# Народность во внешней политике Москвы

Евгений Петрович Карнович

## Народность во внѣшней политикѣ Москвы.


(Окончаніе).


VI.


Теперь слѣдуетъ перейти къ такому политическому вопросу, который народники наши считаютъ историческою задачею Россіи, будто бы истекающею изъ самаго призванія русскаго народа и согласною съ его духомъ и стремленіемъ. Само собою разумѣется, хотя бы и слишкомъ слабое народное сознаніе подобной задачи должно было лежать болѣе или менѣе замѣтно въ нравственныхъ качествахъ и понятіяхъ народа, и притомъ такихъ качествахъ, которыя проявились въ немъ, когда онъ развивался самобытно, внѣ постороннихъ на него вліяній. Такою порою должна считаться та пора, когда онъ жилъ еще у себя "дома", думая и чувствуя чисто по-русски, безъ навѣянныхъ на него изъ-чужа и несвойственныхъ ему самому воззрѣній.

Такимъ международнымъ вопросомъ является вопросъ о нашемъ попеченіи и о нашихъ заботахъ относительно славянства. Съ особенною горячностью радѣютъ о немъ теперь тѣ изъ нашихъ народниковъ, которые внушаютъ намъ возвратиться въ Москву и воспріять тамъ "баню пакибытія". Дѣло въ томъ однако, что при воспріятіи такой бани они совершенно потеряютъ нить славянскаго вопроса и окажутся на мели безъ всякихъ преданій въ пользу того дѣла, которому такъ усердствуютъ. Да и кромѣ того имъ придется не по вкусу, когда они паки должны будутъ прислушиваться къ голосу, доносившемуся въ Москву, въ былое время, съ ненавистнаго имъ запада.

Мысль о государственномъ или, говоря точнѣе, о "вотчинномъ" объединеніи была постоянно присуща Москвѣ, и въ этомъ направленіи политика ея велась настойчиво и неуклонно. Мы видѣли также, что Москва считала себя защитницею православія. Но понятіе о политическо-племенномъ родствѣ, а тѣмъ болѣе мысль объ общемъ сліяніи славянства, но имя такого родства, была ей совершенно чужда. Государямъ московскимъ не было рѣшительно никакого дѣла ни до турецкихъ, ни до австрійскихъ славянъ, такъ какъ они не входили никогда въ составъ прародительской ихъ вотчины. Что же касается единства вѣры, то и это сознаніе не проявлялось на дѣлѣ въ отношенія славянства. Такому равнодушію, независимо отъ несуществованія "національной идеи", содѣйствовали и другія обстоятельства

Во время существованія московскаго государства, притѣсивтелями христіанства считались въ Европѣ турки, какъ послѣдователи Магомета. Но въ мусульманахъ сама Москва не могла видѣть притѣснителей христіанской церкви, такъ какъ татары, послѣ перехода въ магометанство, отличались вѣротерпимостію до такой степени, что даже православное русское духовенство.-въ тѣхъ случаяхъ, когда мірская власть хотѣла посягнуть на его достояніе,-- ссылалось на ханскіе ярлыки, какъ на основу своихъ правъ, заявляя, что такъ не дѣйствовали ордынскіе цари. Кромѣ того, Москва сама по себѣ оказывала татарамъ, послѣдователямъ магометанства, не только вѣротерпимость, но даже я особый почетъ. Въ средѣ московскихъ православныхъ людей того времени не только не проявлялось никакой ненависти противъ господства магометанъ надъ христіанами внѣ предѣловъ Руси, но даже, наоборотъ, слышались похвалы ихъ власти. Такъ, въ разсказѣ, приписываемомъ Пересвѣтову, одобряются распоряженія султана Магомета II. Пересвѣтовъ говоритъ, что Богъ прогнѣвался на императора Константина Палеолога, его вельможъ и на все его царство, за то, что они гнушались правдою, что въ томъ царствѣ, гдѣ люди порабощены, они не бываютъ храбры, и что "еслибы къ истинной русской вѣрѣ къ (обычаямъ) турецкая правда была, то съ русскими людьми ангелы бы бесѣдовали".

Позднѣе, въ XVII столѣтіи, справщики нашихъ богослужебныхъ книгъ тоже съ похвалою отзывались о владычествѣ турокъ надъ христіанами, заявляя въ предисловіи къ этимъ книгамъ, изданнымъ въ Москвѣ, что турки никакого притѣсненія христіанамъ не дѣлаютъ, ничѣмъ не нарушаютъ ихъ вѣры и довольствуются полученіемъ съ нихъ самой легкой дани. Темный же людъ московскій, конечно, не вѣдалъ ничего о положеніи христіанъ подъ игомъ турокъ, и еслибы мы вернулись теперь "домой" въ Москву, въ лоно нашей самобытности, и начали бы развивать ее съ того, на чемъ она пріостановилась, подавленная европеизмомъ, то не нашли бы тамъ никакихъ воздыхательныхъ ученій, внушавшихъ намъ заступничество за турецкихъ христіанъ и, въ частности, за православныхъ славянъ. Всѣ націи попечительные о нихъ помыслы возникли уже въ "петербургскій періодъ" и развивались сперва медленно, а потомъ съ особенною быстротою,-- въ послѣднее время, подъ вліяніемъ западнаго ученія о "принципѣ національности". Если же, переселившись опять въ Москву, отстранить это перешедшее къ намъ изъ-за чужаго рубежа ученіе и остаться при "самобытныхъ" началахъ московской внѣшней политики, то у насъ славянскій вопросъ упразднился бы самъ собою.

Непосредственныхъ столкновеній у Москвы съ Турціею не было, такъ какъ владѣнія ихъ раздѣлялись обширными степями, и Константинополь предъявлялъ къ Москвѣ неудовольствіе за набѣги донскихъ казаковъ, считавшихся подвластными Москвѣ, а. она, въ свою очередь, дѣлала то же самое по поводу нападеній на русскіе предѣлы со стороны крымцевъ, подвластныхъ султану. Въ подобныхъ случаяхъ Москва поступала очень равнодушно. Она, какъ мы видѣли, отрекалась даже отъ православно-русскаго казачества, служившаго ей первымъ оплотомъ противъ невѣрныхъ. Очень понятно, что при такой политикѣ Москвы, даже въ отношеніи православныхъ единовѣрцевъ и самыхъ близкихъ ей единоплеменниковъ, нельзя отыскать въ ея дѣйствіяхъ какого либо стремленія къ защитѣ почти вовсе невѣдомыхъ ей славянъ.

Мало того, еслибы осуществился возникшій однажды въ Москвѣ замыселъ относительно участи славянства, подвластнаго въ ту пору туркамъ, то оно вышло бы изъ-подъ всякаго вліянія со стороны Россіи. Такъ, въ 1586 году, при предложеніи царя Ѳедора Ивановича въ короли польскіе и великіе князья литовскіе, бояре говорили полякамъ: "Молдавія, Валахія, Боснія и Сербія, что за турками, достались бы Польшѣ и Литвѣ, а что поближе къ Москвѣ,-- Крымъ, Азовъ и Каоа -- достались бы намъ". Такимъ образомъ мы видимъ, что за время московской политики составились два предположенія, совершенно противоРѣчившія нашимъ, такъ называемымъ нынѣ, "національнымъ интересамъ". Одно изъ этихъ предположеній клонилось къ тому, чтобъ утвердить въ Польшѣ и Западной Руси господство Австріи, а другое къ тому, чтобы усилить Польшу присоединеніемъ къ ней православныхъ придунайскихъ княжествъ, а также Босніи и Сербіи.

Мысль объ освобожденіи христіанъ отъ турецкаго ига не зарождалась самобытно въ Москвѣ, но заходила туда съ Запада, такъ какъ, вообще, освободительная политика не была въ духѣ Москвы. Въ виду этого, надобно воздать прежней Москвѣ по хвалу за ея политическую сметливость. Она не бралась за дѣло, которое ей было не подъ-стать, и не ставила себя въ ложное положеніе, очень хорошо понимая ту простую истину, что никто не можетъ дать того, чего не имѣетъ самъ. Затѣмъ, что касается шедшихъ съ Запада въ Москву внушеній объ освобожденіи христіанъ отъ ига турокъ, то папа Левъ X, указывая великому князю Василію Ш на возможность соединенія Литвы съ Польшею, добавлялъ, что если государь московскій захочетъ стоять за свою вотчину константинопольскую, то ему теперь для этого и дордга, и помощь готовы. Такое предложеніе не имѣло, однако, въ Москвѣ успѣха, такъ какъ, одновременно съ предложеніемъ Василію Ш получить его константинопольскую вотчину, шло предложеніе и о соединеніи церквей восточной съ западной. Но Москва твердо стояла за восточное православіе, и папскій посолъ получилъ отвѣтъ, что великій князь хочетъ крѣпко держать свой "греческій законъ". Кромѣ того, и завоеваніе Константинополя, какъ "вотчины" государей московскихъ, не сходилось съ тѣмъ воззрѣніемъ, какое относительно вотчиннаго права сложилось въ Москвѣ, которая не признавала такого права, по отношенію къ шведскому королевскому дому Ваза, на Литву и Польшу, ссылаясь на то, что сестра Сигизмунда II, Екатерина, мать Сигизмунда Ш, не могла быть въ государствѣ "отчичемъ". Москва не признавала возможности перехода государственно-вотчиннаго права по женскому колѣну, и такъ какъ государи московскіе происходили отъ дома Палеологовъ не по мужскому, а по женскому колѣну, чрезъ царевну Софью Ѳоминишну, то они, по тогдашнимъ понятіямъ, и не могли считать себя константинопольскими вотчинниками. Другое дѣло--Литва и Польша: тамъ, по ихъ доводамъ, царствовали Рюриковичи, въ лицѣ Ягеллоновъ, а потому, по пресѣченіи мужскаго колѣна этихъ послѣднихъ, къ государямъ московскимъ вполнѣ правильно должны были бы перейти вотчинныя права дома Ягеллоновъ-Рю-риковичей. Можно было, пожалуй, подкрѣпить вотчинное право царей московскихъ и на Константинополь тѣмъ, что они считали себя потомками Августа-Кесаря, "обладавшаго всею вселенною", а слѣдовательно и Царьградомъ, и что Рюрикъ, по доводамъ московскихъ бояръ, былъ въ четырнадцатомъ колѣнѣ потомкомъ такого всесвѣтнаго обладателя. По всей вѣроятности однако, доводы эти были слишкомъ шатки даже и въ глазахъ самой московской дипломатіи, такъ какъ, на основаніи ихъ, никакихъ вотчинныхъ правъ на Константинополь со стороны Москвы не предъявлялось, хотя упомянутымъ родословіемъ, по мнѣнію московскихъ толковниковъ, и подтверждались права государей московскихъ на царскій титулъ.

Предложенія союза объ освобожденіи христіанъ отъ турецкаго ига дѣлались въ Москвѣ и цесарскими послами. Въ 1571 году, когда Австрія хлопотала о предоставленіи польскаго престола эрцгерцогу Эрнсту, цесарскіе послы говорили Ивану IY: "все царство греческое будетъ уступлено твоему величеству и ваша пресвѣтлость будете провозглашены восточнымъ цесаремъ". Ему же Поссевинъ заявлялъ: "Если будешь съ папою, цесаремъ и со всѣми государями въ любви, будешь не только па прародительской вотчинѣ въ Кіевѣ, но и въ Царьградѣ будешь; папа, цесарь и всѣ государи о томъ будутъ стараться". Но въ Москвѣ уклонялись отъ такихъ предложеній подъ разными предлогами и поставляли на видъ, что такое освобожденіе есть общее дѣло всего христіанства, а не исключительно государства московскаго.

Ограничиваясь только обозрѣніемъ политики московской поры въ отношеніи славянства, мы, конечно, не находимъ нужнымъ сопоставлять ее съ современною политикою Россіи, обусловленною совершенно иными обстоятельствами и развившеюся не самостоятельно, но лишь примѣняемою къ обще-европейскимъ понятіямъ относительно народностей. Мы можемъ только сказать, что въ продолженіе упомянутой поры не встрѣчается никакихъ руководительныхъ по этому вопросу началъ, соотвѣтствующихъ потребностямъ настоящаго времени, и что, поэтому, тѣ славянофилы, которые являются вмѣстѣ съ тѣмъ и поборниками московской старины, должны были бы отказаться отъ своихъ хлопотъ по славянскому дѣлу, такъ какъ этого рода хлопоты не были намѣчены "домашнею" московскою политикою. Онѣ внушались намъ со стороны католическаго запада и народились у насъ только въ "петербургскій періодъ" русской исторіи. Московскіе же народники-славянофилы, чтобъ не впадать въ противорѣчіе съ самими собою, должны также признать правильность берлинскаго договора, такъ какъ онъ собственно осуществлялъ воззрѣніе Москвы на дѣло объ освобожденіи христіанъ отъ ига турокъ, признавая,-- какъ признавала и она въ свое время,-- что такое освобожденіе есть "общее дѣло всего христіанства", а не исключительно одного только государства московскаго. Если же Россія имѣетъ нынѣ за собою такое первенствующее право, то, безспорно, что она пріобрѣла его не сохраненіемъ началъ московской политики, но тѣмъ новымъ образомъ дѣйствій, какой она усвоила себѣ въ продолженіе "петербургскаго періода" своей исторіи.


VII.


Въ исторіи нашей политики московской поры заслуживаютъ, между прочимъ, вниманія и отношенія государства московскаго къ королевству шведскому. Отношенія эти были какъ бы унаслѣдованы Москвою отъ Новгорода, вслѣдствіе чего государи шведскіе не сносились даже непосредственно съ Москвою, но только съ намѣстниками новгородскими. Такой оскорбительный для королей шведскихъ способъ сношеній былъ одною изъ главныхъ причинъ постоянныхъ несогласій между Швеціею и Москвою. Вообще же государи московскіе оказывали пренебреженіе Швеціи, и въ этомъ случаѣ проявляли тщеславіе, быть можетъ, и лестное въ ту пору для народной нашей гордости. На требованіе шведовъ о прямыхъ сношеніяхъ съ Москвою, имъ оттуда отвѣчали, что новгородскіе пригороды -- Псковъ и Устюгъ -- каждый въ отдѣльности, больше Стекольной, т. е. Стокгольма. Къ этому добавлялось и крайне-династическое высокомѣріе съ московской стороны. Иванъ IV, поставляя на видъ, что онъ "исконный" государь, укорялъ представителей шведскаго королевскаго дома, что они "мужичьяго рода", что родоначальникъ ихъ Густавъ Ваза пришелъ въ Швецію недавно и что прежде "животиною торговалъ". Въ свою очередь и король шведскій Іоаннъ писалъ царю Ѳедору Ивановичу: "отецъ твой владѣлъ землею своею и подданными немилостиво, съ кровопролитіемъ, и сосѣдъ онъ былъ лихой". Впрочемъ, брань была въ ту пору въ большомъ употребленіи. Такъ, Стефанъ Баторій, въ перепискѣ своей съ Москвою, называлъ Ивана IV фараономъ московскимъ, исполненнымъ яда, человѣкомъ грубымъ и ничтожнымъ. До какой степени Москва въ лицѣ Ивана IV высокомѣрно относилась къ Швеціи, лучше всего видно изъ того, что государь московскій требовалъ отъ короля шведскаго, чтобъ этотъ послѣдній прислалъ свой титулъ и свой гербъ, для внесенія въ титулъ и въ гербъ царя московскаго, что съ внѣшней стороны было бы равносильно подданству Швеціи государю московскому.

Москвѣ, однако, суждено было извѣдать приниженіе передъ Швеціею, такъ какъ царь Василій Ивановичъ Шуйскій, послѣ долгихъ колебаній, вынужденъ былъ обратиться къ королю шведскому съ просьбою о присылкѣ вооруженной помощи не только противъ внѣшнихъ, но и внутреннихъ враговъ. Сверхъ того, въ смутное время, Новгородъ хотѣлъ отстать отъ Москвы и передаться на сторону Шведовъ. Новгородцы, избравъ царемъ королевича Филиппа, вспомнили свое старшинство передъ Москвою и заявляли, что и она должна будетъ признать избраннаго ими государя. Послѣ столбовскаго мира, множество русскихъ, до 50,000 человѣкъ, отошедшихъ къ Швеціи, пе желая оставаться подъ властію иновѣрнаго государя, перебѣжали въ московскіе предѣлы. Шведы требовали ихъ выдачи, но Москва, постоянно поборавшая православію, видѣла въ этомъ отдачу православныхъ христіанъ въ лютеранскую вѣру, и потому, не смотря на свои стѣсненныя денежныя обстоятельства, и избѣгая "задирать" шведовъ, выкупила русскихъ людей за 20,000 рублей и за отпускъ 11.000 четвертей хлѣба изъ псковскихъ житницъ. Здѣсь снова проявилась та религіозная черта, которою постоянно отличалась внѣшняя политика Москвы. Не смотря на такую общую черту, сотвѣтствовавшую, безъ всякаго сомнѣнія, духу и понятіямъ православнаго русскаго народа, внѣшняя политика Москвы поступалась иногда христіанскимъ религіознымъ началомъ въ силу особыхъ политическихъ соображеній и дѣлала это не только въ отношеніи католичества, но и защищаемаго ею православія. Такъ, Москва, для утвержденія своей государственности, наводила татаръ-магометанъ на Тверь и Рязань и на народоправства новгородское и хлыновское. Москва подбивала также татаръ-магометанъ къ опустошительнымъ нападеніямъ на литовско-русскія области, населенныя православными жителями -- на южную Русь. Великій князь московскій Иванъ III наводилъ своего союзника, крымскаго хана Менгли-Гирея, на подольскую землю и на "кіевскія мѣста". Вслѣдствіе этого произошелъ разгромъ Кіева -- "матери городовъ русскихъ" -- ханомъ Менгли -- Гиреемъ, который прислалъ, въ видѣ подарка, своему союзнику въ Москву захваченные въ разграбленномъ татарами кіевскомъ Софійскомъ соборѣ золотой дискосъ и такой же потиръ, что въ сущности было знакомъ торжества ислама надъ православіемъ.

Надобно впрочемъ сказать, что такія навожденія татаръ на польско-русскія области могли считаться возмездіемъ, потому что, въ свою очередь, и Польша старалась насылать татаръ на московскія владѣнія съ тою, однако, разницею, что въ подобныхъ случаяхъ поляки не предавали въ жертву татарамъ своихъ единовѣрцевъ-католиковъ, тогда какъ, вслѣдствіе происковъ московской политики, татары уводили въ "поганскую" неволю десятки и даже сотни тысячъ православнаго народа, населявшаго Волынь и Подолію. При такихъ условіяхъ Москва слишкомъ далеко отступала отъ тѣхъ началъ, которымъ неуклонно должна была бы слѣдовать ея истинно-народная политика.

Кромѣ того, въ отношеніяхъ Москвы къ Крыму прогладывали еще и такія особенности, которыя могутъ считаться оскорбительными для нашего "національнаго" достоинства. Не смотря на сверженіе ига татарскаго при Иванѣ III, Москва, при сынѣ его Василіи III, хотя и на очень короткое время, сдѣлалась въ 1526 году снова татарскою данницею, такъ какъ Василій III далъ крымскому хану Менгли-Гирею запись -- быть у него въ послушаніи и платить ему дань, и только побѣда, одержанная воеводою Хабаромъ Симскимъ надъ татарами, спасла Русь отъ этого наложеннаго на нее вновь позора. Но и послѣ этого Москва продолжала сохранять особенно почтительныя отношенія къ единственному, уцѣлѣвшему въ Крыму, татарскому ханству. Она смотрѣла на тамошнихъ хановъ, какъ на представителей царей ордынскихъ, господствовавшихъ нѣкогда надъ русскою землею, и долгое время, даже послѣ покоренія царствъ Казанскаго и Астраханскаго, государи московскіе не могли отстать отъ этой привычки, которая весьма замѣтно проявлялась во внѣшней политикѣ московской поры. Хотя еще Иванъ III требовалъ для себя равенства съ римско-нѣмецкимъ императоромъ,-- первенствовавшимъ, по тогдашнимъ европейскимъ понятіямъ, государемъ,-- а внукъ его такъ высокомѣрно относился къ королямъ шведскимъ и къ Стефану Баторію; но тѣмъ не менѣе какъ тотъ, такъ и другой продолжали въ грамотахъ своихъ "бить челомъ" крымскимъ ханамъ, какъ били предки ихъ ханамъ Золотой орды. Такого уничижительнаго для себя выраженія они не допускали въ сношеніяхъ съ другими государями, и вмѣстѣ съ тѣмъ требовали этого выраженія отъ королей шведскихъ, въ знакъ приниженія этихъ послѣднихъ передъ государями московскими. Съ звоей стороны и Гиреи, въ качествѣ преемниковъ Батыя, продолжали пренебрежительно относиться къ Москвѣ. Такъ, ханъ Саипъ-Гирей требовалъ, чтобы великій князь Василій "чтилъ его пословъ по старому обычаю", добавляя, что тотъ, кто хочетъ почтить господина, тотъ и собакѣ его броситъ кость. Ханы крымскіе, до второй половины XVII столѣтія, требовали отъ государей московскихъ "поминокъ", или собственно дани; но государи московскіе, послѣ записи, выданной великимъ княземъ Василіемъ III хану Менглу-Гирею, ни за что не соглашались обязываться срочною посылкою денегъ въ Крымъ, такъ какъ она имѣла бы видъ прежней дани. Тѣмъ не менѣе, надменныя выходки крымскихъ хановъ переносились въ Москвѣ вообще съ легкимъ сердцемъ, между тѣмъ какъ Москва была очень щекотлива къ тѣмъ оскорбленіямъ, которыя дѣлались со стороны какихъ-либо другихъ иностранныхъ государствъ.


VIII.


Установленіе Москвою единодержавія и самодержавія высоко подняло въ мнѣніи народа личность государя, которая впослѣдствіи нераздѣльно слилась съ понятіемъ о землѣ русской. Такое возвышеніе верховной власти не могло не отозваться и на внѣшней политикѣ Москвы. Поэтому стояніе предъ иноземцами за личную честь государя было равносильно стоянію и за честь государства. Выраженіе такого народнаго понятія является отличительною чертою московской политики. Московская дипломатія тщательно оберегала малѣйшее покушеніе иноземцевъ уклониться отъ воздаванія должной почести государеву имени или умалить чѣмъ бы то ни было царскую честь. Вслѣдствіе этого, иностранныя сношенія московской поры отличаются многими особенностями, которыя не были понятны иностранцамъ, современникамъ той поры, но которыя представляли чрезвычайную, первенствующую важность для людей "государства московскаго".

Въ "Запискѣ", поданной К. Аксаковымъ покойному императору Александру II и напечатанной потомъ въ газетѣ "Русь", ставилось, между прочимъ, въ укоръ "петербургскому періоду" нашей исторіи то, что въ этотъ періодъ истинное понятіе о священной и божественнаго происхожденія власти русскаго государя извратилось тѣмъ, что его самого стали приравнивать къ Богу. Въ подтвержденіе такого обвиненія приводился извѣстный стихъ Ломоносова, въ которомъ онъ, указывая на Петра Великаго, говорилъ Россіи -- "онъ твой богъ".

Не придавая никакого существеннаго значенія поэтическимъ вольностямъ и не изумляясь тому, что въ томъ станѣ, къ которому принадлежалъ покойный К. Аксаковъ, какой-то стихотворецъ объявлялъ однажды, что Иванъ Великій "киваетъ славянамъ своею золотой головой", мы обратимся къ источникамъ, имѣющимъ несравненно большее политическое значеніе, нежели стихи -- хотя бы сочиненные Ломоносовымъ.

То понятіе, которое приписываетъ К. Аксаковъ "петербургскому періоду" возникло въ московскую пору и проявилось въ видѣ, имѣющемъ несравненно большую важность, нежели какая бы ни было торжественная ода.

Такъ, еще въ началѣ XV вѣка, архіепископъ новгородскій Ѳеодосій уподоблялъ власть царя земнаго власти царя небеснаго. Онъ говорилъ великому князю: "тебя, государя, Богъ вмѣсто себя избралъ на землѣ и на свой престолъ, вознесши, посадилъ". Въ Москвѣ, а не въ Петербургѣ, Максимъ Грекъ училъ, что' "царь есть образъ живой и видимый царя небеснаго", а москов скій митрополитъ Діонисій, при вѣнчаніи на царство Ѳеодора Ивановича, говорилъ: "цари намъ вмѣсто Бога". Въ старинныхъ московскихъ челобитныхъ писалось, чтобы "государь сжалился и помиловалъ, какъ Богъ". Встрѣчные падали передъ государями на землю ницъ. Петръ Великій, первый державный представитель "петербургскаго періода", отмѣнилъ этотъ обычай, заявивъ въ своемъ указѣ, что "такое поклоненіе достоитъ только единому Богу".

Возникшее въ Москвѣ ученіе не только о святости, но и обоготвореніи личности государя составляло одну изъ основъ при нашихъ международныхъ сношеніяхъ, и тутъ-то проявлялась стойкость нашихъ представителей при иностранныхъ дворахъ.

Въ этихъ случаяхъ, предметомъ самыхъ упорныхъ пререканій былъ прежде всего царскій титулъ, и они возникали постоянно при сношеніяхъ Москвы съ Польшею. Началось съ того, что поляки стали отказывать Ивану IV въ царскомъ титулѣ, и когда онъ сослался на то, что еще его предокъ Владиміръ Мономахъ именовался царемъ, то паны отвѣчали, что въ такомъ случаѣ ему слѣдуетъ называться царемъ кіевскимъ, а не московскимъ. При возникавшихъ предположеніяхъ объ избраніи государей московскихъ на польско-литовскій престолъ, однимъ изъ главныхъ камней преткновенія былъ вопросъ о титулѣ избираемаго государя. Поляки настаивали, чтобы въ этомъ титулѣ писалось прежде: "король польскій", а потомъ уже "царь московскій и всея Руси", но русская сторона ни за что не соглашалась на это. Въ такомъ упорствѣ шло дѣло уже не только о личномъ титулѣ государя, но и о значеніи московскаго государства и его народности, которая не должна была не только поникнуть передъ польскою, но и уступить ей въ чемъ либо.

Москва отстаивала народное достоинство и въ ту пору, когда королевичъ Владиславъ, потерявъ, вслѣдствіе избранія Михаила Ѳедоровича Романова, предоставленное ему передъ тѣмъ право на русскій престолъ и сдѣлавшись потомъ королемъ польскимъ, продолжалъ присвоивать себѣ титулъ "царя Московскаго и всея Руси". Тогда была пора самыхъ жаркихъ споровъ изъ-за титула и, конечно, даже малѣйшая уступка въ этомъ случаѣ со стороны московскаго правительства стала бы крайне оскорбительной для русскаго народа, избранникомъ котораго являлся уже не польскій королевичъ Владиславъ, но русскій бояринъ. При возникавшихъ по этому поводу спорахъ, бояре московскіе дѣйствовали чисто въ русско-народномъ духѣ: они, въ присылаемыхъ изъ Варшавы въ Москву грамотахъ, съ присвоеннымъ Владиславу царскимъ титуломъ, замазывали этотъ титулъ дегтемъ и въ такомъ видѣ отсылали грамоту обратно, а поляки, въ отместку за это, во вновь присылаемыхъ въ Москву грамотахъ писали царя Михаила Ѳедоровича "непристойнымъ, у родственнымъ обычаемъ" -- полуименемъ, и тогда бояре отказывались принимать такія грамоты, оскорбительныя не только лично для государя, но и для всего народа.

Но кромѣ такихъ случаевъ, получавшихъ значеніе вопроса безусловно важнаго въ глазахъ всего народа, возникали очень часто пререканія и за незначительныя ошибки или описки въ царскомъ титулѣ. Такъ, при Ѳедорѣ Ивановичѣ бояре не приняли королевской грамоты потому только, что въ ней въ царскомъ титулѣ, вмѣсто "Югорскій", стояло "Игорскій".

За описку царскаго титула Москва требовала въ Варшавѣ наказанія виновныхъ не только кнутомъ, но и смертью. На такое требованіе данъ былъ слѣдующій отвѣтъ: "за неисправное писаніе царскаго титула Калиновскій и Жолкевскій были похулены на сеймѣ, названы людьми простыми и неучеными, и то имъ въ великое безчестье и наказанье, притомъ королевское величество вольнаго шляхтича, мимо установленнаго исконные вольнаго нашего права, безъ совѣта Рѣчи Посполитой караті не можетъ, а что ведется по московскому обычаю кнутить, то дѣло несбыточное: въ нашемъ государствѣ этого не повелоо никогда".

Требуя наказанія кнутомъ такихъ польскихъ ясно-вельможныхъ пановъ, какими были гетманы Калиновскій и Жолкевскій московскіе послы дѣйствовали несомнѣнно въ народномъ духѣ, такъ какъ въ государствѣ московскомъ отъ такого наказанья не избавлялся никто, хотя бы онъ былъ самый именитый и родовитый бояринъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ, такое требованіе указываетъ на то, до какой степени могли бы, въ противность нашей народности, измѣниться въ Москвѣ понятія и обычаи и безъ петровскихъ преобразованій, еслибы только осуществилось домогательство государей московскихъ соединить московское царство, королевство польское и великое княжество литовское въ одно общее государство. Само собою, разумѣется, что не одно только приведенное выше сопоставленіе, но и весь складъ тогдашней нашей жизни указывалъ на ошибочность московской политики, стремившейся къ упомянутому объединенію, въ подрывъ нашей народности польскимъ вліяніемъ.


IX.


Связывая возвращеніе "домой" съ возвращеніемъ къ московскимъ порядкамъ, безъ примѣси къ нимъ вредоносныхъ позаимствованій съ Запада, и провозглашая объ "оздоровленіи корней", современные наши народники, и красно, и широковѣщательно, настаиваютъ на необходимости свободы печатнаго слова. Думается, однако, что возвращеніе "домой" и "оздоровленіе корней" совершенно не ладятся съ возможностью такой свободы. Подтвержденіе этой догадки мы находимъ, между прочимъ, въ нашихъ дипломатическихъ сношеніяхъ съ Польшею за московскую пору. Москва, у себя дома, клала тяжелый запретъ на научныя попытки, выходившія изъ круга тѣсныхъ церковныхъ воззрѣній, а внѣ своихъ предѣловъ настойчиво преслѣдовала свободу политической печати, хотя бы и съ исторической подкладкой. Такъ, Москва желала истребить изданное на англійскомъ языкѣ сочиненіе Флетчера о Россіи въ царствованіе Ивана IV, а въ 1650 году бывшіе въ Варшавѣ московскіе послы жаловались сейму, что въ Польшѣ напечатаны многія книги и разнесены въ московское царство и окрестныя государства; что въ этихъ книгахъ напечатаны многія безчестья и укоризны отцу царя, ему самому, боярамъ и всѣхъ чиновъ людямъ, а Москва названа "бѣдной". На жалобы эти поляки отвѣчали такъ: "который печатникъ печатаетъ въ книгѣ хорошо и справедливо, мы того хвалимъ, а если глупцы печатаютъ что дурно, негодно, лживо, надъ тѣмъ мы, паны радные, смѣемся. Если же книгъ не печатать, то потомкамъ нашимъ и знать о прошломъ будетъ не по чему. И о Польшѣ, и о Литвѣ много безчестья печатаютъ, однако король и мы, паны радные, за безчестье себѣ того не ставимъ. Пусть великій государь велитъ у себя напечатать о польскомъ королевствѣ что ему угодно".

Послы наши настояли, однако, на томъ, что "описаніе славныхъ дѣлъ королей Сигизмунда III и Владислава" было сожжено на варшавскомъ рынкѣ, а по улицамъ и на площадяхъ польской столицы было протрублено, чтобы книгъ этихъ никто у себя не держалъ, а приносили бы ихъ къ назначенному королемъ чиновнику.

Безъ всякаго сомнѣнія, московскимъ посламъ должно отдать полную справедливость: они съумѣли постоять за честь государя и за честь родины, но дѣло въ томъ, что при возвратѣ "домой" нашимъ народникамъ пришлось бы, конечно, держаться того намѣченнаго общаго взгляда на значеніе печати, какой быть высказанъ въ Варшавѣ, или же отказаться отъ того, о чемъ они теперь проповѣдуютъ съ такою, повидимому, горячностью...


X.


Мы уже говорили вообще о зависимости внѣшней политики отъ стеченія разныхъ случайностей, въ виду которыхъ представляется необходимымъ сдѣлать тѣ или другія уступки, хотя бы отъ этого и пострадали какъ выгоды государства, такъ и "національное" самолюбіе его подданныхъ. Примѣры такихъ уступокъ встрѣчаются часто и въ политикѣ московской поры. Хотя Москва и твердо держалась намѣченныхъ ею цѣлей, но тѣмъ не менѣе для достиженія ихъ допускались оскорбительные для нашей народности способы. Въ затруднительныхъ случаяхъ московскимъ посламъ приказываемо было, вмѣсто того, чтобъ "говорить высоко",-- "говорить гладко, невстрѣчно". Въ иныхъ случаяхъ уступчивость доходила до опозориванія представителей Земли Русской. Такъ, въ наказѣ посламъ, отправленнымъ къ Баторію, послѣ торжества его надъ русскими, сказано было: "отвѣчать на брань слегка, а самимъ не браниться, противъ побоевъ терпѣть, не требовать вставать, самимъ не задирать и невѣжливыхъ словъ королю не говорить". Между тѣмъ при другихъ обстоятельствахъ, благопріятныхъ для Москвы, давались наказы совершенно противоположные, въ такомъ смыслѣ, что неспросъ иностраннаго государя о здоровьѣ царя или невставаніе при упоминаніи царскаго имени послы должны были принимать за тяжкую обиду и прекращать начатые мирные переговоры. Такимъ образомъ, и политика московской поры жертвовала иногда "національною" честью и гордостью государства, и его представители на чужбинѣ не отстаивали до конца ни той, ни другой, смиряясь въ своихъ сношеніяхъ передъ опаснымъ, хотя и крайне ненавистнымъ непріятелемъ, какъ напримѣръ передъ Крымомъ или Польшею.

Москва не всегда заботилась и о поддержаніи внѣшней обстановки своего представительства за границей и тѣмъ, конечно, роняла Россію въ мнѣніи иноземцевъ. Въ етихъ случаяхъ, Москва какъ будто измѣняла одному изъ главныхъ признаковъ русской народности,-- измѣняла такъ называемой нынѣ "широкой русской натурѣ" и не ставила послѣдняго гроша ребромъ, а скряжничала совершенно не кстати. Вотъ, напримѣръ, въ какомъ жалкомъ и безвыходномъ положеніи находился въ царствованіе Ѳеодора Алексѣевича -- когда московскій дворъ, по прежнему, отличался своей роскошно-азіятской обстановкой -- русскій посолъ въ Варшавѣ, Тяпкинъ, которому предстояло ѣхать оттуда въ Краковъ на коронацію короля Яна Собѣсскаго. Онъ писалъ въ Москву, что денегъ у него не было, и добавлялъ: "занять не добуду безъ заклада, а заложить нечего: одна была Ферезишка подъ золотомъ, да и та у мѣщанина пропадаетъ въ закладѣ, потому что выкупить нечѣмъ. Выбраться не на чемъ въ люди; пала лошадь, придется также самому издохнуть отъ скудости". Вообще Москва не отличалась щедростью на расходы по внѣшней представительности русскаго народа за границею, и посольства наши находились почти всегда въ стѣсненномъ положеніи относительно денежныхъ средствъ.

Другимъ недостаткомъ этого представительства должно считать приниженность тѣхъ лицъ, на которыхъ оно возлагалось. Лица эти считали самихъ себя ни во что. Такъ, напримѣръ, московскій посолъ Власьевъ возбудилъ общій хохотъ среди королевскихъ дворянъ, когда, отказавшись сѣсть по предложенію короля за одинъ съ нимъ столъ, униженно сказалъ: "намъ, холопамъ, за столъ съ великими государями садиться не годится; будетъ съ насъ, холоповъ, и того, что мы смотримъ, какъ они кушаютъ". Еще ранѣе, при дворѣ англійской королевы Елизаветы, русскій посолъ не рѣшился, по англійскому обычаю, вымыть руки послѣ обѣда и, на запросъ "честнѣйшаго чину рычарда подвязочнаго" Сесиля о причинѣ отказа, отвѣчалъ, что въ присутствіи королевы ему, холопу, сдѣлать этого нельзя. Надобно полагать, что подобныя смиренныя отговорки не давали повода составить въ Западной Европѣ выгодное мнѣніе о томъ положеніи, въ какомъ находились у себя дома "преимущіе" люди государства московскаго.

Независимо отъ этой уничиженности, московскіе дипломаты не производили -- за исключеніемъ нѣкоторыхъ изъ нихъ -- благопріятнаго впечатлѣнія при иностранныхъ дворахъ своимъ невѣжествомъ и своею грубостью. Даже въ Москвѣ сознавали эти недостатки русской народности, и потому, при царѣ Алексѣѣ Михайловичѣ, въ даваемыхъ посольскимъ людямъ наказахъ внушалось: "сидѣть за королевскимъ столомъ чинно, остерегательно, не упиваться и словъ дурныхъ между собою не говорить".

Гоняясь за добрымъ мнѣніемъ Европы о государствѣ московскомъ, московская политика старалась скрывать такія обстоятельства, которыя могли быть неприглядны для тогдашнихъ европейцевъ. Мы уже упомянули о домогательствахъ, дѣлаемыхъ Москвою относительно напечатанныхъ въ Польшѣ книгъ, распространявшихъ дурную славу о "бѣдной" Москвѣ. Кромѣ того, нерѣдко московскимъ посламъ давались особые наказы, въ которыхъ желаніе скрытничать доходило, напримѣръ, до того, что посламъ, отправленнымъ въ Польшу, приказано было, на случай, если спросятъ объ опричнинѣ, отвѣчать, что опричнины никогда въ Москвѣ не бывало. Впослѣдствіи, когда сынъ извѣстнаго боярина Ордына-Нащокина, Воинъ, убѣжалъ изъ Москвы за границу, царь Алексѣй Михайловичъ обѣщалъ дать за его поимку 5,000, 6,000 и даже 10,000 рублей, а если это не удастся, то приказывалъ "извести" молодаго Нащокина потому, что онъ отъ великаго государя отпущенъ былъ къ его отцу со многими указами о дѣлахъ и вѣдомостями. Вообще же наша внѣшняя политика московской поры не учитъ тому высокомѣрному пренебреженію къ Западной Европѣ, какое проповѣдуютъ нынѣ наши народники, а вмѣстѣ съ тѣмъ и ревнители до-петроцской старины. Москва признавала пользу иноземнаго вліянія и старалась, такъ или иначе, привлечь къ себѣ чужестранцевъ * и вступить съ ними въ общеніе, что и высказывалось въ ея международныхъ сношеніяхъ. Иванъ IV, желая имѣть въ московскомъ государствѣ побольше нѣмцевъ, запрещалъ продавать въ Литву нѣмецкихъ плѣнниковъ, а приказывалъ, чтобъ ихъ продавали только въ московскіе города, какъ людей пригодныхъ для русскихъ. При царѣ Алексѣѣ Михайловичѣ, главнымъ руководителемъ внѣшней московской политики можно считать иноземца Виніуса, съ которымъ постоянно, по всѣмъ важнымъ дѣламъ, совѣтовался управлявшій посольскимъ приказомъ бояринъ Ордынъ-Нащокинъ. Съ Виніусомъ же по этимъ дѣламъ совѣтовался и бояринъ Морозовъ.


XI.


Не смотря на желаніе Москвы сдѣлаться въ Европѣ извѣстной съ выгодной стороны, это, однако, несовсѣмъ удавалось. Тамъ, даже до исхода XV вѣка, крайне оскорбительно для нашей народной самобытности полагали, что великій князь московскій подвластенъ королю польскому, какъ его вассалъ. Невѣрность такого мнѣнія разъяснилъ въ первый разъ нѣмецъ Поппель, пріѣзжавшій въ 1486 году въ Москву, какъ частный человѣкъ, а въ 1489 году онъ пріѣхалъ туда же, но въ качествѣ цесарскаго посла, съ предложеніемъ, чтобы великій князь Иванъ выдалъ дочь свою за племянника императора, маркграфа Баденскаго.

Уже со времени первоначальнаго знакомства Западной Европы съ Русью, Европа стала признавать ту положительную силу, которая таилась въ русскомъ народѣ, и среди европейцевъ зародилось мнѣніе о великой будущности нашего отечества вслѣдствіе качествъ нашего народа, но не московской государственной управы. Гайклютъ писалъ: "что будетъ изъ русскихъ людей, если они къ своимъ способностямъ переносить суровую жизнь и довольствоваться малымъ, присоединятъ еще искусство военное? Еслибы они сознавали свою силу -- добавляетъ онъ,-- то никто не могъ бы соперничать съ ними и сосѣди не имѣли бы отъ нихъ покоя". Сообразно съ понятіемъ, составившимся въ Европѣ о Московіи, и относилась къ ней западная политика, которая хотѣла воспользоваться возникавшимъ могуществомъ Россіи для своихъ цѣлей, и такъ какъ въ ту пору господствующею мыслью среди европейскихъ дворовъ была мысль объ изгнаніи турокъ изъ Европы и объ освобожденіи отъ ихъ ига христіанъ, то западныя державы и направляли къ этому свои исканія въ Москвѣ. Но постоянный ея отказъ отъ участія въ замыслахъ Европы былъ какъ нельзя болѣе согласенъ съ духомъ и мыслію народа, не жаждавшаго вовсе какихъ либо освободительныхъ и славныхъ подвиговъ. Къ этому присоединилось еще и опасеніе, согласное съ чувствомъ народа, что союзъ нашъ съ католическимъ западомъ долженъ быть обусловленъ отступничествомъ отъ греческаго православія. Многіе изъ западныхъ европейцевъ, посѣщая Московію, отдавали должную справедливость качествамъ господствующаго въ ней населенія, но вмѣстѣ съ тѣмъ признавали отсутствіе у насъ всякой образованности. Но оцѣнивая справедливо хорошія стороны народныхъ нашихъ свойствъ, Европа XVI и XVII столѣтій крайне несочувственно относилась къ существовавшему у насъ государственному и общественному строю, и въ такомъ смыслѣ появлялись въ Западной Европѣ всѣ сочиненія о Россіи. Впрочемъ худая на этотъ счетъ молва распространялась не исключительно на западѣ, но распространялась и на востокѣ Европы. Такъ, въ сочиненіи "Описаніе путешествія изъ Львова до Москвы",-- относящемся къ первой половинѣ XVII столѣтія,-- между прочимъ, сообщалось: "ляхи, а отъ нихъ научились крѣпко держать ее (политическую ересь) и черкасы (малороссы) и мало не всѣ европейскіе народы: взяли себѣ въ голову, что жить подъ преславнымъ царствомъ русскимъ хуже турецкаго мучительства и египетской работы. Такое дьявольское убѣжденіе внушаютъ имъ духовные и греческіе митрополиты".

Такимъ образомъ, еще до начала "петербургскаго періода" установились въ Европѣ непріязненныя къ намъ чувства и проявлялось желаніе сдержать дальнѣйшее развитіе силъ, прирожденныхъ русскому народу. Лучшимъ для этого средствомъ считалось обособленіе государства московскаго отъ западно-европейской образованности, и въ такомъ направленіи дѣйствовали ближайшіе наши приморскіе сосѣди -- прибалтійскіе нѣмцы, которые -- какъ это ни странно -- въ данномъ случаѣ могли бы быть самыми полезными помощниками современныхъ нашихъ московскихъ народниковъ и содѣйствовали ихъ вожделѣнію -- отдалить сколько возможно болѣе Россію отъ умственнаго и бытоваго сближенія съ западомъ Европы.

Затѣмъ, если изъ приведенныхъ нами указаній относительно признаковъ русской народности во внѣшней политикѣ Москвы сдѣлаемъ общіе выводы, то нельзя не сказать, что эти признаки проявлялись весьма слабо, особенно если сопоставить ихъ съ тѣми стремленіями, какія желаютъ усвоить "національной" нашей политикѣ современные московскіе народники. Такъ, политика эта, не смотря на слабую связь въ то время выгодъ Россіи съ положеніемъ дѣлъ въ Европѣ, не только не уклонялась, но даже искала дружественныхъ союзовъ съ западными державами. Подобные союзы были заключаемы: съ Австріею, Англіею, Франціей) и Даніею. Изъ нихъ къ первой,-- въ противность тому направленію, какое хотятъ придать нынѣ нашей политикѣ,-- Москва постоянно относилась и дружелюбно, и почетно. Москва, какъ мы видѣли, не только допускала вмѣшательство Австріи въ свои внѣшнія отношенія съ другими державами, но даже въ смутное время обратилась въ Вѣну съ просьбою о помощи и по нашимъ внутреннимъ дѣламъ. Не смотря на свою отчужденность отъ общеевропейскихъ дѣлъ, Москва вмѣшалась въ нихъ однажды непосредственно отъ себя, и -- что въ особенности замѣчательно -- съ цѣлью оказать свое покровительство зарождавшейся Пруссіи, будущей истребительницѣ западнаго славянства.

Однимъ изъ главныхъ признаковъ народности во внѣшней политикѣ Москвы было, какъ мы говорили, стояніе за православіе, но это проявлялось лишь въ тѣхъ случаяхъ, когда примѣненіе этой политики касалось собственно государства московскаго. За предѣлами же его, Москва не выступала ревностною защитницею православія: она выдавала православныхъ донскихъ казаковъ султану; долго отказывалась принять подъ свое покровительство православную Украйну и даже предполагала -- за тѣ пріобрѣтенія, какія могли быть сдѣланы въ ея пользу на югѣ нынѣшней Россіи -- отдать православную Сербію католической Польшѣ. Домогательства свои на Западную Русь она основывала не на общемъ ея единовѣріи съ Восточною, но только на "вотчинномъ" правѣ государей московскихъ, съ своей стороны, совершенно безучастно и равнодушно смотрѣла на водвореніе уніи въ Западной Руси. Правда, во время Ивана III мы встрѣчаемъ настойчивую переписку съ великимъ княземъ литовскимъ Александромъ, относительно православія, но только потому, что тутъ дѣло шло о свободѣ вѣроисповѣданія дочери великаго князя московскаго. Здѣсь вопросъ переносился на "государскую честь", но никакого общаго заступничества за православіе не проявлялось.

Тѣмъ еще менѣе выступала Москва защитницей своихъ единовѣрцевъ и единоплеменниковъ въ областяхъ подвластныхъ султану, признавая это дѣло общимъ дѣдомъ всего христіанства. Она устранялась отъ такого образа дѣйствій, который въ настоящее время считается "историческимъ" призваніемъ Россіи. Политика Москвы не провидѣла вовсе этой задачи, о которой,-- по какимъ бы соображеніямъ тамъ ни было -- внушали ей съ запада, а въ самой Москвѣ, какъ бы въ противность этимъ внушеніямъ, похваляли печатно въ началѣ XVII вѣка добрыя отношенія турокъ къ православному славянству.

Безъ всякаго сомнѣнія, стояніе представителей внѣшней московской политики за честь и имя государя должно считаться однимъ изъ главныхъ признаковъ "національнаго" ея свойства. Справедливость требуетъ замѣтить, что у представителей Москвы понятіе о государевой чести не ограничивалось только требованіями на счетъ исполненія разныхъ обрядностей, но они въ иныхъ случаяхъ тонко понимали и суть дѣда. Такъ, когда однажды поляки говорили русскимъ посламъ: "хотя бы одну деревню государь вашъ уступилъ нашему", то бояре отвѣчали: "деревня -- дѣло простое, нашимъ братьямъ можно уступать другъ другу деревни, но великимъ государямъ дороги не деревня -- дорого государское имя, да честь". Нельзя однако не сказать, что такому похвальному направленію противорѣчили порою наказы посламъ -- вести себя не только слишкомъ смиренно, но даже и терпѣть побои. Такіе наказы, не смотря на всю грубость тогдашнихъ, даже и европейскихъ нравовъ, не могли не унижать нашего національнаго достоинства, тѣмъ болѣе, что изъ русскихъ источниковъ видно, что иностранные послы, бывавшіе въ Москвѣ, тоже охранявшіе стойко честь представляемыхъ имъ государей, не допускали вмѣстѣ съ тѣмъ унижать и самихъ себя лично. При Иванѣ IV англійскій посолъ, не дозволяя боярамъ оскорблять себя, въ отвѣтъ на ихъ невѣжливыя слова, надѣвъ шляпу во дворцѣ государя, изумилъ всѣхъ своею дерзостью и заставилъ присмирѣть задорныхъ до того бояръ. Само собою разумѣется, что на приниженности заграничныхъ представителей Москвы отражалась внутренняя ея политика, обращавшая каждую личность въ государственное тягло, которое московскіе люди тянули иной разъ, по привычкѣ, уже слишкомъ усердно, даже и въ такомъ случаѣ, гдѣ это не требовалось самимъ правительствомъ. Такъ, въ наказѣ, посольскимъ людямъ разрѣшалось садиться за королевскій столъ; но они, какъ мы видѣли, сами не рѣшались на это, отзываясь своимъ холопствомъ.

Вообще скажемъ мы, что Москва въ своей внѣшней политикѣ не намѣтила такихъ завѣтовъ, которымъ удобно было бы слѣдовать въ настоящую пору, съ цѣлью выдвинуть передъ Европой нашу народность, такъ какъ едва ли въ московской политикѣ проявлялись хорошія самобытныя стороны этой народности, подавленныя тою государственностью, какою отличалась Москва. Говоря это, мы вовсе не думаемъ противополагать въ лучшемъ смыслѣ московской порѣ "петербургскій періодъ". Но если въ этотъ періодъ, по мнѣнію нашихъ народниковъ, политика наша уклонилась отъ духа и мыслей народа, то это слѣдуетъ приписать не исключительно Петербургу, но и Москвѣ. Позволительно думать, что возвращеніе "домой", для воспріятія тамъ "бани пакибытія", не оживитъ истинно-русскою народностью ни внутренней, ни внѣшней нашей политики, и не обезпечитъ въ грядущемъ невозможности перелома ея на иностранный ладъ. Чтобъ убѣдиться въ этомъ, достаточно сообразить, что государь, начавшій такъ рѣшительно и смѣло заводить у насъ иноземные порядки, не явился въ Москву изъ Петербурга, но совершенно наоборотъ: онъ пришелъ, съ запасомъ небывалыхъ еще у насъ диковинныхъ новшествъ, "на берега пустынныхъ волнъ" изъ своей праотеческой столицы...


Е. Карновичъ.


"Наблюдатель", No 9, 1882