# Убийца-мономан

Аноним Катрель

В современной орфографии.

## Убийца-мономан


Рассказ Катреля


Президент. Подсудимый, что можете вы прибавить в свое оправдание?

Подсудимый. Боже меня избави, г. президент, произнести хотя бы одно слово, которое могло бы смягчить или замедлить ваш приговор. Я благодарю моего адвоката за все, что он наболтал сейчас в мою пользу. Избирая его. я хорошо знал, к кому я обращаюсь, но он превзошел мои ожидания. Если я прочту в ваших глазах малейший признак жалости ко мне, я изобрету факты, отягчающие мою вину. Впрочем, я спокоен, мне не придется прибегать к такой крайности. И в самом деле, в чем заключается ваша обязанность, господа судьи? Произнести приговор, торжественный, ясный, неопровержимый, который в известное время занял бы всю журналистику и воспоминание о нем не тревожило бы ни вашего сна, ни вашего пищеварения. Что касается меня, я желаю умереть. Вы видите, нам очень нетрудно согласиться между собою.

Не правда ли, странно, что, при искреннем желании расстаться с жизнию и при уменье владеть ножом, я остался жив? Я пытался покончить с собою, но не мог... Каждый раз я чувствовал страх, усвоенный мною еще в детстве, и от которого я не мог избавиться до сих пор... Я верил, что мне предстоит иная участь, я мечтал о другой жизни... Вы скажете, что в моих словах нет здравого смысла. Поздравляю вас с таким открытием. Разве я был бы здесь, если б обладал здравым смыслом? Мое сердце истерзано, мой ум полон противоречий, вот почему я стал негодяем, которого вы призваны осудить. Я подвергнусь также и божьему суду и скажу, не желая вас оскорблять, что Его приговор тревожит меня гораздо больше, чем ваш... Господин прокурор в своей обвинительной речи назвал меня феноменом, мономаньяком... говорил о патологическом состоянии и прочая, и прочая. Много он потратил на меня времени и искусства. Правда, не часто приходится обвинять людей образованных, имеющих ученую степень; нельзя же срезать их головы гильотиной с такой же легкостью, с какою срывают спелые вишни с дерева... Я груб, это я доказал, и притом я всегда страстно любил поэзию...

Президент. Эти рассуждения нейдут к делу. В ваших же интересах я советовал бы вам обратиться к фактам.

Подсудимый. Пусть будет по-вашему; так же, как и вы, я желаю поскорее кончить.

Я родился в Вьевиле. Прекрасная сторонка, которая, однакож, не будет гордиться мною. Я прожил сорок три года, но чувствую себя дряхлым и усталым, точно столетний старец. Это, однакож, не мешает мне припоминать мою юность с такой ясностью, как будто она прошла только вчера.

Мой отец, достаточный буржуа, жил на Луговой улице, подле мэрии, в своем собственном доме. Домик был небольшой, двухэтажный, с красной черепичной крышей, с палисадником, обильно наполненным розовыми кустами; его решетчатые ставни регулярно запирались в девять часов вечера и отворялись в шесть утра; в этот же час аккуратно поднимались с постели его обитатели. Мой отец и моя мать были люди честные, добродетельные и пользовались самой хорошей репутацией во всем околотке. Благодаря их достоинствам, мои преступления оставались ненаказанными в течении двадцати трех лет.

Как раз напротив нашего дома находились бойня и мясная лавка господина Кристоваля. Лавка выглядела опрятно, кокетливо, убрана была гирляндами искусственных цветов и арабесками из золотой бумаги. Кристоваль был истинный артист. С какой тщательностью он выделывал разные фигуры и фестоны из сала на тех частях говядины, которые находились в выставке в окне! Я заглядывался на них. Два раза в неделю я видел, как в большой двор бойни входил скот, предназначенный на убой; я почти не чувствовал к нему жалости. Он интересовал меня гораздо более разрезанный на куски, разукрашенные искусством Кристоваля, чем в живом состоянии, когда он мне казался грязным и некрасивым. Мало-помалу страх, внушаемый мне видом окровавленных рук, запачканных кровью сапог и длинных ножей нашего соседа, исчез совершенно и быстро сменился удивлением, которого я никогда не мог обуздать в себе. Ни аптека Любека, с ее красными и зелеными вазами, ярко блестевшими при вечернем освещении, ни большая, расписанная зала мэрии, ни музей, ни суд не казались мне достойными сравнения с лавкой Кристоваля. Запах свежей крови, яркий цвет только что отрезанных кусков мяса, блеск ежедневно полируемой меди, белизна мраморных полок, гирлянды, окровавленные артистические работы Кристоваля возбуждали во мне изумление и я завидовал ученику мясника, который с засученными рукавами, с красными, потрескавшимися руками, с раскрасневшимся, запотевшим лицом усердно помогал своему хозяину.

В то время я не был тем сильным и неутомимым человеком, каким вы видите меня теперь. Мне было семь лет; бледный, хилой и трусливый мальчик, я возбуждал во всех к себе сожаление. Как-то раз утром я сидел у дверей нашего дома, на солнце, и дрожал от холода. Подошел Кристоваль. Мы вместе вошли в комнату; поздоровавшись с моим отцом, сосед сказал ему:

-- Поручите мне вашего сына и вскоре вы не узнаете его; он станет силен, как бык, и красен, как пион. Если он не чувствует отвращения к нашему ремеслу и в состоянии будет проводить у нас целый день, я ручаюсь, что его здоровье поправится. Латынь -- поповское дело; но если вы непременно хотите засадить мальчугана, за эту науку, ему легче будет справиться с нею, когда он приобретет мускулы, чем теперь, когда он еле дышит. Почту за счастие оказать услугу таким людям, как вы, г. Пийданье, и ваша достойная супруга.

Это предложение не понравилось моей матери. Однако ж, настояния моего отца, доказывавшего, что приобретение здоровья для меня самое высшее благо, а также радость, выраженная мною при уверенности, что я могу сделаться таким же сильным, как и мои товарищи. -- поколебали ее и она дала свое согласие.

Вскоре я сошелся с учеником Кристоваля, которого звали Антим Бриконь. Этот грубоватый, но добродушный парень спокойно убивал быка и резал барана, но сильно горевал, если ему случалось нечаянно наступить на хвост собаке. Он научил меня надувать телятину, резать и украшать говядину. Целый день я дышал свежей кровью и силы мои поправлялись. Когда я приходил домой к обеду, моя мать, целуя меня, говорила с улыбкой:

-- Наш малютка поправляется с каждым днем. Он выглядит отличию.

Когда отец замечал, что пора приниматься за науку, мать останавливала его.

-- Все придет в свое время, говорила она. -- Пусть он прежде поправится здоровьем и приобретет силы.

Подстрекаемый первым успехом, я стал заботиться только об одном -- как бы сделаться сильным; все средства для достижения этой цели мне казались хорошими и дозволительными. Я стал пить кровь; когда я был убежден, что никто меня не видит, я наносил раны животным и сосал кровь из свежих ран. При таком образе жизни тело мое приобретало силы, а сердце очерствлялось. Находясь под влиянием жесткости, которую внушает бойня, и нежных ласк моей святой матери, я вырабатывался в существо странное, ужасное, во мне укоренялись холодная жестокость и пылкое лицемерие. Эти качества остались во мне преобладающими и до сих пор.

Бриконь научил меня делать кораблики из бумаги, и мы пускали их плавать в кровяных лужах. Он научил меня попадать ножом на двадцать пять шагов в облатку. Люди, пристрастные к игре ножом, не уважают этого вида игры; по их мнению, нелепо выпускать из рук рукоятку ножа, что составляет необходимость при бросании; они бьют в цель, находящуюся под носом, с размаху. Они предпочитают бить живое существо; они довольны, когда издыхающее животное своими конвульсивными движениями заставляет дрожать рукоятку ножа. Говорят, что жизнь, удаляясь, проходит по длине оружие и проникает через ладонь руки, держащей его...

Мой отец, наконец, решил, что настало время отправить меня в гимназию. Мать увидела невозможность долее сопротивляться. В это время я уже был вполне сформировавшимся чудовищем. Я сделал вид, что огорчен расставанием с моими родителями, но меня приводила в отчаяние необходимость изменить образ жизни. Все думали, что я плачу о семье, с которой принужден расставаться, но меня грызла тоска по крови.

Я передаю все. как было, не преувеличивая и не ослабляя. Вы должны убедиться, господа, что ваш долг избавить от меня общество. Я рассчитываю, что вы исполните свою обязанность.

Первое время в гимназии я ротозейничал, но так-как, по своей дикой натуре, я не мог сойтись ни с одним из товарищей, я стал прилежно заниматься. Я даже... без всяких хлопот с моей стороны... получил первую награду при выпуске. Кстати, она мне была, нечего сказать!.. Но известно, что судьба прихотлива и может поставить в тупик самого дьявола!.. Мой отец, в восторг от моего успеха, пожелал, чтобы я отправился в центральную школу. К несчастию, моя мать, страстно желавшая, чтобы я постоянно был подле нее, сдалась на мои просьбы и так ходатайствовала за меня, что я возвратился в Вьевиль, а по возвращении убедился, что во мне снова заговорили мои прежние, на время было уснувшие, инстинкты.

Лавка Кристоваля по-прежнему находилась против нашего дома. Нечего было и думать о моих прежних занятиях на бойне. Я был теперь человеком ученым и к тому же сильным. Нельзя же было работать на бойне в качестве любителя, как другие из любви к искусству занимаются музыкой или живописью. Все бы сочли меня крайним чудаком, если б я, увенчанный лаврами на гимназическом акте, получивший первую награду, сделался приказчиком в мясной лавке. Бриконь переселился из Вьевиля в Гарансьер. Не с кем мне было делить свое время и жизнь казалась мне печальной и монотонной.

Желая занять меня и несколько развлечь, отец мой поместил меня к нотариусу, мэтру Пелюто, и я стал переписывать набело бумаги. Но могла ли заинтересовать меня такая нелепая работа, могла ли она изменить ход моих идей?..

Из моей комнаты видны были ворота, в которые входил скот, предназначенный для бойни Кристоваля. Каждое утро я садился у окна и прислушивался к движению взад и вперед, которое предшествовало бою скота, прислушивался к звукам, происходящим от удара молотом в лоб убиваемого животного... Этот звук действовал на меня, как на других действуют музыкальные звуки.

Будь против нашего дома не кровавая бойня Кристоваля, а фруктовый магазин или аптека, я, верно, сделался бы другим человеком. Но что говорить о том, чего не случилось... Возвращаюсь к событиям.

15 июля 1860 года прибыл дилижанс из Гарига, опоздав на целый час. Дилижанс до сих пор прибывал всегда акуратно; немудрено, что его промедление послужило поводом для сборища на площади, где он остановился, значительной толпы народа.

-- Эй ты, соня, -- кричал ямщику конюх, спешивший распрячь лошадей, -- ты верно мух считал в дороге? Или, может быть, ты пробовал, каков вкус водки? Что случилось?

-- Оставь свои шутки до другого раза. На последней станции мы узнали, что дочь содержателя постоялого двора, под вывеской "Синего петуха", Люрота, пригвождена к кухонному столу ножом; несчастной проткнули горло; острый конец ножа воткнулся в дерево, а рукоятка как-раз под косой... Вот какая беда случилась там... вот почему мы опоздали на целый час.

В толпе прошла дрожь, а когда хозяин "Синего петуха", бледный и дрожащий, вышел из дилижанса, его засыпали вопросами и проводили до дверей суда, куда он понес заявление о совершившемся убийстве.

Из города выслали в окрестности несколько полицейских агентов; следствие, продолжалось месяцы, но все было бесполезно, виновного не открыли.

Бедная Люрота! Поверите вы мне или нет, но я скажу вам, что я оплакивал ее много раз. Славная была девушка, приятная и сговорчивая! В ночь с 14 на 15 июня я возвращался из Гарига, куда посылал меня мэтр Пелюшо. Было одиннадцать часов, когда я подъехал к дверям "Синего петуха"; ночь была страшно темная. Я крайне удивился, увидя, что через щель в ставне просвечивается узкая полоска света. Содержатель "Синего петуха" обыкновенно уже спал в это время. Я подумал о Люроте и веселые мысли зароились в. моей голове. "Может быть, она не спит, думал я, -- в ожидании запоздавшего путешественника. Не худо зайти выпить залпом стакан вина и сорвать с нее поцелуй".

Дверь не была заперта, я толкнул ее и вошел.

Мне не зачем описывать вам расположение дома; вы имеете его фотографическое изображение, как в целом, так и в отдельных частях. Прелестная вещь эта фотография! Вы знаете, что на улицу выходят большая кухня и еще более обширная комната для путешественников.

Люрота находилась в кухне; она. спала, облокотясь на стол, стоявший близко печки. Голова ее опиралась на руки, сложенные как бы для молитвы. Рукава были засучены и ее белые руки образовали на рыжей скатерти розоватую ромбоидальную тень. Ее шея была обнажена, густая, тяжелая коса была подшпилена высоко, а на здоровом затылке разбросались в беспорядке несколько отдельных, волосков. Подле стола упирался в потолок плохо обтесанный столб; на гвоздике, вбитом в него, висела лампа; она дымила; потухавшее пламя, однако ж, освещало мясистые прелести спавшей девушки, и они являлись в какой-то фантастической окраске. Слабый свет от лампы падал на стаканы, выровненные на поставце, и на медные кастрюли, уставленные в ряд на полке подле печи. В очаге, гасимый золою, вспыхивал по временам слабый огонек и производил туманные, прихотливые тени на стенах и потолке.

Люрота была одна в комнате. Я подошел к печи и, стоя спиной к очагу, стал рассматривать бедную милую девушку, спавшую передо мной. Тишина прерывалась только нежным и ровным шумом ее дыхания и монотонными ударами маятника в деревянных часах с кукушкою, циферблат которых вырисовывался в тени, точно глаз без ресниц колоссальной ночной птицы.

Все, что происходило затем в моем мозгу, было до такой степени странно, что я решительно не знаю, как объяснить вам этот пронес. Для его понимания вы должны сделаться такими же сумасшедшими, каким я был тогда.

Увидя пред собою эту спящую прелестную молодую девушку, зная, что я нахожусь с нею наедине, я прежде всего подумал о том, как хорошо ее теперь расцеловать. Я даже нагнулся над ее обнаженной шеей, желая в точности исполнить свое желание, во остановился на полдороге и сказал себе: "разрозненный поцелуи не имеет никакой цены, лучше разбудить ее" Я снова посмотрел на искушающий меня затылок и воображение мое стало работать, лихорадочно работать...

Мне казалось, что я вижу на шее Люроты смеющиеся губы, сложенные для поцелуя, вызывавшие поцелуй. Я подумал, что это невозможно, что мне так кажется, и снова наклонился. То, что я заметил теперь, бросило меня в сильный жар и пот; я убежден, что вы, при таком случае, испытали бы головокружение. Губы были совершенно открыты; вместо зубов виднелись края раны, из которых медленно сочилась и ленилась кровь. Скоро на скатерти образовалась кровавая лужа, в которой отражался белый силуэт Люроты. Я перепугался. Рана улыбалась мне и посылала поцелуи.

Мне, видно, предназначено было сделаться злодеем. В эту минуту я увидел подле несчастной девушки кухонный нож, длинный, острый и тонкий. Я готов поклясться, что его не было здесь в ту минуту, как я вошел. Потухавшая лампа бросила свет на сталь и я почувствовал в себе непреодолимое желание схватить этот нож. Я хотел бежать, но не мог. Я закрыл глаза, но продолжал видеть. И это неудивительно: все, что я видел, происходило во мне самом.

Без всякой определенной мысли я схватил нож. Богу известно, что я не желал зла бедной Люроте... и при всем том я поднял руку. И увидел я, что свет падает на рану, которая продолжает мне улыбаться и посылает поцелуи... Я ударил... Зачем?.. Разве я знаю? Несчастная захрипела; этот ужасный хрип с тех пор слышится мне каждую ночь. Она вытянула руки; на меня напал страх, что она сейчас поднимется, и я налег всеми силами на нож. Если-б она встала, я убежден, что я упал бы мертвым от страха. Она сделала судорожное движение и скончалась.

У меня тотчас явилась мысль бежать, что было легко: дверь находилась в двух шагах от меня, стоило только отворить ее и оставить позади себя комнату, внушавшую мне ужас. Но я настолько ослабел, ударившая в голову кровь так ослепила мне глаза, так стучало у меня в висках, что я долго пробирался ощупью, пока не ощупал ручки замка. Холодное железо произвело на меня такое потрясение, что я едва не упал. Мне казалось, что сталь входит в ладонь моей руки и раздирает мне тело.

На воздухе я пришел в себя... Через час я вошел в свою комнату, не встретив ни живой души, и заперся на ключ. На этот раз я не прислушивался к звукам, исходящим из бойни.

Это было первое убийство, за ним не замедлили последовать другие...

19 октября того же года во рву за оградой, в двухстах шагах от помьерской фермы, нашли тело разносчика, восемнадцатилетнего веселого юноши. Я встретился с ним, когда он, сидя ни краю дороги, своими здоровыми зубами грыз черствый хлеб; на коленях у него лежали фрукты, собранные им по дороге. Я сел подле него; мы разговорились, и я просил его рассказать мне кое-что из его кочующей жизни. Он был сирота и кормилец своей семьи, состоявшей из двух девочек, семи и десяти лет; он прилежно работал, желая иметь возможность хоть изредка доставлять им какое-нибудь удовольствие. Каждый месяц он заходил в деревню, где его сестренки были пансионерками в школе, находящейся в заведывании местного приходского священника. Он проводил с ними день, нежа и угощая их всем, что мог приобрести на свои скудные средства, и затем снова пускался в путь.

Съев ломоть хлеба, он вынул из кармана нож и взял в руку яблоко.

-- Теперь кстати приниматься и за десерт, сказал он мне весело. -- Посмотрите, как ловко я облуплю яблоко; позволительно иногда и полакомиться.

День был великолепный, теплый, нежащий; казалось, никакая дурная мысль не могла зародиться в голове. Но, к несчастию, солнечный луч осветил лож, который мальчик держал в руке. С этого момента взгляд мой приковался к ножу; мне слышался треск, будто бы исходящий из стали. Вскоре красный туман застлал мне глаза.

-- Не хотите ли, господин, яблочка? спросил меня мальчик. -- На дворе жарко; яблоко, упавшее с дерева на дорогу, принадлежит прохожему, мне, вам, кому случится. Я уступлю вам свой ножик, пока буду укладывать мешок. Мне надо поскорее отправиться в дорогу. До деревни, куда я иду, не близко, часа два ходьбы. Там ждут меня мои малютки; если они не увидят меня в назначенный час, они, бедняжки, станут плакать; я обещал повидать их непременно сегодня.

Передан мне свой нож, мальчик наклонился и стал укладывать свой мешок. Бедняжка! Зачем судьба толкнула меня на его дорогу?.. Он умер, милый малютка! У меня не хватает мужества рассказать вам, как совершил я это убийство...

Вы видите, что я ничто иное, как машина для убийства. Никого я не убил из ненависти, но это самое и делает меня страшилищем и налагает на вас обязанность избавить от меня общество.

И на этот раз правосудию не повезло; расследование не привело ни к чему, виновный не отыскался. Некоторые чиновники были перемещены или уволены, жандармская команда усилена, обещана награда тому, кто нападет на след убийцы, священники говорили проповеди о порче нравов в наше время; мэр уверял всех, что в окрестностях бродит шайка разбойников, более многочисленная, чем шайка Картуша.

На следующий год 6 марта в поле нашли тело комиссара полиции, пораженного таким же образом, как были убиты Люрота и разносчик; затем 7 ноября открыт был труп померольского священника, а 12 марта 1863 года шан-мартенского извозчика.

Эти последовательные убийства произвели страшную панику в Вьевиле; только слесаря блаженствовали: на их работу наступил большой спрос; каждый хозяин квартиры спешил переменить замки у своих дверей; окна нижних этажей домов укрепляли решетками. Стоило послушать, по какие истории рассказывались по вечерам, когда семья собиралась у камина или очага! Многие из рассказчиков уверяли, что они только чудом избегли опасности. И добряки не лгали; они были так настроены, что сами верили фантастическим ужасам, созданным их воображением. На ночь все квартиры запирались двойными запорами. Редко кто решался выехать из города в одиночку: если же дела побуждали предпринять путешествие, старались ездить компаниями и запасались оружием.

Первое время мне доставляло удовольствие сознание, что я один привел в ужас целый город, принявший чрезвычайные меры для защиты от меня: кроме чисто-внешних мер, город увеличил своих полицейских агентов и просил помощи у Парижа, точно дело шло о гражданской войне. Однакож, это удовольствие скоро сменилось негодованием на самого себя; добрые качества характера еще оставались во мне... Моих робких сограждан я называл трусами и имели, намерение защитить их от себя самого; я старался уверить себя, что более не повторится случаев убийства; я знал, что самым действительным средством будет предание себя во власть правосудия, и хотел уже это сделать, но мне представились ужас, горе и стыд двух достойных стариков, давших жизнь такому чудовищу, как я, и я поколебался...

Припоминается мне один вечер. В гостях у нас был сент-эсташский священник. Кончив партию в трик-трак и поужинав, он собрался домой. Мой отец не хотел пустить его одного и приказал мне проводить его. Мать моя сильно побледнела.

-- В уме ли ты, сказала она тихо отцу. -- Мальчику придется возвращаться одному... его могут убить...

-- Еще хуже будет, если убьют нашего гостя, отвечал он; -- скажут, что этого бы не случилось, если б мы дали ему провожатого. Я сам провожу священника,

-- А что, если мы пойдем втроем? Разбойники тогда уже не решатся сделать на нас нападение.

-- Да, ты будешь пугалом для них, моя Мариана. Оставайся-ка лучше, старуха, у камина; я возьму мальчугана, это будет действительнее. До сих пор разбойники нападали только на тех, кому приходилось идти в одиночку; для нас они не сделают исключения.

Верите ли, когда мы возвращались, я дрожал за моего отца... Я так любил его... О силе этой любви вы едва ли можете составить себе точное понятие. Я забыл, что только во мне одном заключается опасность, мне казалось, что не я виновник ужасных убийств... Я желал, чтобы кто-нибудь напал на моего отца или на мать, и я убил бы его, защищая их... О, если б мне пришлось быть на войне, я сделался бы, может быть, героем...

Под влиянием ужаса, возбужденного моими убийствами, Вьевиль осветили газом, чему до тех пор противился слишком бережливый муниципалитет. Газовым освещением город обязан мне... хоть в этом моя заслуга...

Между тем из Парижа прислали агентов; их розыски были так же мало успешны, как и местных агентов; арестовали несколько невинных и, не добившись ничего, прекратили дальнейшее расследование.

Вскоре умерли один за другим мой отец и мать. Возмущенный своими поступками, питая ужас к самому себе, я решился навсегда оставить страну.

Я не могу винить себя в неблагодарности. Я горячо благодарил Бога, что он призвал к себе моих родителей раньше, чем они узнали о моих преступлениях.

Я решился жить в лесу, один, в таком логовище, которого не решился бы избрать ни один человек. Я провел шесть лет в уединении, подверженный всевозможным лишениям, отказываясь от всяких сношений с людьми. Единственным моим развлечением была охота, но я никогда не прикасался к ножу из боязни, чтобы у меня снова не проснулся инстинкт к человекоубийству. Не странно ли это? У меня никогда не являлось желание убить человека из ружья, но нож всегда вызывал во мне самые безумные намерения. Пускай кто-нибудь попробует разъяснить мне эту странность...

А люди, услыхав о моем добровольном изгнании, говорили: "Бедняжка Эзеб, горе о смерти отца и матери так сильно омрачило его, что он стал дикарем. О, это человек осторожный, холодный, спокойный! Может ли быть какое-нибудь сомнение, что никакое другое событие не могло довести его до такой крайности?"

Таким же образом составляются, по крайней мере, три четверти людских приговоров... Не принимайте этого на свой счет, господа судьи, тем более что вам очень легко составить приговора, обо мне... мои карты открыты, ставка -- моя голова... и вы выиграете!

Жил я спокойно в лесу, ни с кем не знаясь, как вдруг вечером, 3 августа, я услышал стук в мою дверь. Было около десяти часов, луна светила ярко. Моя лачуга состояла. из одной комнаты: четыре деревянные стены и крыша. Оставался ли я в ней или блуждал по лесу, дверь ее никогда не запиралась засовом. Для всех был открытый вход, но моя суровость отвадила посетителей; раз или два в год кто-нибудь случайно заходил в мою хижину, но тотчас же давал тягу, гонимый моим негостеприимством.

Мне было все равно, войдут ко мне или не войдут; ничего я не ожидал от людей и не боялся никого. Лежа на куче сухих листьев, я размышлял; в хижине было темно. На стук в дверь я обернулся. Она отворилась и на пороге ее. освещенный луной, выяснился человеческий силуэт. Не знаю почему, сердце мое забилось в первый раз втечении моего шестилетнего уединения. Но когда я услышал голос путника, меня проняла дрожь и холодный пот выступил на висках.

-- Гола! -- кричал путник. -- Нет ли здесь кого, кто может указать мне дорогу?

Это был голос Кристоваля, вьевильского мясника.

Я вскочил, дрожь по-прежнему пробирала меня. Я хотел оставаться в темноте, хотел молчать, но мои губы, помимо моей воли, проговорили:

-- Г. Кристоваль... это вы...

-- Кой черт! меня здесь знают... Покажитесь же, если хотите, чтобы вам отвечали.

Во мне боролись самые противоположные чувства. Я был рад видеть человека, давшего мне единственные удовольствия, по какие я имел в жизни, и в то же время меня пронимал ужас, что передо мной стоит человек, возбудивший во мне самые дурные инстинкты. Они, конечно, возбудились помимо его желания, помимо его воли, но иногда я чувствовал к нему ненависть. Сколько раз в своей лачуге я проклинал влияние, которое он оказал на мою жизнь!

Но в первые минуты свидания я помнил только об его добрых намерениях и искренно пожал ему руку.

-- Г. Кристоваль, сказал я, -- необходимо объяснить вам, кто я такой. Встреться мы даже при ярком солнечном свете, вы не узнали бы меня, так изменили меня горе и дикая жизнь. Позвольте вас поцеловать. Я -- Эзеб Пийданье, ваш бывший ученик.

-- Так это правда, что мне рассказывали о тебе. Подойди же ко мне, мой милый.

И он привлек меня в свои объятия. Я долго обнимал его. Мне казалось, что с прикосновением к этому человеку, которого я не видел после смерти моих отца и матери, Оживает во мне память о моих дорогих стариках и возвращается мое хорошее прошлое. Я точно помолодел.

-- Очень рад тебя видеть, сказал Кристоваль. -- Верно не случай привел меня к тебе.

-- Как это вышло, г. Кристоваль, что вы попали в этот лес один и в такой поздний час? -- спросил я.

-- Утром я прозевал почтовую карету. Утомленный жаром, я ушел в тень и задремал. Я был убежден, что звук бубенчиков разбудит меня и я не пропущу кареты. Но на этот раз ошибся; видно лошади шли лениво и потому бубенчики глухо звенели. Проснувшись, я убедился, что карета прошла, и пошел пешком, рассчитывая застать еще в Гариге десятичасовой дилижанс. Но видно мне суждено было заблудиться! Тень манила меня, я углубился в лес, уверенный, что не отойду далеко от дороги, оставшейся у меня влево. Однако ж, кончилось тем, что я взял окольное направление и заблудился. Вот уже два часа, как я блуждаю, не встречая живой души. Но я не досадую, потому что тебя встретил... Я ночую у тебя.

-- О, этого нельзя, г. Кристоваль... это невозможно.

-- Почему же?

-- Я не хочу, чтобы вы оставались здесь. Я покажу вам настоящую дорогу; вы пойдете по ней, никуда не сворачивая, и через два часа вы будете в Гариге; во время пути я объясню вам причину моего отказа.

-- Однако ж, малый, ты любезен с своими гостями! Если ты так принимаешь своего старого приятеля, можно представить себе, как обходишься ты с людьми, мало тебе знакомыми. Ты, может быть, опасаешься, что мне будет у тебя неудобно? Не беспокойся, я не прихотлив. Я способен заснуть на острых камнях; к тому же нам есть о чем поговорить; мы и не заметим, как пройдет время в болтовне.

-- Мы можем поболтать и дорогой, господин Кристоваль. Я не хочу, чтоб вы ночевали у меня.

-- Пусть будет по-твоему. Если тебе правится вытолкать человека, давшего тебе здоровье, я не стану беспокоить тебя своим присутствием. Да, ты стал совершенным дикарем; только волки живут так, как живешь ты.

-- Для вашего же блага я настаиваю на вашем удалении, г. Кристоваль. Не судите по наружности; из двадцати раз девятнадцать вы можете ошибиться...

-- Ну, будет! вижу, что правы те, кто ославил тебя безумным. Я отлично уснул бы здесь на сухих листьях, но ты не хочешь -- так марш в дорогу!

И мы пошли. Ни за что на свете я не согласился бы, чтобы несчастный ночевал вместе со мною. Вы понимаете, я не был уверен в себе. После нескольких лет воздержания у меня снова могла проснуться жажда к убийству.

По дороге Кристоваль рассказал мне много фактов, составлявших события в маленьком городке, каким был Вьевиль. В шесть лет немало утекло воды: Бриконь купил бойню у мясника, переселившегося в Суассон, девицы Пиду вышли замуж -- у младшей уже трое детей, у старшей четверо; аптека сгорела. Но самым важным событием, о котором говорили несколько месяцев к ряду, был арест убийцы Люроты, разносчика, полицейского комиссара, померольского священника и сан-мартенского извозчика.

Выслушав это известие, я почувствовал дурноту и едва не упал. Кровь бросилась мне в голову, во рту засохло; когда я поднял глаза, между ветвей светила багровая луна, как бывает всегда перед ураганом.

-- Что с тобой? -- спросил меня мясник, намереваясь поддержать меня.

-- Не прикасайтесь ко мне!.. Я не хочу, чтобы вы дотрагивались по меня. Это пустяки... Все прошло... Пойдем дальше.

-- Действительно, ты какой-то бешеный. Тебе только и можно жить в берлоге, как дикому кабану. Люди не могут быть твоими товарищами.

Наступило молчание. Меня грызло любопытство.

-- Кто этот несчастный, которого арестовали?

-- Ты его знаешь; это один из твоих друзей. Антим Лебег, писец у Пелюшо.

-- Антим -- убийца?! Тот лжет, кто смеет поддерживать такое чудовищное обвинение. В Вьевиле нет человека честнее Антима. Это какая-нибудь недостойная сплетня, какими всегда отличался наш городишко. Антим -- убийца Люроты... и разносчика... Бедняга! Что сделали с ним?

-- То, что делают всегда в подобных случаях. Начали с того, что его заперли; потом произвели следствие и, наконец, судили. Дело тянулось шесть месяцев. Какой переполох произвело оно в нашем департаменте! Одни держали пари за Антима, другие -- против него. Но в виду доказательств...

-- Каких доказательств?

-- Нашли письмо Люроты к нему, в котором она пишет, что станет ожидать его в одиннадцать часов в тот день, в который ее убили.

-- Что ж это доказывает?

-- А то, что он был у нее в минуту совершения преступления.

-- Часто случается, что не удается быть там, где предполагаешь.

-- Антим признался, что он ходил в тот вечер к "Синему петуху"; только он уверяет, что дверь была заперта; он постучал несколько раз и хотя в комнате виден был свет, но никто не отозвался на его стук. Опасаясь скомпрометировать девушку, он не настаивал более и ушел домой. Вот что придумал он для своего оправдания.

-- Почему ж вы думаете, что он говорит неправду?

-- Потому, что нашли ключ на дороге: дверь не была заперта изнутри.

-- Кто-нибудь другой мог бросить ключ: тот, кто совершил преступление.

-- Нашелся свидетель, который на другой день убийства видел кровь на подошвах Антима.

-- Тоже хорошее доказательство! Из Люроты текло так много крови, что убийца легко мог запачкаться ею и, в свою очередь, запачкать ступени крыльца. Кровь сильно текла из девушки, страшно было смотреть...

-- Как ты это знаешь?

-- Я? Я ничего не знаю; я знаю столько же, сколько знают другие... Но надо быть безумцем, чтобы призвать Антима способным на преступление!.. Он... действует ножом... не всякий способен на такую игру...

-- Откуда ты знаешь, что из Люроты вышло много крови? Ты горячишься... ты говоришь, как человек, который знает больше, чем хочет сказать. Если ты можешь дать по какие-нибудь разъяснения суду, ты будешь подлецом, если не сделаешь этого. Антим будет казнен через восемь дней. Спаси же его, если можешь.

-- Я... я знаю только то, что знаете вы и другие.

-- Посмотри мне прямо в глаза. Во все время нашего разговора ты глядишь на меня исподлобья.

-- Ну, я смотрю на вас... Что же далее?

-- Ты дружен с Антимом?

-- У него всегда был только один друг -- я.

-- Зачем ты удалился сюда и живешь здесь по-волчьи?

-- Это мое дело, и я не намерен давать каждому отчет в своих поступках.

-- Как хочешь, нелепо жить таким барсуком, как живешь ты.

-- Мне правится эта жизнь.

-- Вот что я тебе скажу: ты, наверное, сообщник Антима.

-- Благодарю вас за. такое лестное мнение обо мне. Но если я такой негодяй, каким вы меня считаете, я могу сыграть с вами неприятную для вас шутку.

-- Я не боюсь негодяев. В кармане у меня есть чем пропороть им шкуру, если они не будут... благоразумны. Ты меня хорошо знаешь; тебе известно, какой у меня здоровый кулак.

-- Нет удовольствия путешествовать вместе, если приходится выслушивать такие любезности... Вот ваша дорога, г. Кристоваль. нам пора расстаться.

-- Прощай!.. Подумай хорошенько, что тебе делать. Если ты, вечно один, не додумался до раскаяния, значит Бог тебя оставил.

-- Довольно! Я сделал все, чтоб оставаться с вами в прежних хороших отношениях... Не искушайте же меня... Я прошу у вас последней услуги: ступайте своей дорогой.

-- Нет, я не расстанусь таким образом с человеком, к которому питал отцовские чувства. Я вспылил. Ты не можешь быть убийцей... Дай мне твою руку.

-- Зачем?

-- Ты сделаешь мне большое удовольствие.

-- И после того вы отправитесь?

-- Да, но я хочу, чтобы ты еще проводил меня. Если ты этого не сделаешь, я буду думать, что ты продолжаешь сердиться на меня за мои опрометчивые слова!

Я делал все, что мог, чтобы расстаться с ним, но он поклялся, что возвратится со мною, если я не соглашусь провожать его еще некоторое время. Если судьба предназначила человеку быть убитым, ничто не может спасти его.

Ночь была восхитительная. Поэты ошибаются: у них всегда события находятся в соответствии с состоянием стихий... Черт не так глуп, как его изображают... Все мой убийства были совершены в прекрасную погоду.

Мы продолжали путь, но на этот раз в молчания. У нас у обоих голова была полна мыслями, раздражавшими наш мозг. К тому же ночью, в лесу, человек как-то всегда избегает болтовни.

Мясник ускорил шаг. Это послужило причиной его гибели. Увидя перед собой его затылок, я впился в него глазами. Моему воображению невольно представилось то место на затылке, в которое -- прости мне Господи! -- я уже пять раз всаживал нож.

-- Пойдите предо мной, г. Кристоваль, сказал я так сурово. что он изумился.

Убежденный, что имеет дело с сумасшедшим, бедняк не промолвил ни слова. Он замедлил шаг и предложил мне сигару.

-- Малый, тебе. может быть, не часто приходится курить, сказал он. -- Табачных складов нет в той берлоге, где ты живешь.

В надежде развлечь свои мрачные мысли, я взял предложенную сигару. Кристоваль вынул из кармана нож, один из тех длинных дорожных ложей, которые пригодны для различного употребления. Он раскрыл его и, обрезав кончик сигары, передал его мне.

Я не верю в случай. Вероятно, мяснику наступило время расстаться с жизнью, и судьба избрала меня для приведения в исполнение ее решения. Зачем она постоянно обращалась ко мне?

Я оставил у себя нож. Луна не замедлила осветить сталь и она заискрилась пред моими глазами. К несчастно, мясник снова ускорил шаг. На этот раз искушение для меня было слишком сильно. Вы согласитесь, что мне надо было обладать силой характера Сципиона, чтобы не поддаться такому искушению... Имея при себе нож, который сам же несчастный дал мне в руки, я не в силах был противостоять соблазну.

Однакож, я принужден был замедлить ударом. Мы вошли в глушь; ветви так сплелись между собою, что образовали арку и скрыли от икс спет луны. Было слишком темно и я не мог нанести верный удар. Несколько минут мы шли в темноте.

-- Отдай мне нож, сказал Кристоваль, когда пред нами начало проясняться. -- Я хочу срезать вот эту ветку, из нее выйдет хорошая трость.

-- Я не позволю вам утруждать себя, вскричал я, подбегая к дереву, на которое указывал мясник. -- Я мастер срезать ветки. Я живо обделаю вам палку.

Меня брало нетерпение, к тому же я боялся зазубрить сталь. Ах! зачем нож не переломился, судьба спасла бы несчастного!

-- Благодарю тебя, сказал Кристоваль. когда я срезал ветку. -- Дай мне ветку и ступай себе с Богом. Прощай. Я не собьюсь теперь с дороги; я не хочу утомлять тебя до изнеможения.

-- Что вы?.. Разве такого волка, как я, может утомить двухчасовая ходьба? Нет, вы можете еще сбиться с дороги. Переулок Дианы чертовски вероломен. Пройдя его, вы уже не сойдете с настоящего пути; он совершенно прямой. К тому же я хочу отделать вам палку по моему вкусу. Она будет служить вам воспоминанием обо мне.

Бедняга! Он повернулся и пошел далее. Несколько времени спустя он... отправился в другой мир...

Когда я увидел его на земле, я почувствовал сильный прилив радости. -- Я вам рассказываю так, как было. Мне казалось, что, умертвив его, я отомстил за все свое прошлое. Зачем он привлек меня к себе и окунул мои руки в кровь? Почему не допустил он мне умереть от истощения организма, как решила судьба? Зачем он вмешался в определение судьбы, присудившей мне короткую жизнь? Несколько секунд мне казалось, что я восстановил равновесие вещей, на-время насильственно нарушенное. Но я недолго находился в этом блаженном настроении. Вопль, вырвавшийся из груди умирающего, растерзал мне сердце. Ничто теперь не может закрыть этой раны; она истечет кровью, если вы не подадите мне милостыни гильотиной. Я желаю, чтобы правосудие поразило меня так же, как я поражал других. Я жду от вас смертного приговора!

Я нанес неверный удар. Несчастный мясник минут двадцать боролся со смертию; он судорожно рвал траву ногтями, грыз землю, катался в крови... Я не понимаю, как я не сошел съума, видя эти ужасы. Он приподнялся немного и прислонился к дереву. Мне показалось, что он зовет меня, хотя его запекшиеся губы не шевелились... В торжественные минуты говорят глаза умирающего.

Я подполз к нему; я не мог не приблизиться к нему. Когда я был у его ног, он содрогнулся всем телом и повалился. Понимаете, я внушал ему ужас! Я просил у него прощения, я наговорил ему тысячу нелепостей... Ах! как я желал быть на его месте. Я вынул свой платок и вытер ему рот. Тогда, он уцепился за меня. Очевидно, он хотел говорить, но не мог. Я приложил ухо к его губам. Не знаю, его ли голос я слышал? Не услышал ли я голос своей совести в эту ужасную минуту, когда я наклонился к своей жертве, удерживая дыхание, жадно прислушиваясь, взорами вымаливая слово? Не принял ли я голос своей совести за голос умирающего? Я не могу решить, что вернее, но только следующие слова запечатлелись в моей памяти: "Предай себя правосудию людей, иначе страшись правосудия Бога!"

Я стал молиться; когда же тело совершенно охладело, я взвалил его себе на плечи; с правой стороны от меня шел мой отец, а с левой моя мать; они поддерживали труп, который мы принесли в город на рассвете.

Я вижу, вы с сожалением переглянулись, когда я сказал о помощи, оказанной мне моими покойными родителями. Верьте или не верьте, как вам будет угодно. Но спрашиваю вас, мог ли бы я в три часа, без посторонней помощи, принести тело, истекающее кровью, от вольтруаского перекрестка, куда неделя, тому назад вы ездили для производства следствия в экипажах, запряженных добрыми лошадьми, и доехали туда с трудом в полтора часа?

Я перешел через спящий город прямо к вашему дому, г. президент. Я положил мою ношу на ваше крыльцо и постучал в дверь. Мне пришлось долго стучать, ваша прислуга спала крепко. Наконец, вы сами решились отворить окно и высунулись из него с заспанными глазами.

-- Какой глупец стучит в дверь в такой час, когда все честные люди спят? -- спросили вы.

-- Это не глупец, господин президент, отвечал я, -- а убийца, который принес тело своей жертвы туда, куда она приказала принести его. Оденьтесь неспеша. Когда человек сам отдает, себя под нож гильотины, он может ждать терпеливо.

Вы вскрикнули и захлопнули окно. Тотчас же я услыхал шаги на лестнице. Предполагая, что вы идете арестовать меня и составить протокол, я в последний раз поцеловал тело бедного Кристоваля и стал ожидать. Но вы сходили вниз за тем, чтобы увериться, хорошо ли заперта дверь; я слышал, как щелкнул ключ в замке. К счастию, шум привлек нескольких прохожих; они окружили меня и, благодаря им, я был арестован.

Я кончил. Если вы не осудите меня на смерть, вы поступите несправедливо.


* * *


Присяжные оправдали подсудимого.

Услышав такой приговор, он побледнел и затрясся всем телом. Он разразился такими ругательствами против судей, что для успокоения его принуждены были надеть на него смирительную рубаху и увести из суда.

Помещенный, как мономан, в доме для излечения душевных болезней, Эзеб Пийданье умер в припадке бешеного безумия.


"Дело", No 12, 1876