не узнать? Нѣтъ, этого я не могу! Это очень трудно!
   -- Madame est trop piquante: l'air serieux et le livre ne font pas son affaire!
   -- Monsieur! говорю я ему.
   -- Madame? отвѣчаетъ онъ мнѣ.
   Я дѣлаю строгое лицо и продолжаю читать.
   Но сосѣдъ, должно быть, не особенно-то вѣритъ этой строгости, ѣдущей во 2-хъ классѣ.
   -- Mais, madame, c'est assez de faire la méchante... Впрочемъ, у меня есть способъ заставить васъ заговорить со мной! Капризная!
   Что-то заслонило мнѣ свѣтъ, и на листкахъ моей книги очутшсь пятидесятирублевая бумажка.
   Я вскочила, какъ ужаленная, книга и деньги полетѣли на полъ.
   -- Mais vous êtes fou! impertinent! говорю я, задыхаясь отъ гнѣва, вся покрытая румянцемъ стыда и оскорбленія.
   -- Alors, madame est plus chère? говорилъ онъ, хладнокровно поднимая деньги.-- Je m'en doutais!.. Но... при нынѣшней бѣдности финансовъ!.. И онъ внимательно и нагло смотрѣлъ кнѣ въ глаза.
   -- Madame préfère peut être le храброе воинство, les gardes à chevaux?
   -- Можно къ вамъ сѣсть? говорю я старичку. Насъ раздѣлитъ всего только проходъ между скамейками. Его спутникъ ушелъ.
   -- Сдѣлайте одолженіе, сударыня.
   Покуда я перекладывала свои вещи, мой сосѣдъ продолжалъ говорить, обращаясь частью ко мнѣ, частью въ дамѣ подъ вуалью, а большею частью, должно быть, для своего собственнаго утѣшенія.
   -- De la pruderie!.. Больше ничего, какъ ломанье или трусость! Это, пожалуй, будетъ вѣрнѣе! Будто есть женщина, которую нельзя взять и которая, главное, не хочетъ, чтобы ее шли? Вздоръ! Кто этому повѣритъ, кто ихъ знаетъ хоть чуточку!.. Натурально, только способы должны быть различны: что можно съ дѣвочкой, того нельзя съ барыней!.. а впрочемъ, чортъ ихъ знаетъ, что съ кѣмъ можно!.. Странныя бываютъ вещи!
   -- Вы ошибаетесь, вы не имѣете понятія о добродѣтельныхъ женщинахъ, сказала дама подъ вуалью, сверкнувъ глазами.
   -- О добродѣтельныхъ? Distinguons, madame; обыкновенно, добродѣтель бываетъ сама по себѣ, а женщина сама по себѣ!.. Добродѣтель, вѣдь, не съѣстъ же женщину -- женщина женщиной и останется!.. А если вы говорите про такихъ, которыя не носили на себѣ "сладкихъ цѣпей любви"... свободной, èa ma sans dire, не разрѣшенной цѣлымъ свѣтомъ публично, то значитъ мъ не выпадало еще случая -- и только!.. или ужъ такъ онѣ страшны, что пугаютъ!.. Ну, такія, пожалуй, и добродѣтельны, по вашему... Да вотъ еще глупыя -- съ тѣми трудно! Онѣ, вотъ, какъ дерево, онъ постучалъ въ перегородку:-- какъ ни стучи -- все гулко!.. Ну, добродѣтель тамъ и процвѣтаетъ! А впрочемъ, и на пикъ бываютъ охотники и умѣютъ ладить!
   -- Вѣдь, это -- ужасъ! Это -- такая наглость!.. говорю я старичку.
   -- Свой взглядъ, сударыня, на вещи...
   -- И какъ онъ смѣетъ? Вѣдь, это ни начто ни похоже!
   -- Alors, madame est novice? снова начинаетъ мой бывшій сосѣдъ:-- странно въ ея годы, а жалко! Большая ошибка!.. вотъ что значитъ неразвитіе! Да нѣтъ, пустяки -- не повѣрю! Мало, что-ли? Ou je ne suis pas son numéro? бормочетъ онъ:-- а вѣрнѣе всего -- не такъ взялся... оплошалъ! Ну, что же дѣлать? Гдѣ наша не пропадала!..
   Я смотрю умоляющими глазами на старичка.
   Онъ вступился за меня и посовѣтовалъ моему бывшему сосѣду оставить меня въ покоѣ.
   -- Ah! Si c'est un parti pris -- madame n'а que dire... я ретируюсь! сказалъ онъ совершенно хладнокровно и подсѣлъ къ дамѣ съ молитвенникомъ.
   Несмотря на нѣкоторый страхъ передъ грубыми словами и на неловкость положенія, мое приключеніе уже потеряло для меня, въ эту минуту, свой настоящій характеръ, а мнѣ просто сдѣлалось забавно, какъ это человѣку можетъ вдругъ, ни съ того ни съ сего, придти въ голову такая нелѣпая мысль и выразиться въ такой пошлой формѣ? И все потому, вѣроятно, что я улыбнулась.
   -- Но какое у него понятіе о морали, о нравственности! вдругъ говорю я съ негодованіемъ старичку.-- Развѣ можно такъ думать?
   -- О морали? Ну, это -- вещь растяжимая въ наши дни, условная...
   -- Мораль -- вещь растяжимая? условная? говорю я.
   -- А развѣ вы этого не замѣчали? не обращали на это вниманія? Приглядитесь.
   -- Помилуйте! Вы говорите ересь! Да развѣ это можетъ быть? Мораль, и вдругъ растяжима... условна... Да, вѣдь, это -- регуляторъ нашей жизни, нашихъ отношеній съ людьми, она должна стоять твердо, быть всегда неизмѣнной...
   На меня вдругъ напала смертная охота наивничать, захотѣлось почему-то -- вслѣдствіе ли предшествовавшей исторіи, или вслѣдствіе нѣсколько докторальнаго тона старичка -- представиться идеалисткою, невинною и наивною въ житейскихъ дѣлахъ.
   -- А я вамъ вотъ что скажу, сударыня: что ни сословіе, что ни кружокъ людей, что ни обстановка, то -- все своя особенная хоралъ, кому что нужно, кому какъ выгодно... насколько ему не мѣшаетъ въ его житейскихъ дѣлишкахъ, ну, и характеру тамъ, и темпераменту... Вотъ она теперь мораль-то -- подите-ка согласите все это!
   -- Вы преувеличиваете, вы...
   -- Нѣтъ, сударыня, не преувеличиваю! Неугодно ли я передамъ вамъ разговоръ, который сейчасъ былъ у насъ съ бариномъ, вотъ онъ тутъ сидѣлъ, замѣтили вы его, въ Казатинѣ вышелъ?
   -- Замѣтила.
   -- Ну, вотъ-съ, у насъ съ нимъ былъ одинъ общій знакомый, положимъ, назовемъ его Петровскій. Ну, этотъ Петровскій, лѣтъ семь или восемь тому назадъ, обворовалъ своего тестя, да и тягу, т. е., собственно говоря, не тестя, а кассу, которою завѣдывалъ старикъ -- онъ былъ кассиромъ; и обворовалъ на сто тысячъ, сумма кругленькая! Ну и, какъ водится, бѣжалъ, и жену бросилъ, а женаты они были только годъ, и свадьба по любви; ну, и пропалъ, и слуху объ немъ нѣтъ. Старикъ, конечно, поплатился, мѣсто потерялъ; судили его, судили, да взять нечего, уликъ-же противъ него никакихъ, ну, и отпустили. Натурально, старикъ бѣдствуетъ, въ нищетѣ; положеніе ужасное: вѣдь, все-таки въ подозрѣніи, и никто мѣста не даетъ! А жена Петровскаго поскучала, поскучала, да года черезъ три и сошлась съ какимъ-то купцомъ; извѣстное дѣло, голодъ -- не тётка, о мужѣ -- ни слуху ни духу, думала, что умеръ -- ну, бабёнка молодая, жить тоже хотѣлюсь!.. ну, и ребёнка прижила. А теперь вдругъ письмо черезъ банкирскую контору: отыскиваютъ старика! Списались; а это -- зять, только подъ другой фамиліей, зоветъ ихъ къ себѣ на югъ Франціи, обѣщаетъ все заплатить, денегъ прислалъ на дорогу. Поѣхали. Онъ честно разсчитался: и сто тысячъ отдалъ, и все жалованье, котораго старикъ былъ лишенъ, съ процентами, и наградныя, все до чиста высчиталъ и какъ слѣдуетъ разсчитался! Жену хотѣлъ при себѣ оставить, очень она его любила; но какъ узналъ все -- нѣтъ-баста: жить съ ней не захотѣлъ, и хоть простить -- простилъ, а ужъ она ему -- не жена, нѣтъ. Ребёнка на глаза не пускалъ; но все ей давалъ, что нужно, барыней жила, за родственницу выдавалъ. Только она невыдержала -- не осталась долго, въ особенности, когда онъ сталъ пріискивать себѣ "честную, вѣрную жену", которая не обманула бы его, за деньги не отдалась бы! Ну, она и ушла къ отцу!.. Такъ, вотъ-съ, у насъ по поводу этого и былъ разговоръ. Знакомый мой увѣряетъ, что этотъ Петровскій -- честнѣйшій человѣкъ, поступилъ со всѣми какъ слѣдуетъ и вполнѣ искупилъ свою вину; а я говорю другое, а вы скажете, можетъ, третье!.. Вѣдь, вопросъ-то -- чисто нравственности, а его разбираетъ всякій по своему!.. ну, такъ какъ-же? Какая же мѣрка-то?..
   Наконецъ, и старичокъ вышелъ; потомъ вышелъ мой бывшій vis-à-vis съ дамой. Они, кажется, поладили: по крайней мѣрѣ, молитвенникъ давно лежалъ въ сторонѣ, и разъ мнѣ послышалось въ сумеркахъ что-то похожее на звукъ поцалуя.
   Вагонъ наполнился новыми лицами, и сцена измѣнилась.
   Въ углу спала какая-то барыня; около нея сидѣла очень молоденькая, миловидная дѣвушка въ мѣховой шапочкѣ. Я не могла порѣшить: къ какой именно категоріи принадлежала эта дѣвушка? Была ли это горничная, пансіонерка, или просто деревенская барышня. Съ нею чрезвычайно старательно разговаривалъ какой-то господинъ и что-то настоятельно толковалъ ей о Петербургѣ, о центрѣ просвѣщенія, куда все тянетъ, объ администраціи и т. п.
   Дѣвушка словно металась: видимо разговоръ былъ не по ней. Наконецъ, она вдругъ какъ вскинется на него! И даже всполошилась.
   -- Да отстанете ли вы отъ меня съ своей администраціей, почти закричала она на него, съ сильнымъ малороссійскимъ акцентомъ:-- въ чорту мнѣ ваша администрація! очень мнѣ нужно!.. Смерть спать хочется, а онъ все со своими непонятными словами лѣзетъ. Вотъ, погодите -- проснется Александра Никандровна, задастъ она вамъ съ вашей администраціей, надоѣли, право!.. Говорите съ тѣми, кто васъ слушаетъ... рѣдька!..
   Господинъ совсѣмъ смѣшался, какъ-то неловко заморгалъ глазами, странно посмотрѣлъ на меня и замолчалъ.
   Но Александра Никандровна должно быть спала только однимъ глазомъ; она быстро приподнялась и, какъ насѣдка, напала на господина.
   -- Да что это въ самомъ дѣлѣ, милостивый государь, вы покою не даете? Чего вы пристали, чего лѣзете? Спрашивали васъ?..
   -- Помилуйте, сударыня, говорилъ растерянно господинъ:-- да я только насчетъ...
   -- Администраціи-то вашей?.. знаемъ мы вашу администрацію! Не вы первый!.. всѣ сначала начинаютъ сладко пѣть, а тамъ подико-съ -- сейчасъ шуры-муры!.. Она -- дѣвушка благородная, приставать къ ней нечего, кукишъ получите!.. вотъ что! Администрація!.. туда же, скажите на милость?
   Господинъ молчалъ, плотно укутавшись въ пальто; наконецъ, успокоилась и барыня -- и все замолчало. Стало скучно и томительно; наконецъ, показался Петербургъ. Я ему обрадовалась, изъ старому другу. Я очень люблю Петербургъ; мнѣ нигдѣ такъ хорошо не живется въ Россіи, какъ въ Петербургѣ.
   Я остановилась въ chambres garnies, по рекомендаціи моей деревенской сосѣдки. Мнѣ чрезвычайно хвалили ихъ, говорили, что онѣ совершенно приличныя, пользуются порядочной репутаціей. Тамъ всегда останавливаются семейные люди, и на доскѣ всегда написано нѣсколько фамилій титулованныхъ лицъ, что вамъ непремѣнно поставятъ на видъ, когда вы будете брать комнату.
   Хозяинъ этихъ chambres garnies, русскій купчикъ, принялъ меня чрезвычайно любовно. Онъ самымъ обязательнымъ манерокъ обѣщалъ мнѣ все, о чемъ я его просила: и вымыть шторы и окна, и перемѣнить на столахъ засаленныя салфетки, дать другое зеркало, починить мёбель, главное, кресла, потому что изъ восьми два только стояли крѣпко на своихъ ногахъ, остальныя ходили ходуномъ и даже просто оказались на трехъ ножкахъ. За всѣ эти обѣщанія и за комнату съ альковомъ и прихожей онъ взялъ съ меня впередъ пятьдесятъ рублей и затѣмъ успокоился на этомъ совершенно. Первые дни я протестовала: я требовала исполненія его обѣщаній, но, видя его неизмѣнную улыбку и слыша все тѣ же обѣщанія, тоже, наконецъ, стала покойнѣе и... покорилась.
   Вообще, надо сказать правду, мы -- чрезвычайно покладистый народъ; мы рѣдко сами себѣ дѣлаемъ положеніе: большею частію, вамъ дѣлаютъ его, а мы только его беремъ и приспособляемся -- и ничего; а потомъ даже совсѣмъ входимъ въ назначенную намъ роль. Только не надо съ нами очень круто поступать, а то мы можемъ разсердиться, ну, и во гнѣвѣ -- почемъ знать?.. можемъ поступить рѣшительно. Но потихоньку, полегче, помягче -- дѣло совсѣмъ другое: можно все заставить насъ сдѣлать, все претерпѣть. Издай кто хочетъ, кто имѣетъ на вершокъ власти -- будь это хоть хозяинъ дома, гдѣ вы живете, или даже старшій дворникъ -- какія угодно правила и постановленія и введи ихъ полегче, незамѣтно въ кружокъ своихъ временно-обязанныхъ и покорятся, непремѣнно. Нѣкоторые, конечно, будутъ сначала фрондировать, слегка ворчать, либеральничать, но мало по малу все исполнятъ. Къ тому же, мы какъ-то -- по лѣности, по распущенности, что ли -- очень довѣрчивы: намъ скажутъ одно и заставятъ дѣлать другое; мы же, увѣровавъ въ слово, не особенно вникнемъ въ дѣло и идемъ, куда насъ поведутъ, въ надеждѣ, что исполнятъ же, наконецъ, данныя обѣщанія.
   Вообще, мы молча, пассивно признаемъ всякую силу, которая вдругъ явится и разстелетъ надъ нами свою сѣнь или сѣть -- какъ хотите.
   Вотъ теперь: эти повсемѣстныя исторіи съ chambres garniee! Развѣ содержатели ихъ -- не сила? Кто же можетъ противиться имъ и не признавать ихъ власти? Хозяинъ взялъ впередъ деньги, далъ вамъ взамѣнъ ихъ множество обѣщаній, но, какъ господинъ положенія, можетъ ничего не исполнить; мало того, захочетъ -- можетъ взять отъ васъ половину вашей мебели, не дать дровъ, посуды, самовара и т. п. или давать все это не во-время. Кто ему указъ? На чемъ основаны его обязательства? Если вы не довольны всѣмъ и хотите уѣхать, онъ не возвратитъ вамъ денегъ, даже если вы нашли случай передать вашу комнату кому-нибудь другому. Если же вы хотите съѣхать во чтобы то ни стало, то деньги за вашу комнату, которую вы кому-нибудь сдали, онъ возьметъ себѣ, потому что у него такое правило, которое предполагается вамъ извѣстнымъ -- и законъ на его сторонѣ. Захочетъ онъ шумѣть цѣлый день у дверей вашей комнаты -- и это въ его волѣ; захочетъ... да мало ли что онъ можетъ сдѣлать, о чемъ никакъ и не догадаешься впередъ! Не пойдете же вы судиться изъ-за 20--30 рублей -- и стерпите... такъ и я покорилась: ломаныя кресла поставила къ стѣнкѣ и всѣхъ, кто ко мнѣ приходилъ, предупреждала, чтобы на нихъ не садились: шторы отдала вымыть, купила новую салфетку и понемногу устроилась.
   Съ однимъ только не могла я дольше всего помириться, это -- съ недостаткомъ прислуги; но и то переварила, въ концѣ концовъ. Трепаная, ошеломленная, несуразая горничная летала, тяжело стуча пятками, по корридору. "Т-а-а-тьяна!" слышалось здѣсь; "Татьяна!" слышалось тамъ. "Татьяна, подай самоваръ", "Татьяна, вычисти сапоги". И Татьяна всюду бросалась, и у самой двери вашей слышалось: "чтобъ тебѣ лопнуть, окаянный! ишь разорался!" Но она никуда не поспѣвала и ничего дѣльнаго не дѣлала; она только огрызалась, бѣгала, какъ угорѣлая, отъ одного жильца къ другому, и все съ однимъ и тѣмъ же самоваромъ.
   Звонковъ въ домѣ не было, и всѣ, кому нужна была прислуга, кричали сколько у кого хватало силъ.
   Первые дни я долго просиживала въ своей комнатѣ, тщетно протестуя противъ заведенныхъ порядковъ, тщетно ожидая горничную, но потомъ, вид