Карташев Антон Владимирович
1400-летие Пятого вселенского собора

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

1400-летие Пятого вселенского собора*

   Неискушенного в богословии читателя истории вселенских соборов может смущать специфическое разочарование и сомнение. Так все в этой истории человечески обычно, так явно движет всем человеческая ограниченность, страстность и греховность, что трудно найти среди всей рационально постижимой прозы место для очевидного присутствия тут же элемента сверхъестественного, невидимо действующего, направляющего перста Божия. Наивные схоласты богословия напрасно думают, что можно документально точными историческими аргументами и принудительной диалектикой как бы "припереть к стене", заставить холодного рационалиста, и тем более озлобленного скептика признаться, что в том или ином моменте истории, в частности в каком-то церковном соборе он видит, наконец, тот "синергизм" сил человеческих и сил божественных, который может открываться только очам веры.
   Один ученый умник с гордостью пустил в оборот свое речение, что вот он всю жизнь сидит около микроскопов и телескопов, а "Бога нигде не заметил". Он -- прав. Физическими очами, ни в микроскопы, ни в телескопы Бога увидеть нельзя. В этом смысле "Бога никтоже виде нигдеже" (Ин. 1, 18). На то дан человеку другой орган. Ему нет рационального имени. Это -- "очи веры, голос сердца, озарение духа светом Фаворским (исихия)". "Но лишь Божественный глагол до слуха чуткого коснется, душа" человека "встрепенется, как пробудившийся орел". "Тоскует он" в суете этого мира. "К ногам народного кумира", хотя бы и вооруженного микро-телескопами, "не клонит гордой головы". "И долго на свете", душа его "томится желанием чудным полна", пока в непосредственных интуитивных и опытных соприкосновениях с Творцом, Отцом и Господом своим, не успокаивается, как магнитная стрелка, найдя полюс. Тогда открывшийся высшему, сверх-гносеологическому созерцанию -- "оку веры", "свет разума" или "Свет Присносущный" самого присутствия Божия, объективно воссиявающий "в глубинах сердца" -- жизненно, фактически, на опыте снимает муку всяких антиномий теоретического разума. Ищущему, верующему и просящему духу человеческому дается благодатное откровение всех тайн синергизма: -- совмещения закономерного космического миропорядка и абсолютной свободы Божественной. А по образу и подобию свободы Божией живет и действует среди мира космической необходимости и ограниченная, но тоже свободная и потому морально ответственная воля человеческая.
   Так парадоксально реализуется синергизм. Непостижная рациональному мышлению антиномическая тайна просто предстоит перед ним как данный факт бытия. "Непостижное уму" становится непререкаемо открытым "сердцу", пониманию верой, ибо "верой мы мыслим" -" πίστει νοου μεν" (Евр. 11, 3).
   Позитивно исторический образ V Вселенского Кльского Собора 553 г. смутен, соблазнителен по своей внешней фактической оболочке. Добросовестный историк не имеет права этого скрывать и затушевывать. По поводу моей теории, что у каждого Вселенского Собора есть своя "икона", т. е. высший, супра-натуральный, богочеловеческий лик, в котором "синергетически" совмещается немощная, грешная, ибо страстная, человеческая сторона с вдохновением Духа Божия, открытым и ощутимым лишь сердцу верующих, -- один русский богослов задал мне вопрос: какую же Вы "икону" укажете для V Вселенского Собора, подразумевая всю болезненность его процедуры и напряженно дипломатическую тактику его постановлений? Ответим на это достойное внимания вопрошание лишь в заключение чисто исторической зарисовки хода дел на знаменитом Юстиниановом соборе, 1400-летний юбилей которого христианские церкви отмечают в настоящем году. Итак, прежде всего -- история.

* * *

   Халкидонский собор его счастливым оросом поставил законную плотину против забурлившего на всем эллино-семито-коптском православном Востоке еретического наводнения. То был пафос ложного спиритуализма -- монофиситство. Но бессмертная заслуга папы Льва Великого и римской христологии для господствующей религиозной психики Востока была чужой, непонятной и соблазнительной. Сказалась колоссальная стихийно-историческая перемена в духовной атмосфере восточного христианства. Кристаллизовались итоги длительного, начиная с Македонской эпохи, перерождения Эллинизма в Византинизм. Эллинство ориентализировалось -- политически, расово, культурно, духовно, религиозно-церковно-исторически. Западный центр христианства -- Рим переживал параллельно аналогичный синкретический процесс. Но его задача оказывалась неизмеримо легче для христианского, церковного сознания. Старые варвары покорные Риму и новые волны их, занесенные переселением народов, не таили в себе какой-либо значительной религиозной идеи, Риму легко было самому хранить ортодоксию церковного предания при его римском позитивизме, чуждом метафизических фантазий. Римское сеяние на ниве западных варваров не родило чертополоха. Если и было засорение в виде вандальского и вест-готского арианства, то это была сорная трава и зараза, захваченная на перепутье от того же восточного христианства. Высшему управляющему центру Востока -- Византии в этом великом процессе общего и христианского синкретизма пришлось разрешать задачу неизмеримо более трудную, чем Риму. Восток одарен религиозным гением. Эллинство одарено гением метафизическим. Вершины двух родственных устремлений -- Афины и Иерусалим, не могли не создать в синкретическом переживании религиозных проблем неких искусительных вихрей и даже темных духовных смерчей. Таков естественно-исторический фон, на котором суждено было Великой Византии усвоить и осмыслить, в конгениальных ей формах мысли и благочестия, великое наследие Божественного Откровения.
   Нежданно-негаданно пришла эта священная "зараза" под гордые портики Афин из маленького Иерусалима, точнее -- от полу-помадов Вифлеема и Назарета. И... -- окаменели в столбняке вечной смерти непревзойденные по красоте мраморы Парфенона, лики резца Фидия и Праксителя. Дух жизни безвозвратно покинул их. А сердца бывших поклонников этой бесспорной, но отныне навсегда мертвой красоты, загорелись очарованием новой, высшей, духовной, небесной красоты, красоты инобытия. Но, поднявшись в сферы инобытия, эллинские сердца и умы естественно внесли туда запросы своей утонченной диалектики и метафизики. Начался процесс освоения с иррациональной мистикой "благой вести" об искуплении, спасении и обожении. И -- процесс усвоения ее в интерпретации изощренной эллинской философии. И если бы это новое обогащение классической греко-римской души откровением Палестины развивалось и протекало в рамках только старого средиземноморского бассейна, то, вероятно, не было бы тех глубоких духовных заболеваний, тех мук преодоления неизбывных ересей, которыми отмечено первое тысячелетие церкви и собственно церкви Восточной. Но в недрах культурно-имперского эллинизма, ставшего во всем своем вселенском охвате месторазвитием христианской церкви, кроме ведущей эллинской расы оказались инородцы, одаренные особой, восточной энергией религиозного горения: и кушиты, и семиты, и арийцы, копты, арабы, сирийцы, персы. Им классическая греко-римская ортодоксия казалась очень холодной, ее гармоничность (Халкидон) пресной. Их тянули к себе трагические диссонансы дуализма и спиритуализма. В этом корень заразы монофиситства, так долго волновавшей и всю христианскую вселенскую церковь и особенно мучительно и изнурительно -- ее восточную, греческую половину. Последняя растрачивала много сил на борьбу с этой расовой еретичностью своих инородческих чад, а за ними и своих собственных сынов. По временам казалось, что с такими усилиями достигавшиеся директивы редких вселенских соборов останутся мертвой буквой, "клочком бумаги", не одолеют стихийного господства еретических вкусов народных масс. Но... как из вод потопа, церковь вновь и вновь выходила победительницей. Однако какой ценой! Ценой внешнего умаления, ценой потери обширных восточных областей и целых народов.
   Поэтому не надо себе строить иллюзий, будто после достигнутого вероопределения одного вселенского собора до другого собора, собираемаго против новой ереси, церковь жила в относительном покое и догматическом здоровье. Увы, нет. От собора до собора, десятилетиями и столетиями тянутся не просто споры на те же темы, о тех же вопросах, но и церковные и политические конфликты, волнения, потрясения и расколы. Ими наполнено и все время между IV Вселенским Халкидонским Собором 451 г., 1500-летнюю годовщину которого мы отмечали два года тому назад в 1951 г., и -- Юстиниановым КПльским Собором 553 г., V Вселенским, который мы вспоминаем сегодня. Много воды утекло за это столетие в византийской церкви. Повествование об этом потребовало бы многих часов. Тут перед нами прошел бы ряд официальных измен императорской власти халкидонской христологии, компромиссов, вызвавших даже первое 34-летнее разделение церквей -- римской и Кпльской (с 484 г. по 518 г.). Но искусственно перешагнув через столетие, перейдем прямо к творцу и виновнику V Вселенского Собора, знаменитому императору Юстиниану I Великому (527--565 гг.).
   Не всуе прозванный Великим, Юстиниан приведен был на трон после блестящей специальной подготовки его дядей, императором Юстином I. Сам Юстин был безграмотный солдат, подписывавший императорские указы, водя стилем по трафарету, вырезанному на золотой пластинке. Но цену образованию он знал и своего племянника Юстиниана, от природы даровитого, он провел по всем ступеням греческой школы до высшей включительно. Кроме общего классического Юстиниану сообщено было специально юридическое образование.
   Продолжая обычай, заведенный императором Львом I, Юстиниан короновался церковно с миропомазанием. Коронована была с ним и жена его василисса Феодора. Феодора была дочерью хранителя зверинца на столичном ипподроме. Рано втянута была в жизнь цирковой актрисы. И, как яркая красавица, вовлечена на путь громких похождений, от которых даже бежала в Александрию. Там она пережила резкий духовный перелом. Ее заинтересовали Фиваидские подвижники. Она вернулась в КПль другим человеком. Увидевший ее соправитель Юстина, еще молодой Юстиниан, сразу влюбился, женился на ней и нашел в ней верную жену, мужественную советницу в самых больших вопросах церковной и имперской политики. Феодора была умна, властолюбива и охотно вмешивалась в государственные дела. Создалось на практике размежевание ролей в большом государственном деле. Муж проводил общие линии политики, жена интересовалась конкретной стороной: назначением лиц на должности. Сановники и политики очень считались с Феодорой, и стремились через нее проводить разные планы.
   Выдающимся примером роли Феодоры может служить история усмирения бунта 11. I. 523 г., получившего название "ника" (νίκα) Боровшиеся обычно между собою цирковые и вместе политические партии "зеленых" и "голубых" на этот раз столкнулись вместе против Юстиниана. Бунт принял грандиозные размеры. Подожжены были центральные здания. Сгорели и разрушены: старая Св. София, Св. Ирина, Сенат, Термы и целая часть города. Претендентами бунтовщики выдвигали Ипатия и Помпея, племянников бывшего императора Анастасия. Юстиниан, собрав деньги и сокровища, уже хотел бежать. Одна Феодора повернула дело. Явилась перед Синклитом и убедила возобновить борьбу. Брошены деньги на подкупы, и бунтовщики разделились. Привели в порядок и вооруженные силы. Под командой знаменитого Велизария и Мунда (остгота) возобновилась борьба, начиная с ипподрома. Бунтовщики раздавлены и безжалостно избиты в количестве 30.000. Ипатий и Помпей казнены. Порядок восстановлен.
   Феодора чувствовала себя по праву у власти. После тяжелого опыта своей молодости, она искренно тяготела к благочестию и была почитательницей аскетов Востока. Есть гипотеза о сирской родине семейства Феодоры. Она была знакома с Севиром еще до замужества с Юстинианом, Севир именует ее "царицей, которая чтит Христа". Для Иоанна Эфесского она "правоверная царица". Михаил Сириянин свидетельствует, что она ревновала о мире церквей больше, чем муж, и побуждала его работать в этом направлении. Восточное монашество, чтимое Феодорой, было носителем монофиситской заразы. И с заразой и с монашеством боролась систематически высшая государственная власть. Но борьба была сложная, до виртуозности религиозно-компромиссная. Униональные компромиссы имперского православия с монофиситствующими монахами и целыми провинциями начались столетием раньше Юстиниана и продолжались еще столетие после него. Зная расположение к себе на верхах власти в лице Феодоры, монофиситствующие монахи Востока стимулировали через Феодору церковную политику Юстиниана все время в сторону этого рода унионализма. Историки Евагрий и Прокопий дают даже обобщенное изображение разделения ролей в этой политике в целях укрепления политического единства империи, подрываемого национально-еретическими сепаратизмами. Было выгодно, чтобы около верховной власти сосредоточивалась надежда на милость и благоволение к диссидентами Для Юстиниана это было одной из гарантий, что в случае победы диссидентов он не будет обязательно сброшен с трона, если монофиситы останутся друзьями Феодоры. Тогда и в случае революции династия уцелеет. Когда гонимые монахи монофиситы в Сирии в озлоблении оскорбляли портреты Юстиниана, они в то же время молились о здравии "благочестивейшей государыни" и желали ей победить "несторианствующего синодита", т. е. своего мужа. С другой стороны православные, видя уступки Юстиниана монофиситам, приписывали это дурным влияниям Феодоры и желали Юстиниану поскорее избавиться от нее.

* * *

   Монофиситские историки датируют пятым годом Юстиниана (531 г.) изменение его политики в сторону для них благоприятную благодаря влиянию Феодоры. Монахи, изгнанные за ересь из монастырей (особенно из Амиды и Эдессы) получили дозволение вернуться к себе. Часть их по собственной инициативе стянулась к монахолюбивому КПлю, а часть пристала в качестве свиты к 8-ми изгнанным епископам, вызванным теперь Юстинианом в столицу для уговоров. В таком порядке этих так наз. "месопотамцев" собралось в КПль целых полтысячи. И уже совсем не случайно, а планомерно, это множество нашло себе гостеприимный приют рядом с императорским Дворцом, в так называемых Палатах Гормизды. Августейшая покровительница не желала делать вызова общественному мнению. Монофиситствующим гостям запрещено было свободно бродит по городу, но внутри Дворца они получили полную свободу священнослужения и уставной жизни. Распространялась молва об их аскетических подвигах, а царица внимательно выслушивала их духовнические советы. В такой, полной двусмысленности атмосфере, утвердившийся на троне Юстиниан безотлагательно приступать к опытам своей унионистской, в церковных и политических целях, программы. Он организовал во дворце Гормизды серию очень обходительных и ласковых по отношению к еретикам богословских диспутов с ними. Но общий результат их был количественно ничтожен, ибо массы не тронулись. Однако Юстиниан, как юрист и истый государственник, был носителем остро сознаваемой ответственности за судьбы Ромейской империи и Вселенской церкви. Он искренно сознавал себя обязанным по долгу православного василевса искать все новых и новых компромиссов с анти-халкидонским богословием.
   Уже задолго до Юстиниана византийское правительство признавало свое бессилие удерживать в строгом бескомпромиссном православии обширные тогда восточные патриархаты -- Александрийский, Иерусалимский, Антиохийский. Теперь под углом зрения Феодоры и Юстиниана верховная власть империи обязана была идти на максимальные соглашения. По пословице "желание есть отец мысли", и в своем искреннем богословском мышлении Юстиниан сам стал на покатую плоскость -- вплоть до своего предсмертного соблазна на крайнюю форму монофиситства. В течение двух десятилетий царская чета упорно и небезуспешно занималась вмешательством в местную борьбу церковных партий и проведением на кафедры патриархов угодных ей возглавителей из умеренно монофиситствующих богословов. И, хотя правительство официально запрещало создание и размножение монофиситского епископата, но его двусмысленная, компромиссная политика не только не помешала иерархической организации монофиситства подпольными и нелегальными путями, но, при прямом содействии Феодоры, искусственно размножила монофиситские хиротонии и прямо создала и укрепила историческое существование монофиситских церквей вплоть до наших дней.
   В 535 г. Феодора провела в патриархии КПля еп. Трапезундского Анфима, искреннего аскета, но столь же искреннего и монофисита умеренного толка, идеологом которого был Севир, очень умный богослов, нелегальный "патриарх Антиохийский". Он даже осмелился приехать в столицу по вызову Анфима. У Феодоры и Юстиниана опять оживились надежды на привлечение в лоно государственной церкви монофиситствующих низов. Но православные иерархи под водительством действительного Антиохийского патриарха Ефрема, обратились с призывом к римскому папе Агапиту -- произвести необходимую "чистку" на верхах столичной церковной политики. Верные Риму в борьбе с ересями КПльские монахи-"акимиты" (орден "неусыпающих"), в союзе 67 КПльских монастырей и многих сиро- палестинских, подали папе коллективное ходатайство -- выгнать монофистский штаб из столицы. Навстречу этому вызову папы, пришла и политическая необходимость. Агапита побудил ехать к Юстиниану для мирного соглашения теснимый византийскими войсками готский король Теодат, в ту пору еще владевший Римом.
   Приезд папы временно сорвал успехи монофиситствующей интриги. Еретичествующий, но честный патр. Анфим, не вступая в общение с папой, сам покинул свое место, и папа Агапит сам посвятил на патриаршество строгого халкидонца Мину. Хотя папа и умер скоропостижно в КПле, но собор утвердил его решение в присутствии представителей папы: 6 итальянских епископов и 5 римских диаконов, в числе коих были и будущие папы: Вигилий и Пелагий.
   Огорченная Феодора решила теперь сделать "подбор" и в замещении патриарха 1-го Рима с тем, чтобы гарантированно проводить свою про-монофиситскую линию. Задача очень смелая, но при абсолютной монархической власти оказавшаяся не столь фантастической, хотя политическое обладание Римом все время захватывалось у Византии готами. В данный момент у Феодоры был свой кандидат на папство: апокрисиарий Вигилий.
   Вигилий происходил из аристократической римской фамилии. Рукоположен в диаконы папой Бонифацием IV, по смерти которого (532 г.) стремился стать его преемником через протекцию готского правительства. Но, с переходом в 536 г. Рима в руки Византийского Двора, Вигилий естественно перенес свои расчеты на протекцию КПля. В 533 г. он приезжает туда апокрисиарием от Рима. Когда в 536 г. в КПль прибыл папа Агапит, Вигилий уже снискал благоволение Феодоры. A Феодора поставила ставку на него: как на будущего папу, который согласится на смягченное толкование формул Халкидона с прибавкой повторных анафем на несториан в угоду массам Востока. Когда Агапит скончался в КПле (536 г.), Вигилий с его телом поспешил вернуться в Рим в расчете пройти теперь же на выборах в преемники Агапиту. Но... опоздал, был уже избран Сильверий, оказавший Велизарию прямую услугу при захвате Рима из рук Теодата Готского. Однако пришел приказ из КПля -- обвинить в политической измене Сильверия, убрать его и заменить Вигилием. Тогда Велизарий и особенно жена его Антонина цинично провели искусственный клеветнический процесс против Сильверия, и он был удален в ссылку, а на его место поставлен Вигилий. Ценой этой неправды Вигилий стал папой. Но на нем повисли тяжелые обязательства пред Феодорой, а потом и пред Юстинианом. Дорогая расплата за карьеру стала завязкой не только личной драмы Вигилия, но и болезненной драмы всего V Вселенскаго Собора.

* * *

   В эту драму внешне вплетается эпизод борьбы Юстиниана с монахами оригенистами и оригенизмом. Повествование об этой борьбе не входит в задачу настоящей речи. Но упоминание о ней неизбежно в двух пунктах. Пункт важнейший состоит в том, что благодаря неточности учебников распространилось ошибочное мнение, будто Ориген и его учение анафематствованы V Вселенским Собором, чего на самом деле не было. Дело оригенистов разбиралось и осуждение Оригену вынесено местным КПльским собором, который предшествовал V Вселенскому Собору в том же 533 г. Положение было так остро, что Юстиниан после этого вынужден был разгромить палестинских оригенистов военно-полицейскими мерами. Пункт второй сводится к бытовому факту, что один из тайных вождей оригенизма, митрополит Кесарие-Кападокийский Феодор (Аскида) проживал длительно при дворе Юстиниана на положении придворного епископа и приближенного советника императора по делам церковным и богословским. Когда разгоралось с 539 г. дело об оригенизме палестинского монашества, Юстиниан увлекся этим вопросом, как богослов-любитель и к 545 г. сам написал против оригенизма остро-обвинительный трактат, закончив его 15-ю анафематизмами. Не мобилизуя пока никаких соборных органов церкви, Юстиниан с кесаро-папистической убежденностью сам берет на себя инициативу догматических суждений и приговоров, приглашая церковную соборность только присоединить свою подпись к оформленному уже решению автократора. Он издает свое догматическое суждение в форме эдикта (543 г.) и адресует его патриарху Мине с просьбой одобрить его через постоянный собор при патриархе, а затем потребовать от лица этой практически высшей инстанции церковной власти в патриархате от всех епископов и всех игуменов монастырей, чтобы они беспрекословно подписали царский эдикт. Такое же властное предложение отправлено и другим патриархам и папе Вигилию. И все на этот раз охотно, без борьбы подписали. Подписали его лукаво и цинично и Феодор (Аскида) и его единомышленник Дометиан Анкирский. Но задумали взять реванш обходным путем. Им -- оригенистам была ближе александрийская линия богословия и за ней монофиситская, чем линия римская, оправдывавшая школу антиохийскую. Надо было решительно осудить ее главарей, а не оправдывать их ,как это сделал Халкидонский собор по отношению к Феодориту (епископ 433--458 гг.) и Иве (епископ 435--456 гг.). Так. образом, оригенизм, по суду его вождей, родственен психологически и доктринально господствующему на Востоке александрийско-кирилловскому богословию с тенденцией к монофиситству. Следовательно -- в интересах оригенизма было -- дезавyировать, ослабить халкидонскую ортодоксию, ее римско-антиохийский "перегиб". Это было бы не только на пользу оригенизма, но это открывало бы путь к той главной цели, которой добивается император Юстиниан: воссоединить с имперской церковью монофиситский Восток. Для этого надо оторвать богословствующего императора от слепого угождения Риму. Хитрому Феодору Аскиде не составило большого труда повернуть на эти рельсы все мышление Юстиниана. Близость Феодора Аскиды ко Двору и хитроумное самоукрывательство через такое достижение блестяще оправдались. Юстиниан на этот путь охотно вступил. Его традиционное церковное ромофильство решительно разорвало с консервативным послушанием Риму и перешло на путь борьбы с папством за новый синтетический метод кафолического богословия, идущий искренно навстречу антиримским и антиантиохийским вкусам восточного большинства. В этом сказался верный инстинкт императорской власти в видах сохранении самого бытия единой империи. Ее реальная голова со столицей на Босфоре включила в свое самосознание религиозное сердце Востока с его расово-национальным тяготением к монофиситству. Пренебречь этим восточным тяготением к спиритуалистическому монизму в "Ромейской" империи, со времени Юстиниана ставшей Византийской, а не Римской, было уже невозможно. Но и пойти слепо на поводу у этого ориентального тяготения было бы тоже фатальной ошибкой, изменой кафолическому православию и окончательным отравлением монофиситской ересью. Вопрос встал о том -- быть или не быть православию на Востоке? Как глубокая органическая болезнь, как длительное искушение, он залег в недрах Византийской империи и восточной церкви надолго. Он потребовал для его изживания и преодоления целых трех столетия и в них -- трех вселенских соборов: V, VI и VII-го. Таким образом маленькая интрига маленького Феодора Аскиды попала в точку. Общий ход истории ей благоприятствовал. Юстиниан и Феодора -- умные и одаренные носители имперского и церковного, сознания все равно и без этой интриги в той или иной форме, на том или ином конкретном материале, должны были исполнить зов истории: -- для спасения единства империи и церкви утолить в какой-то мере жажду церковного Востока, а именно ослабить какими-либо компромиссами тяготившую Восток силу обязательности халкидонского богословия.
   Юстиниан в дворцовой библиотеке проводил немало времени в беседах с монофиситскими монахами, собранными Феодорой. В этойто обстановке Феодор Аскида и подкинул проект особого торжественного осуждения нескольких "глав" или главарей -- вождей антиохийской богословской школы за еретические уклоны их богословия. А главное -- осуждение этих трех главарей антиохийской школы, прощенных и пощаженных Халкидонским собором, было бы в глазах монофиситских масс самым бесспорным эмпирическим доказательством несторианства Халкидона и оправданием их отделения от имперской кафолической церкви. Юстиниан загорелся мечтой через это разрешить казалось неразрешимую задачу: -- вернуть в лоно церкви (значит и империи) обширные территории инородческой Азии и Африки. Ухватилась за это и Феодора. Юстиниан решил и этот узел разрубить уже принятым им автократическим, антисоборным методом; императорским указом с последующими на нем подписями епископата. Так родился многоплачевный акт, положивший начала болезненному и длительному спору и не менее болезненному V Вселенскому Собору по вопросу
   

"О трех главах." (544 г.)

   Курьез истории в том, что этот знаменитый эдикт, из-за которого пролито столько чернил, пота, слез и крови (= жизней) человеческих, из-за которого раскалывались на столетия церкви, так и не сохранился до нашего времени полностью. Дошли до нас лишь отрывки на латинском языке в полемическом трактате против Юстинианова действа (Pro defensione trium capitulorum), вышедшем из-под пера Факунда, епископа Германского (Африка). Известно еще общее содержание эдикта из собственного письма Юстиниана к Африканскому епископу Понтиану.
   Вот три отрывка из Факунда:
   1) "Кто называет правильным нечестивое послание, приписываемое авторству Ивы (quae dicitur ab Iba esse facta), или кто поддерживает его, а не анафематствует, как дурно отзывающееся о Кирилле... и порицающее 12 глав Кирилла, нападающее на первый Ефесский собор" (т. е. 431 г.), а Нестория защищающее и Феодора Мопсуестийского похваляющее -- тот да будет анафема.
   2) Кто утверждает, что мы изрекли это с целью уничижения или устранения свв. отцов, бывших на Халкидонском Соборе, тот да будет анафема.
   3) Стоит только заглянуть в послание к Маре, чтобы увидеть, как оно все сплошь безбожно и нечестиво, почему восточная церковь и анафематствует Феодора".
   Благодаря совпадению числа этих трех пунктов -- анафематизмов (κεφάλαια -- "главы") с числом трех пререкаемых "главарей" антиохийской школы (т. е. Феодора, Ивы и Феодорита), термин "три главы" стал неточно и двусмысленно употребляться и в приложении к ним троим.
   Юстиниан, раз уже успешно вступивший на путь автократического декретирования по вопросам веры, и в данном случае не задумался потребовать бессоборных, индивидуальных подписей всего епископата. Патр. Мина не без колебаний подписал декрет с условием взять подпись обратно, если папа римский не даст своей подписи. Диакону Стефану, новому апокрисиарию римскому (Пелагий уже уехал в Рим), епископы "синодос -- эндимуса" жаловались, что вслед за Миной они "вынуждены" подписаться. Стефан уперся и порвал сношения со всеми подписавшимися, начиная с Мины. Протестовали сначала и Ефрем Антиохийский и Зоил Александрийский, но под угрозой низложения сдались и подписали, правда обусловив окончательную действительность подписи согласием на то же и римского папы. Петр Иерусалимский сначала объявил акт Юстиниана противным Халкидонскому собору, но, вызванный в КПль и после уговоров Феодоры и Ф. Аскиды, сдался и подписал. Также нехотя и по примеру старейших подписывались и провинциальные епископы. Все ждали, как отнесется к императорскому декрету Вигилий Римский, ставленник Юстиниана и Феодоры и потому морально несвободный. Вигилий поначалу не смел и подумать пойти против византийского Двора. Но пока он медлил, весь Запад единодушно восстал. Датий Миланский, оказавшийся в момент издания эдикта в столице, немедленно отправился в Италию подымать протест. В КПле остался единомысленный с ним молодой и литературный еп. Германский Факунд, подробно изложивший вскоре всю аргументацию западной церковной мысли, отвергавшей в корне затею Юстиниана. [Это знаменитые "Libri XIII pro defensionie trium capitum (предмет магистерской диссертации проф. А. П. Доброклонского) ]. В самом КПле агитировали диаконы Пелагий и Анатолий. Они осведомили владевшего пером диакона Карфагенской церкви Фульгенция Ферранда, чтобы он протестовал от лица всей Африки. И тот начал писать свой протестующий трактат для соборного оформления голоса африканского епископата. Трактат известен под именем "Письма в Рим". Юстиниан с Феодорой решили извлечь из римской среды Вигилия и привезти в КПль. Благовидным предлогом была ненадежность сидения папы в Риме. Остготский король Тотила почти осаждал Рим. Защитная армия сконцентрировалась в заречной части города (ныне Trastevere). Папа был там в церкви св. Цецилии. Секретарь императора Анфим явился с приказом эвакуировать папу в Сицилию, в Сиракузы. Вигилий был погружен на барку, которая по Тибру доставила его в Остию, а там папу пересадили на морской корабль, идущий в Сиракузы. Сицилийское пребывание Вигилия было местом свободного воздействия на него всего западного церковного мнения. Сюда прибыл Датий Миланский для открытия глаз папе на опасность подрыва авторитета Халкидонского Собора, заложенную в Юстиниановом ультиматуме. В Сиракузы доставлено из Карфагена и соборное отрицание африканцев, опирающееся на доклад Фульганция Ферранда. В середине лета 546 г. прибыли и посланцы от Зоила Александрийского, готового взять назад свою вынужденную подпись под императорским декретом. Осенью 546 г. Вигилия доставили в Византию, выгрузили в Патрасе и через Иллирик повезли сухим путем. Встречаясь и здесь с протестами против злополучного эдикта, Вигилий утвердился в своем реш