Карташев Антон Владимирович
1500-летняя годовщина IV вселенского собора

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

1500-летняя годовщина IV вселенского собора

Речь, сказанная на торжественном собрании Св. Сергиевской Духовной Академии, 4 ноября 1951 г.

   Только специально учившиеся в богословских школах привыкли что-то знать о IV Вселенском Соборе, которому в этом году и в эти дни исполняется 1500-летний юбилей. Он заседал в Халкидоне в 451 году от 8 октября по 1 ноября, конечно по старому стилю. Для людей светской культуры и для рядовых мирян это событие почти неведомое, за полторы тысячи лет хорошо забытое. Между тем, оно до сих пор лежит твердым основанием правильного православного учения веры всей вселенской церкви. Вселенской -- в буквальном смысле современной нам всемирности. Сюда включаются и восточная и западная церковь: -- и римо-католичество, и протестантство. Не примкнули к этому подавляющему большинству церквей лишь остатки древних монофизитов, как армяне-григориане, копты, эфиопы, часть сирийцев и несторианская ветвь сиро-халдеев. В результате европейской реформации XVI столетия отделились от указанного догматического единомыслия всего христианства только незначительные фракции социниан, унитариев и других крайне рационалистических сект.
   Что же именно уяснил для вселенского христианства Халкидон? Что формулировал, чем залил пожар ересей, чем послужил церковному умиротворенно, к чему свелось его догматическое достижение, вселенское непреходящее значение?
   Обстоятельная история Халкидонского Собора сама собой пролила бы свет на эти вопросы. Но рамки краткой речи побуждают ограничиться ссылкой лишь на самые общие очертания великого исторического события. Особенно хотелось бы приблизить знаменитое халкидонское соборное определение к нашему современному умонастроению, к нашим живым христианским запросам веры и морали, осознанным или только еще осознаваемым.
   Догматы вечны и неисчерпаемы. Этапы их раскрытия в сознании и истории церкви, определения, "оросы" вселенских соборов не есть могильные плиты, приваленные к дверям запечатанного гроба навеки закристаллизованной и окаменелой истины. Наоборот, это верстовые столпы, на которых начертаны руководящие безошибочные указания, куда и как уверенно и безопасно должна идти живая христианская
   мысль, индивидуальная и соборная, в ее неудержимых и безопредельных поисках ответов на теоретически-богословские и прикладные жизненно-практические вопросы.
   История церкви, как и предшествующая ей библейская история, есть развертывание ступеней все нараставшего откровения Божия в судьбах земного человечества и еще точнее -- в судьбах некоторых его частей, т. е. отдельных народов. При взгляде на эти народы очами веры, они предстают пред нами, как избранные сосуды и органы откровения. Таким провиденциальным предызбранием эти народы, со свойственными им качествами и их культурами, нимало не стеснялись в их естественном свободном развитии, в их увлечениях, крайностях, страстях, ошибках, грехопадениях и восстаниях. История избранных народов не останавливается в ее натуральном движении, не коченеет и не мертвеет, подобно механическому инструменту в руках Провидения. Божественное откровение не нуждается в упразднении свободы. Естественная эволюция данных народов служила лишь наиболее целесообразным фоном и средой, на которых перст Провидения начертывал потребные в домостроительстве спасения мира письмена. "Многочастне и многообрзне древле Бог глаголал вопророках" (Евр. I, 1), моментами выправляя ход событий вторжениями в него чудесных воздействий свыше, "чудотворяй иногда".
   Священная библейская и церковная история могли быть в конкретных формах и иными, при всей их неизменности по существу. Это -- царство свободы, а не физической, мертвящей необходимости, фатального предопределения. Мыслимость и других вариантов истории церкви блестяще иллюстрируется различиями вселенской церковной эволюции в рамках единой античной "вселенной οἰκουμένη", с различиями переживаний вопросов догмы и благочестия в латинской и эллинской ее половинах, приведших в конце концов к роковому распаду церкви на две, врознь разошедшихся ветви.
   Метафизическая эллинская мысль не могла удержать себя от утонченных спекуляций, заданных ей христианским откровением: о Св. Троице и Боговоплощении. Западная, латинская половина церкви лишь поневоле вовлекалась Востоком в эти спекуляции, к которым сама была неспособна. По своей же инициативе она богословствовала о других вопросах, о вопросах морально-практических: интересовалась сочетанием свободы человека с благодатными силами, подаваемыми свыше в акте спасения. Та же тайна спасения, та же сотериология интересовала две культуры с разных сторон и по-разному. Если Восток увлекала сторона теологическая, то Запад -- антропологическая. На Востоке были свои уклонения от нормы ортодоксии, свои ереси, на Западе -- свои.
   Самая форма разрешения спорных вопросов и умиротворения взволнованной церкви путем так называемых вселенских соборов была не теоретически, не предумышленно, а эмпирически нащупана по поводу особо широких и особо острых потрясений в толще именно восточной половины церкви. В западной половине, благодаря централизующему авторитету римской кафедры, нужды в соборах вселенских не чувствовалось. Организованные императорами, по сговору с
   восточным епископатом, вселенские соборы неохотно посещались западными представителями. Сами папы даже не удостаивали их личным присутствием. Еретические треволнения Востока психологически казались на Западе чем-то досадным, чуждым и болезненным, без чего можно бы, как и без вселенских соборов, спокойно обойтись.
   Словом, будь Римская Империя монотонно латинской, или эллинской по расе, языку и культуре, лик истории церкви был бы один. Теперь, в фактической данности, он другой, раздвоенный. Но эта данность не абсолютная, а относительная, зависящая от переменных условий исторической почвы, среды и обстановки, в которых протекала жизнь церкви. Состарились, ослабели, умерли очаги древних культур, римской и греческой, отпали и свойственные им постановки вероучительных и моральных вопросов. У новых христианских народов сложилась своя расовая, культурная и религиозная ментальность, на почве которой пробудились в сознании новые вопросы, а старые, так тяжко волновавшие древнюю церковь, заснули, потеряли интерес, или ожили в сознании европейских христиан в неузнаваемо новой форме.
   И вот теперь, по поводу полуторатысячного юбилея Халкидона, небезынтересно осмыслить наше живое отношение к его знаменитому, блестящему оросу, в котором взаимоотношение двух природ во Христе, Божественной и человеческой, выражено четырьмя отрицательными наречиями: "неслитно, непревращенно, неразделимо, неразлучимо". Как в математической формуле для непосвященного тут не сказано ничего ясного. Но посвященные видят тут истинное чудо богословской премудрости, золотой ключ к сокровищнице тайн "богоразумия".

* * *

   Как же церковь обрела этот ключ? Вот краткая схема событий. Метафизический эллинский гений с диалектической последовательностью стучался в двери тайн христианского откровения. Убедившись в IV веке, в муках никейских и посленикейских чуть не столетних исканий, что Христос есть Истинный Бот, "Един сый Святыя Троицы", неугомонная греческая мысль заболела в V веке до высочайшего воспаления дальнейшей думой о том: как же это не тварное, не конечное существо (как мы поем теперь, "ни ходатай, ни ангел, но Сам Господи воплощься"), стало "плотью", т. е. человеком? Единосущный Отцу и Духу стал одно с иносущной Богу, с тварной, конечной и смертной человеческой природой?
   1) Может быть произошло только мнимое соединение, только извне кажущееся таковым? На самом же деле это только тесное сближение, подлеположение двух цельных, параллельно живущих, лишь нравственно объединенных, в свободном согласии функционирующих, двух полных разносущных лиц: Бога и человека, с двумя умами (логосами), с двумя волями, мы сказали бы, с двумя рядом сосуществующими самосознаниями?
   На такие рельсы встала антиохийская богословская школа и докатилась на них до ереси несторианства.
   2) Или, может быть, Христос должен мыслиться, как сτрого единое полное лице? Но полнота Его составлена из соответствующих частей разносущных природ, божеской и человеческой, сложенных каждая на своем месте по плану единого составного лица? Значит, полнота единого лица достигнута путем неполноты каждой из двух природ. Во Христе не весь Бог и не весь человек, "а только части той и другой природы. На путь такой логики встал великий умник, Аполлинарий еп. Лаодикийский, создавший этим ересь аполлинарианства.
   3) А может быть единство лица во Христе достигнуто без дробления на части вошедших в состав Его природ? Та и другая взяты, каждая во всей ее полноте, но лишь в процессе их объединения произошло неизбежное исчезновение слабейшей природы в бесконечно сильнейшей. Человеческая природа поглощена, преображена божественной до полной ее экзистенциальной иллюзорности. Осталась лишь ее зримая плотскими очами тень земного человека, без сущностной его реальности?
   Эта последняя комбинация богословской мысли соблазнила не только александрийскую, характерно эллинскую богословскую школу, уничижительно, меонически трактовавшую материю, но и миллионные массы инородческого для греко-римской империи, африканского (копты, эфиопы) и азийского (армяне, сирийцы) населения, расово-склонные к дуалистической вражде к материальному миру. Ультра-аскетическое (до грани дуализма) благочестие Востока и племенной антиримский национализм -- эти две стихии подсознательно соединились в единый дух самого широкого и живучего из еретических движений древности, именно движения монофизитского.
   К моменту Халкидонского собора (451 г.) уже выступили на сцену истории все три указанные толкования христологического догмата. И над первыми двумя уже был произнесен обвинительный приговор церкви, как над ересями. Но опыт даже верховно-авторитетного суда над ересями через вероопределения и I, II и III Вселенских Соборов показал, что прямого, непосредственно успокаивающего воздействия на церковь эти вселенские вердикты не оказывали. Нужны были еще и репрессии государства, и всеисцеляющее время, и дополнительные объяснения между спорившими богословскими партиями. Так I Никейского Собора (325 г.) в течение более полустолетия не принимала почти вся восточная церковь. Приняла, его окончательно лишь под давлением императора Феодосия I на собранном по его приказу II Вселенском Соборе 380--81 г. в КПле. Созванный в 431 г. в Ефесе волей Имп. Феодосия II третий вселенский собор кончился неудачей и был формально закрыт той же императорской властью. Лишь через 2 года (в 433 г.) она добилась догматического соглашения споривших богословских партий. Богословские чаши весов до времени удерживали в равновесии два фактора: государственная власть, заинтересованная в сохранении единства империи, и римская церковь, внутренне чуждая всем крайностям интеллектуальных страстей Востока. Неограниченное доверие, оказанное папами св. Кириллу Александрийскому на III Вселенском Соборе в Ефесе в 431 г., повлекло
   за собой тот непредвиденный в Риме результат, что подняла дерзко голову страшная гидра низового, расового египетского монофизитства. Лично православный св. Кирилл столь же непредусмотрительно пригрел этого зверя своим терминологически неточным и соблазнительным богословствованием о μία φύσις θεου λόγου σεσαρκωμένη. Α маленький по уму и необузданно страстный его преемник по кафедре Диоскор уже впал в слепой демагогический раж. Вообразил себя догматическим диктатором над всей вселенской церковью, он оперся на придворную заговорщическую интригу архимандрита Евтиха (а не Евтихия), тайного вождя всего восточного монофизитства. Сила Евтиха была в том, что он был духовным отцом первого министра Хрисафия, временщика, фактически управлявшего империей от имени Феодосия II. Евтих запутал в свою интригу не только двор, но своими туманными уклончивыми письмами усыпил в первый момент внимание даже такого ясного богослова, каким был папа св. Лев I Великий. Устроенный по замыслу Евтиха вселенский собор в Ефесе в 449 г., под назначенным председательством неистового Диоскора, ошеломил и папу, и самый Двор скандальной насильнической процедурой. Папа заслуженно назвал собор Разбойническим. Монофизитство тут выявило свой "большевицкий" лик. И это послужило к расчистке атмосферы для созыва истинного IV Вселенского Собора в 451 г. в Халкидоне. Однако протест папы Льва против скандального собора 449 г. сначала был оставлен без внимания. Правительство Хрисафия личным письмом имп. Феодосия II ответило папе: напрасно он беспокоится; все обстоит благополучно; преступники наказаны, добродетель торжествует; Евтих оправдан; Флавиан и его единомышленники устранены1; на Востоке полный мир. Но это был момент правительственного террора, временно сдерживавшего негодование Запада и широких кругов Востока. Само правительство Хрисафия этим ускоряло свой кризис. Он вскрылся, как тольков 450 г. Феодосий II скоропостижно скончался, упав с лошади во время охоты. Произошел тихий дворцовый переворот.
   При бездетности Феодосия II, императорской властью облекалась сестра его, девица Пульхерия, приверженка Флавиана и папы Льва. Ради укрепления власти, Пульхерия, оставаясь старой девой (ей было 52 г.), вступила в формальный брак с 58-летним сенатором Маркианом и короновала его. До сих пор это была церемония старо-языческая. Пульхерия первая побудила нового КПльского архиеп. Анатолия составить и выполнить чин церковный. Археологи думают, чтопо этому случаю впервые введен был, кроме возложения диадемы, и библейский ритуал помазания. Хрисафий был казнен. Евтих выслан из столицы. Наивный провинциал Диоскор не хотел верить, что дворцовая революция свергла и "его диктатуру. Как сочлен местного диэцезального управления Египтом, он дерзнул даже не признавать законности нового императора Маркиана. Но вскоре увидел свой промах. Еще вчера все и все ему покорялись -- и вдруг все уплыло из его рук. В 449 г., тотчас после Разбойничьего Собора и изгнания Флавиана, Диоскор прибыл в КПль и, как триумфатор, собственноручно поставил архиепископом столицы своего апокрисиария (т. е. резидента здесь от александрийской кафедры) Анатолия. Но Анатолий, как житель столицы, не был слеп. Он ясно видел безвозвратность переворота и, изменив Диоскору, поставил себя на службу новому курсу: -- ликвидации всей акции Евтиха-Диоскора и ориентации богословия на томос папы Льва, присланный в КПль еще до Разбойничьего Собора. Нарочитая делегация папы в лице двух епископов и двух пресвитеров требовала ради мира церковного подписи томоса папы. Анатолий первый подписал его. За ним бросились подписывать сотни епископов, жалуясь, что подписывались ранее под деяниями Диоскора по насилию. Подписал и ставленник Диоскора на Антиохийской кафедре -- Максим. Параллельно и в самый Рим сыпались покаянные письма епископов. Риму казалось, что все благополучно устраивается, что никакого более собора не нужно, раз подписались под посланием папы. Roma locuta, causa finila est. Не понимали, что у Востока иное умонастроение, что для умиротворения его мало авторитарных декретов. Нужно еще укрощение стихии встревоженного "общественного мнения" через процедуру соборных состязаний, через эту нелегкую дань партийным течениям в богословии. Соборы для Востока -- это громоотводы, паллиативы и лекарства от догматических лихорадок, разрежавшие на время остроту болезни и способствовавшие ее залечиванию в длительности времен.
   Не считаясь с мнением Рима (видели, что он в этих делах не судья), императорское правительство распорядилось для "оцерковления" одержанной им победы над Евтихом-Диоскором, насмешливо прозванным "фараоном", и над их "египетской инородческой" ересью монофизитством, собрать собор в Никее. Никея была оптимистическим мифом. Помнили только первую торжественную победу над страшной ересью силою церковно-государственного авторитета Вселенского Собора и забывали, какой ценой окупилась эта победа: ценой 60-летней арианской реакции в самом восточном епископате. Как бы то ни было, императорский указ от 17. V. 451 г. созывал вселенский собор на 1 сентября именно в Никею.
   Папа Лев покорился факту и назначил своими легатами двух епископов и двух пресвитеров. К ним присоединил и пятого, греческого епископа Юлиана с острова Кос, в качестве ценного эксперта и переводчика. Юлиан долго гостил в Риме, отлично знал настроения и дела Запада, как и своего Востока, и свободно владел двумя языками. В 449 г. на Разбойничьем соборе послы папы Льва без знания греческого языка оказались в довольно беспомощном положении. Для старшего из своих легатов Пасхазина, епископа Лилибейского (в Сицилии), папа Лев требовал председательского места, чтоканонически естественно для alter ego самого папы. Свыше 500 епископов к назначенному сроку были свезены на казенные средства в Никею. Кроме пяти легатов только еще два африканца представляли Запад. Вся остальная масса состояла из епископата восточного. И это типичная пропорция для всех вселенских соборов. "Не здоровые требуют врача, а болящие" (Мф. 9, 12). Вселенские соборы были лекарством против болевшего ересями Востока. У Запада в этот момент была своя очередная тревога. Шло нашествие Гуннов на Европу, и папа считал невозможным покинуть Рим в минуту опасности. Сам император Маркиан срочно должен был отправиться в поход на северные границы, чтобы загородить Гуннам вторжение в империю. Это косвенно способствовало завлечению Гуннов на глубокий Запад, где они в том же 451 г., когда собирался и IV Вселенский Собор, потерпели решительное поражение на Каталаунских полях, в нынешней Франции, около Шалон-сюр-Марн. Задержанный фронтовыми заботами, но поставивший себе задачей обязательно лично присутствовать на соборе, Маркиан приказал "подтянуть" собор, как можно ближе к своей столичной резиденции. Не столь далекая и Никея была заменена совсем близким столичным предместьем -- Халкидоном. Это -- нынешний Кадыкей против КПля, на азийском берегу Босфора. Там в огромной базилике мученицы Евфимии было удобное место для заседания большого собрания свыше 500 человек. ПравительствоМаркиана, наученное горьким опытом двух предшествующих, анархически протекших вселенских соборов (III Вселенского в Ефесе в 431 г. и Разбойнического там же в 449 г.), решило ответственность за внешний порядок взять в свои руки. Вся техника председательствования, представления голосов ораторам, голосований, сбора подписей и проч. вручена была президиальной комиссии из 18 человек старейших чиновников и сенаторов. Эти фактические председатели сели в голове собрания, задом к балюстраде, отделяющей алтарную абсиду. Перпендикулярно к их столу, следуя форме прямоугольника базилики, длинными рядами тянулись кресла и скамьи для членов собора, разделенные на правую и левую стороны, с свободным проходом посредине. Впервые установлено было такое распределение мест, ставшее потом традиционно-образцовым для будущих соборов и зафиксированное на иконах вселенских соборов. Властные председатели, соблюдая принцип иерархического старшинства, рассадили однако членов собора вместе с тем и по партийной принадлежности, предвосхищая до некоторой степени нынешние парламентские порядки. В голове правого ряда (πιο ориентации храма, и слева, если смотреть от лица сенаторского президиума) посажены были легаты римского папы, за ними рядом Анатолий КПий, согласно 3 канону II Вселенского Собора, за ним Максим Антиохийский, далее Фалассий еп. Кесарии Каппадокийской и Стефан Ефесский. Левый ряд (т. е. справа от председателей) возглавлялся многогрешным Александрийским папой -- Диоскором. Рядом -- его правая рука по проведению Разбойничьего собора, Ювеналий Иерусалимский. За ним заместитель Фессалоникского епископа. Далее, по принадлежности к этим диэцезам епископы Египта, Палестины и Иллирии. Собор открылся 8 октября.
   Каково было легатам папы увидеть против себя восседающим в виде полноправного члена собора, осужденного папой еретика! Разумеется, как только все расселись, церковный председатель собора, легат Пасхазин потребовал от царского президиума, чтобы прежде
   начала дела Диоскор был исключен из состава собора; иначе легаты Рима немедленно покидают собор. Президиум возражал: нельзя выгонять без суда; на то и собор, чтобы быть таким судом. Так как легаты мотивировали исключение Диоскора конкретным перечислением его вин, то президиум и уловил на этом легатов, заявив: формальный процесс судопроизводства открылся; сторона обвиняющая уже высказалась; теперь очередь за стороной обвиняемой; Диоскор потерял право сидеть на своем месте; место члена собора есть место судьи; а он сейчас обвиняемый; поэтому пусть пересядет насредину, на скамью подсудимых. Пришлось повиноваться. Собор был вправлен в правовые берега. Иначе, с уходом делегатов Рима, собор потерял бы свой авторитет вселенскости. Диоскор мог разнуздаться, и получился бы новый хаос, как на соборах 431 и 449 гг. От этой анархии и срыва собор был спасен барьером государственного контроля. Вот иллюстрация к одному из случаев сложного принципиального и тактического вопроса о взаимоотношениях церкви и государства, когда разумное и уместное вмешательство и давление государственной силы может спасать от анархии, т. е. от гибельной лжесвободы.
   Хорошо подготовленный прокурор по делу Диоскора также, не теряя времени, выступил на средину и занял прокурорскую скамью. Это был Евсевий еп. Дорилейский, епископ-юрист, прославленный обличитель еретиков: сначала Нестория, а затем Евтиха. В порядке изложения насилий Диоскора, Евсевий упомянул и о бывшем прямом запрещении главам антиохийского богословия -- Феодориту Киррскому и Иве Эдесскому являться на собор 449 г., на котором они заочно были извергнуты из сана. На это насилие они принесли апелляции папе Льву, и римским собором 445 г. были уже оправданы и de jure восстановлены. Оставалось провести это восстановление чрез настоящий вселенский собор. Теперь, как освобожденные от дворцового и Диоскорова террора, Феодорит и Ива, конечно, прибыли в Халкидон. Но ради юридической формы пока оставались за дверями заседания. При упоминании имени Феодорита, римские легаты сейчас же потребовали, чтобы он был введен, как нужный свидетель и член собора, уже оправданный папой. В сидящей налево части собора это вызвало первый взрыв негодования. Раздались выкрики: "Долой отсюда врага Божия, учителя Нестория!" Им справа отвечали: "Убийцы Флавиана, гнать их отсюда! Вон манихеев! Вон еретиков! Долой Диоскора убийцу!" Слева опять: "Он (т. е. Феодорит) анафематствювал Кирилла! Что же? Хотят теперь изгнать Кирилла?!" Председатели уняли бурю, не садя Феодорита, раньше формального оправдания, в ряды членов собора, а посадив насредине, как только свидетеля, рядом с прокурором Евсевием. Подобные краткие восклицания вводили в античное время в ритуал и деловых и праздничных собраний. Они записывались официальными писцами и входили в состав протоколов. Они играли роль нынешних парламентских групповых заявлений и резолюций.
   Очень долго, до позднего вечера читались протокольные записи Разбойничьего собора и ив связи с ним Флавиановского КПльского
   собора 448 г. Прокурор и члены президиума попутно допрашивали ныне присутствующих участников тех соборов. И тут, надо отдать справедливость Диоскору, он вел себя, как узкий фанатик, мужественно. Большинство же епископата малодушно его предавало, ссылаясь на террор Диоскора. "Ах бедненькие! Они боялись!" -- издевался над ними Диоскор. "Это христиане-то боялись! О, святые мученики, так ли вы поступали?!" Когда упрекали Диоскора в личном пристрастии к Евтиху, он искренно возражал, что у него нет тут ничего личного: "если Евтих мудрствует противно догматам церкви, то он достоин не только наказания, но и огня. О вере кафолической я пекусь, а не о каком-то человеке. Мой ум направлен на божественное, не взираю я на лица и ни о чем не забочусь, кроме души моей и правой веры".
   Когда среди различных материалов прочитано было примирительное послание св. Кирилла к Иоанну Антиохийскому 433 г. и вероизложение Флавиана 449 г. -- это вызвало решающую манифестацию среди членов собора: "Слава Кириллу -- мы так же веруем!" Восточные (т. е. Антиохийцы) поясняли: "Флавиан сам так же веровал, за что же он был осужден!? Так верует и Лев, и Анатолий, и императрица, и мы все так же веруем!" Светские председатели собора, желая уловить и закрепить момент единодушия, предложили проголосовать индивидуально этот тезис о согласии между Кириллом и Флавианом. Церковный председатель, еп. Пасхазин принял это предложение и сам первый дал пример открытого голосования в положительном смысле. Пример был заразителен. Так же начали голосовать многие, в том числе и Фалассий Кесарие-Каппадокийский, один из вице-председателей Диоскорова собора 449 г. Другой вице-председатель -- Ювеналий Иерусалимский, видя старую игру бесповоротно проигранной, встал и не только заявил о своем согласии с таким голосованием, но, как у нас на примитивной сельской сходке, перешел с левой половины скамей ("диоскоровой") и сел на правую ("римскую"). Повинуясь своему главе, то же сделали и все Палестинские епископы. Иллирийцы поступили так же. Из них один только Аттик Никопольский уклонился от голосования, поспешно уйдя из церкви под предлогом будто бы острого заболевания. Даже из свиты Диоскора четыре подчиненных ему египетских епископа решились на такую же демонстрацию.
   Заседание кончилось уже при свечах. Светские председатели все-таки сформулировали выводы, которые предстоит оформить следующему заседанию, а именно: а) что на соборе 449 г. епископы не были свободны в выражении своих мнений и б) что ответственные за это насилие председатели собора должны быть низложены. Расходясь, члены собора пропели Трисагион-Трисвятое: "Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас!" Это первое историческое свидетельство о начавшемся с той поры частом исполнении Трисвятого.
   Через два дня, 10 октября собрали второе заседание, но в него уже не были приглашены лица, объявленные в конце прошлого заседания виновными и подлежащими осуждению: Диоскор, вице-председатели по собору 449 г. -- Ювеналий Иерусалимский (не помогла ему его демонстрация), Фалассий Кесарие-Каппадокийский, Стефан Ефесский, Василий Селевкийский. Отсутствовала и вся группа египетских епископов, видимо по приказу Диоскора. Дезавуировались только вожди, а ведомая ими безликая масса епископов щадилась и оставлялась членами собора. И хотя часть ее в прошлом заседании, вслед заглаварями, и пересаживалась слева направо, но не лишена была и теперь ни свободы, ни возможности по-прежнему ревновать о монофизитствующем богословии, почитая его Кирилловым. Она бурлила и боролась за него то узаконенными выкриками, то глухим сопротивлением голосовок.
   Государственные председатели, считая атмосферу достаточно подготовленной и переживаниями заседания 10 октября, и произведенной "чисткой", предложили собору от имени императора перейти к обсуждению спорного догматического вопроса и к вынесению новой его формулировки, могущей всех согласить и успокоить. Первые воспротивлись этому римские легаты. Они просто понять не могли: как и для чего, после заслушания и принятия томоса папы Льва, т. е. после того, как Roma locuta est, снова начинать повторять ненужные зады? И тогда, как и теперь, Рим не понимал значения соборов иначе, как только в качестве торжественных присоединений к уже высказанному папскому голосу. Легаты имели прямую инструкцию не допускать догматических дискуссий. В данном случае и греческое большинство собора боялось богословских споров, подрывавших надежду на сколько-нибудь мирный результат собора. Боялись самих себя, зная глубину и остроту разделявших их эмоций благочестия, не говоря уже о теоретической головоломности, для многих из них непосильной. Современный нам римо-католический историк G. Bardy и предложение легатов и совпадавшее с ним настроение восточных квалифицирует, как "мудрое" (cet avis qui était sage)2. Суждение о мудрости спорное, субъективное. Может быть, это и вправду было "bon pour l᾽Occident", но не для Востока, где меры механического затыкания фонтана богословствования вели только к затяжке болезни. После Никеи ряд соборов поместных и вселенских, как то наивно и безуспешно заклинал -- не составлять новых формул веры, кроме единой Никейской, якобы достаточной на все случаи. Разумеется, безуспешно. Пока не изживалась повышенная температура очередной догматической лихорадки, заклинания оказывались безуспешными. Так и здесь, мало было "мудрости", т. е. дальновидности у простодушных римских легатов. Дальновиднее, ergo "мудрее", оказалось желание правительства получить от собора новую согласительную формулу. Из-за чегоже было "огород городить", собирать со всех концов "вселенной" (империи), свозить и содержать на казенный счет эту полутысячу предстоятелей церквей, если можно было бы получить тот же результат путем рассылки через курьеров письма папы к Флавиану, этого знаменитого томоса, и получить под ним формальное большинство голосов -- подписей? Два "неуправляемых" собора в Ефесе 431 и 449 г. оказались неспособными вынести формулы вероисповеданий. После горького опыта теперь решено было собором "управлять" (как ныне "есть "управляемые демократии"), т. е. побудить его издать вероопределение. Епископы ссылались на формальное запрещение III Вселенским Ефесским собором 431 г. -- составлять какой-либо иной символ веры, кроме Никейского. Председатели уловили на этом членов собора. Они предложили им перечитать символ и будто бы полностью изъясняющие его громкие догматические документы последнего времени, чтобы убедиться, что ответа нанововозникшие вопросы в них нет. А члены собора рады были просто отсрочке и проволочке. После Никейского символа был прочитан и КПльский. Тут впервые на сцене официальной истории появляется пред нами наш "Никео-Цареградский" символ, по всем признакам сложившийся к концу арианских споров и известный уже членам II Вселенского Собора (380 г.), что с точностью установить нельзя, ибо протоколов I и II Вселенских соборов не существует. Теперь еще прочитаны были: а) письмо Кирилла к Несторию (Καταφλιαρούσιν), б) к Иоанну Антиохийскому (Εὐφραινέστωσαν;) в) томос папы Льва и справочн