Карев Павел Федорович
Экспедиционный корпус

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Другое название книги: "Нас не укротили".
    Воспоминания участника русского экспедиционного корпуса во Франции в Первой мировой войне.

Павел Федорович Карев
Экспедиционный корпус

[]

Редакторы В. Е. Афанасьев и P. X. Гурвич.
Обложка, заставки и концовки худ. С. Я. Зорина.

   Воспоминания участника русского экспедиционного корпуса во Франции в Первой мировой войне. Эта история привела к гибели многих русских солдат экспедиционного корпуса. Гибли они в Индийском океане по дороге во Францию, гибли на французском фронте, в лагере ля-Куртин, в африканской ссылке, на островах Средиземного моря. Остатки русских войск, находившиеся в Африке, прибывали в Россию постепенно. Некоторые приехали в Одессу, когда там была уже советская власть.
   Следует учесть, где и когда были изданы воспоминания, что наложило определенный отпечаток на толкование некоторых событий.

Часть первая

1

   Как только была объявлена русско-германская война, Чернова, владельца кожевенного завода в селе Кевда, Пензенской губернии, вызвали в уездную земскую управу предложили всю продукцию завода сдавать в особую комиссию по снабжению действующей армии.
   Чернов воспользовался случаем и начал еще злее эксплуатировать рабочих. Вместо десяти он заставил работать пятнадцать -- шестнадцать часов в сутки, заработок урезал, ухудшил и без того плохую пищу. Возражать было нельзя: за каждое слово против заводчика следовало увольнение, вызов к воинскому начальнику и отправка на фронт. Но так как ни один рабочий не хотел воевать "за веру, царя и отечество", люди до поры до времени терпели издевательства Чернова.
   В конце концов я не выдержал, поссорился с хозяином, и он меня выгнал. Когда я стал требовать доплатить мне задержанные шесть рублей, Чернов вызвал урядника. Тот "за дебош и угрозу хозяину" посадил меня на три дня в кутузку.
   Это было в конце ноября 1914 года.
   Жить дома пришлось недолго. В декабре был получен приказ, в котором предлагалось всем лицам мужского пола рождения 1894 года явиться в уездное воинское присутствие.
   Пятого января 1915 года я и мои ровесники, в сопровождении сельского старосты, выехали в уездный город и все были зачислены на военную службу. Затем нас отпустили по домам, на сборы в дорогу.
   Явившись десятого января на станцию Воейково, я увидел огромное количество съехавшихся новобранцев. Общее внимание привлек солдат, кричавший зычным голосом: "Становись на перекличку!" Новобранцы не знали, как строиться, и собирались группами, в каждой -- люди из одной деревни. Когда шум стих, солдат-"дядька" произвел перекличку, и новобранцев начали размещать в холодных товарных вагонах.
   Шум и толчея при посадке были невероятные. Залихватские пьяные выкрики, песня "Последний нонешний денечек" -- все это слилось с всхлипываниями и причитаниями провожающих жен, матерей и сестер.
   Не успели нас в Кузнецке высадить из вагонов, как унтер-офицеры приступили к обработке "серых". Новобранцев строили по уездам. Унтера кричали: "Чембарские сюда, стройся! Ломовские сюда!"
   Кое-как построив прибывших, унтер-офицеры произвели перекличку и мелом стали отмечать на груди новобранцев номера рот.
   Я попал в третью роту. Старший унтер-офицер Пуганов повел нас в казарму, помещавшуюся в народном доме. Отделению, в которое я был зачислен, отвели верхние нары. Только мы сложили вещи, -- была подана команда: "Выходи на улицу". Пришлось спускаться.
   На улице, расставив каждое отделение в две шеренги, взводный подводил к нам младших унтер-офицеров и ефрейторов и говорил:
   -- Вот вам отделенный командир.
   Каждому из нас указали место в строю. Продержав на крепком морозе еще с полчаса, нас повели обратно в казарму. Входя в казарму, я и мои товарищи твердили для памяти звания своих начальников: "взводный командир -- старший унтер-офицер господин Пуганов", "отделенный командир -- ефрейтор господин Петров".
   Наши нары находились рядом со сценой. Скатанный и подтянутый к потолку занавес был использован нами вместо портпледа: в него мы сложили некоторые вещи. Разостлав привезенные с собой подстилки, подушки с одеялами, мы легли -- шестнадцать человек.
   -- Вот мы и солдаты, -- проговорил мой товарищ и сосед по нарам Митин.
   В помещении стоял собачий холод. Для того чтобы немного согреться, мы затеяли борьбу. В этот момент на сцену вышел человек лет тридцати, стройный, с лихо закрученными вверх большими усами. Поблескивали ярко начищенные солдатские сапоги; бросались в глаза добротные брюки защитного цвета. Человек был в нижней рубашке.
   -- Прекратить шум! -- закричал он.
   Шум продолжался.
   -- Кому говорят, серые черти!?
   -- А тебе какое дело? -- закричал Митин, свешивая вниз голову.
   Человек на сцене затопал ногами. Отделенный командир Петров, как кошка, забрался к нам на верхние нары и ударил Митина ремнем. Тот вскочил, стараясь вытянуться перед отделенным.
   -- Как ты смел, серый, орать на господина фельдфебеля? А?
   -- Я не на фельдфебеля, господин отделенный, а на того вон, что по сцене ходит, -- оправдывался Митин.
   -- Это и есть наш фельдфебель господин Сорока, -- отрезал отделенный. -- Получи два наряда вне очереди...
   Так мы узнали своего фельдфебеля -- начальство, стоящее выше всех отделенных и взводных командиров.
   Ночью меня кто-то потянул за ногу.
   -- Собирайся картошку чистить, -- приказал дежурный по роте.
   Вслед за мной он разбудил все наше отделение.
   Мы вышли из казармы и направились на батальонную кухню. Ночь была холодная, снег хрустел под ногами. Дежурный по кухне посадил нас в отдаленный угол и указал на мешки с картошкой. Взяв ножи, мы с усердием приступили к работе, стараясь скорее закончить чистку и уйти обратно в роту.
   Работа кипела, каждый взялся на спор очистить по мешку картофеля. Через три часа вся картошка была нами очищена.
   Проверив работу, дежурный сказал:
   -- Идите поколите дрова, тогда пойдете в роту отдыхать.
   -- Мы урок свой кончили, господин дежурный.
   -- Молчать! -- закричал он. -- Марш за мной.
   На дворе нам дали колуны и приказали колоть дрова. Работа продолжалась часа полтора. Посмотрев на громадную кучу дров, дежурный сказал:
   -- Можете итти в роту.
   Когда отделение было построено, он обратился ко мне:
   -- Выходи из строя.
   Я вышел.
   -- Это ты про урок говорил?
   -- Я.
   -- Вот и хорошо. Иди-ка за мной.
   Дежурный довел меня до мусорного ящика, дал железную лопату и заявил;
   -- Хорошенько подбери весь мусор и перекидай в ящик, а когда закончишь, доложи мне.
   На заре мороз усилился. Чтобы не мерзнуть, я с азартом начал бросать мусор в ящик. За час убрал все и пошел докладывать дежурному.
   -- Пойдем, я проверю, -- сказал он.
   Убедившись, что работа выполнена, похвалил:
   -- Молодец!
   Я молчал.
   -- Когда тебе говорят -- молодец, надо отвечать: рад стараться. Понял?
   -- Так точно, понял, -- ответил я.
   -- Ни черта ты не понял, если бы понял, сказал бы...
   -- Так точно, понял, господин дежурный, -- крикнул я.
   -- Молодец! -- процедил тот сквозь зубы.
   -- Так точно, понял, господин дежурный! -- повторил я.
   -- Баран серый! Да я же говорю тебе -- молодец, как же надо ответить?
   -- Рад стараться, господин дежурный! -- гаркнул я.
   -- Ну, пойдем, -- произнес тот довольный и повел меня на кухню.
   Он приказал повару налить мне вчерашних щей. Повар оказался добрым малым; усадил за стол, налил большую кастрюлю жирных щей, отрезал ломоть свежего черного хлеба. Я съел все без остатка, поблагодарил повара и собрался уходить.
   На прощанье повар дал мне здоровенный мосол, покрытый мясом, наказав спрятать его и не показывать дежурному.
   Наработавшись за ночь, я спал крепко. Отделенному командиру Петрову пришлось долго стегать меня ремнем, прежде чем я открыл глаза.

* * *

   Сразу же начались занятия. До обеда нас учили рассчитываться "по порядку номеров", "на первый-второй", учили поворачиваться "направо", "налево", "кругом". После обеда занимались "словесностью". Сперва обучали титулованию начальства, начиная с царя Николая и кончая "непосредственными начальниками" -- взводными и отделенными командирами. В первый же день все у меня в голове перепуталось: все эти "ваши благородия", "ваши высокоблагородия", "ваши превосходительства", "сиятельства", "высочества" и "величества".
   После ужина заставили разучивать солдатские песни. Унтер-офицеры пробовали наши голоса и назначали запевал.
   На другой день был осмотр одежды и обуви, привезенных нами из дому. Тем, у кого сапоги признавали годными, уплачивали по восемь рублей, остальным выдавали новые. Кроме сапог мы ничего не получили и ходили в штатском.
   На шестые сутки вечером на поверку пришел фельдфебель Петр Филиппович Сорока. После переклички он первым затянул молитву "Отче наш". А когда молитва была пропета, скомандовал "смирно", и рота притихла.
   -- Завтра утром придет ротный командир, его благородие прапорщик Смирнов, -- начал Сорока. Он был глуховат от контузии и говорил громко, как многие глухие. -- Смотрите у меня -- не подкачайте. Отвечать ротному громко, ясно, отчетливо. Если кто неправильно ответит, будет стоять два часа под винтовкой с полной выкладкой. Понятно?
   -- Так точно, понятно, -- ответили мы.
   На другой день в восемь часов утра мы стояли развернутым фронтом около казармы. Взводные командиры проходили по рядам, осматривая солдат.
   Наконец фельдфебель разрешил нам стоять вольно, оправиться и покурить. Сразу поднялся невероятный шум, мы начали "бег на месте", стараясь разогреть застывшие ноги. Курильщики вынули расшитые деревенские кисеты с махоркой и закурили "собачьи ножки".
   Неожиданно раздалась команда:
   -- Становись! Бросай курить!
   Недокуренные цыгарки полетели в снег.
   -- Смирно! -- скомандовал фельдфебель.
   Справа показался незнакомый офицер. Он подошел ближе, и фельдфебель отдал ему рапорт. Мы догадались, что это был ротный командир.
   Выйдя на середину, прапорщик Смирнов поздоровался:
   -- Здорово, молодцы!
   -- Здравь желаем, ваше-родь! -- прокричала в ответ рота.
   Пройдя по рядам, ротный вызвал к себе фельдфебеля и взводных командиров.
   -- Много неграмотных? -- громко спросил он Сороку.
   -- Сто десять неграмотных, шестьдесят малограмотных, остальные кончили сельскую школу, из них три человека кончили городскую, ваше благородие, -- без запинки ответил фельдфебель.
   Вслушиваясь в разговор, я старался получше рассмотреть ротного командира. Это был сухой, выше среднего роста, немного сутулый человек, с большими выпуклыми серыми глазами. Рыжеватые густые усы свисали вниз, закрывая непомерно толстые губы. Продолговатое лицо его с узким подбородком не внушало симпатии.
   -- А ну, погоняй-ка их немного, да растряси им деревенское пузо, -- сказал Смирнов, обращаясь к фельдфебелю.
   Тот подал команду, и мы побежали. Вначале нам это нравилось. Подпрыгивая, мы потихоньку смеялись. Но после приятной теплоты стало жарко, от нас повалил пар, мы тяжело дышали.
   Фельдфебель то и дело покрикивал на отстающих. Вот кто-то свалился в снег. Прошло полчаса бессмысленной гонки, и более половины роты лежало в снегу. Только тогда Смирнов остановил людей.
   Мы с первой же встречи не взлюбили Смирнова. Зато всем нам понравились прапорщики Борисевич и Иотковский. Борисевич серьезно относился к своим обязанностям. Во время занятий он всегда спокойно, без крика и ругани растолковывал плохо усваиваемое солдатом. Иотковский часто беседовал с нами запросто, угощая папиросами.
   Сороке не по душе было хорошее обращение Борисевича и Иотковского с солдатами. Фельдфебель потихоньку ябедничал ротному на прапорщиков. Смирнов не решался делать замечаний своим помощникам, зато жестоко отыгрывался на нас.
   Однажды утром, в морозный ветреный день, подойдя к роте, прапорщик Смирнов невнятно поздоровался с фельдфебелем. В ответ тот выпалил:
   -- Сто сорок два ряда, ваше благородие!
   -- Дурак глухой! -- обругал его ротный.
   -- Рад стараться, ваше благородие! -- крикнул Сорока.
   Это было похоже на анекдот, и мы захихикали.
   -- Что за смех? -- закричал Смирнов и неожиданно поздоровался с нами.
   Мы ответили вразнобой, недружно. Смирнов закрутил ус, -- это был признак, что он не в своей тарелке, -- но смолчал.
   Вышли в поле на учебный плац. Смирнов остановил роту, прошелся вдоль строя и, не подав команды "вольно", подозвал полуротных и фельдфебеля. Они начали о чем-то разговаривать.
   Младшие офицеры сперва стояли спокойно, а потом стали подпрыгивать на месте; их примеру последовал фельдфебель.
   Кто-то на левом фланге переставил ногу, снег захрустел. Ротный злобно крикнул;
   -- Смирно! Какая там сволочь ворочается?
   У людей стыли ноги, замерзали руки. Раздраженные мы ждали команду "вольно, оправиться". Но офицеры продолжали разговаривать, курили и, согреваясь, подпрыгивали на месте.
   Смирнов наблюдал за нами и при каждом услышанном звуке или замеченном движении густой матерщиной восстанавливал нарушенный порядок.
   Ветер становился нестерпимым. У некоторых из нас появились на щеках и ушах белые полоски, пальцы ног не двигались. Тут мы не выдержали и, как по команде, нахватав в руки снегу, начали оттирать обмороженные места и топать ногами.
   Ротный бросился к нам с командой "смирно". Мы продолжали свое. Тогда Смирнов пустил в ход кулаки и наконец, не помня себя, выхватил из ножен шашку.
   Мы рассыпались в разные стороны. Смирнов подобрал левой рукой полы шинели и гонялся по полю, преследуя то одного, то другого солдата.
   Вдруг он сделал прыжок и со всего размаха ударил шашкой рядового Колесникова. Тот со стоном упал в снег. Мы кинулись к товарищу.
   Смирнов стоял молча и, сняв папаху, вытирал с лица пот. Глаза его бессмысленно блуждали. Спустя минуту, он повернулся и, не сказав ни слова, пошел по сугробам к городу.
   Двое солдат раздели Колесникова и перевязали рану.
   Прапорщик Борисевич тотчас же построил роту и повел в казарму.
   Долго среди солдат шли разговоры о том, что будет ротному командиру за ранение Колесникова. Со дня на день мы ждали, что его отстранят от командования ротой. Но приказа так и не дождались.
   Колесников поправился и вместе со всеми уехал на фронт.

2

   За несколько дней до отправки нашей роты на фронт был получен приказ по 147-му пехотному запасному батальону. Каждой роте предписывалось выделить молодых грамотных солдат в учебную команду. В числе отобранных был и я.
   Рота уехала на фронт. Остались кадровики да мы десятеро, назначенные в учебную команду.
   Фельдфебель и взводные бездельничали, помногу спали, пьянствовали, Смирнов в роте не появлялся.
   В ожидании отправки в команду мы тоже ничего не делали. Только каждый день по утрам подметали казарму, ходили на кухню за обедом для начальства, по субботам мыли пол.
   Нам было скучно. Читать, кроме устава, ничего не разрешалось. По мнению начальства, книги только голову забивали солдатам.
   Лежали на нарах и думали каждый о своей деревне, о родных и близких.
   Временами я раскаивался, что не попросился на фронт.
   А пойти в учебную команду согласился не потому, что захотелось быть унтер-офицером. У меня было горячее желание учиться, знать как можно больше, не пугала даже жесткая дисциплина, которая, как говорили, была в учебной команде.
   Была у меня в те дни и мысль о дезертирстве, но я отбросил ее, зная, как туго приходилось пойманным дезертирам.
   Наконец пришло распоряжение явиться в учебную команду.
   Фельдфебель учебной команды Авдонин встретил нас такой речью:
   -- Вы -- будущие унтер-офицеры, а поэтому должны быть примерными. Все мои распоряжения, а также, взводных и отделенных исполнять быстро и без разговора. Провинившиеся пусть пощады не просят. Взводные и отделенные командиры, если что заметите, немедленно докладывать мне. За покупками ходить только в лавочку, что рядом, в другую -- ни-ни. Понятно?
   В десять часов вечера была поверка, и фельдфебель разрешил ложиться спать.
   В полночь горнист неожиданно заиграл "подъем". Мы проснулись и увидели Авдонина, который стоял около нар с ремнем в руках.
   -- Слушай сюда, ребята, -- начал он. -- Вы еще серые. Это -- тревога. По моей команде вы должны одеться в три счета. Как скажу "раз" -- начинай одеваться... Раз! -- вдруг пронзительно закричал фельдфебель.
   Солдаты, все как один, бросились к одежде. В руках завертелись портянки, люди обували сапоги.
   -- Два! -- командовал Авдонин.
   Руки солдат действовали быстро.
   -- Три!
   После небольшой выдержки фельдфебель подошел к неуспевшим одеться и начал каждого стегать ремнем.
   -- В ружье!
   Мы бросились к пирамидам. Второпях многие похватали чужие винтовки.
   -- Выходи, стройся!
   На улице всех, у кого ружья были не свои, выстроили отдельно. Фельдфебель велел им рассчитаться "на первый-второй", сдвоил ряды, и по его команде они побежали вдоль улицы.
   Он гонял людей минут тридцать и, приказав вернуться в казарму, заставил раздеться в три счета.
   В конце концов мы все же научились ложиться спать и вставать по команде.
   Однажды во время вечерней поверки фельдфебель, кончив читать обычное нравоучение, заявил:
   -- Слушай сюда, ребята. С завтрашнего дня ни один из вас в лавку к Лариной ни ногой. Она торгует дорого, будете покупать в другом месте, -- там дешевле. Наружному дневальному вменяю в обязанность следить за тем, чтобы ни один человек не заходил к Лариной. Поняли?
   -- Так точно, господин фельдфебель, -- ответили мы.
   Распоряжение было по меньшей мере странное, но ослушаться мы боялись и каждый раз бегали лишний квартал за табаком, спичками и другими мелочами.
   На третий день своеобразного бойкота фельдфебель получил от Лариной закрытое письмо и в тот же вечер на поверке сказал:
   -- Слушай сюда, ребята. Завтра можете ходить в эту лавку. Ларина теперь будет торговать дешевле.
   Утром мы снова покупали все необходимое у Лариной.
   За три месяца нашего пребывания в команде фельдфебель несколько раз запрещал и вновь разрешал ходить в ларинскую лавку. Дело объяснялось просто. Ларина ежедневно угощала Авдонина пивом, закуской и папиросами, но он занимался еще вымогательством. Когда торговка в назначенный срок не присылала дани, Авдонин в этот же день говорил нам:
   -- Слушай сюда, ребята... -- и грозил: -- если кого в этой лавочке залапаю...
   Я и другие солдаты, узнав о фельдфебельских махинациях, возмутились. Сговорившись, мы написали анонимное письмо и послали начальнику команды, подпоручику Сытину.
   Получив нашу жалобу, Сытин выстроил команду и потребовал назвать авторов. Мы не сознавались. Тогда Сытин стал упрекать нас, говоря, что будущие унтер-офицеры не должны жаловаться на своих начальников.
   -- Такие жалобы, -- сказал он, -- может писать самый паршивый солдат. От таких солдат нечего ждать хорошего, их нужно гнать из учебной команды. А за эту жалобу, -- обратился Сытин к фельдфебелю, -- ты покажи им, где раки зимуют...
   И Авдонин показал. Если гонял бегом, то каждый раз больше прежнего. Ночные тревоги проводил чаще, -- случалось, одну сделает в час ночи, а другую -- в три-четыре часа утра.
   Мы мечтали о возвращении в свои роты.
   Наконец настал долгожданный день выпускного экзамена. Казарма была вымыта и вычищена. Приехал командир батальона генерал Лебедев. Экзаменовали сначала по теории, потом в обстановке полевых тактических занятий. Все сто двадцать человек испытания выдержали.
   Я снова в третьей роте. Командиром ее, как и раньше, прапорщик Смирнов, а фельдфебелем -- все тот же Петр Филиппович Сорока. Помещалась рота в другом здании -- на Вокзальной улице, в бывшей школе.
   Поздравив с успешным окончанием учебной команды, фельдфебель распределил нас по взводам и отделениям. Мы с Митиным остались в первом взводе. В июле после проверки наших знаний нас произвели в ефрейторы, а в сентябре -- в младшие унтер-офицеры.
   После отправки на фронт очередных маршевых рот в ноябре к нам прибыло пополнение из ратников ополчения Орловской и Курской губерний. Люди хорошие, серьезные, заниматься с ними было легко. Унтер-офицеры меньше тянули ополченцев, а некоторые проявляли даже уважение к "старичкам".
   Из унтер-офицеров нашей роты особенно запомнился Непоклонов, вернее -- история, связанная с его именем.
   Это был человек, настроенный анархически. С начальством часто вступал в пререкания. При встречах на улице с офицерами старался не отдавать чести, избегал становиться во фронт даже перед начальником гарнизона генералом Фиалковским.
   Фиалковского весь Кузнецк боялся. Если во время его проезда по городу какой-нибудь солдат не отдавал ему чести, генерал останавливал его и, узнав, какой части, приказывал бежать за пролеткой или санками, в которые был запряжен чистокровный рысак. Если провинившийся поспевал бежать за рысаком вплоть до канцелярии батальона, то наказание этим ограничивалось; если солдат отставал, генерал останавливал кучера и, подождав солдата, приказывал ему доложить своему ротному командиру, что он, Фиалковский, ставит провинившегося на два или на четыре часа под винтовку...
   Не проходило дня, чтобы Фиалковский кого-либо не наказал. Одевался он скромно, как простой солдат, носил погоны защитного цвета. Молодые солдаты, не знавшие его в лицо, часто принимали генерала за своего брата рядового и не отдавали чести.
   Однажды Непоклонов встретил Фиалковского на улице и, как обычно, прошел мимо, не встал во фронт. Генерал тотчас же приказал кучеру повернуть рысака и догнать солдата. Когда кучер окликнул Непоклонова, тот бросился бежать. Генерал за ним. Непоклонов добежал до угла, где помещался трактир, нырнул туда и стал в тамбуре меж дверями. Увидев, куда скрылся солдат, генерал остановил рысака и вошел в трактир. Двери отворялись внутрь. Открыв первую, Фиалковский прикрыл ею Непоклонова и не заметил его.
   Непоклонов спокойно вышел на улицу и сказал генеральскому кучеру:
   -- Его превосходительство приказал мне сейчас же съездить в батальонную канцелярию и вызвать сюда адъютанта.
   Кучер расправил вожжи, и через две-три минуты Непоклонов уже выходил из санок около батальонной канцелярии. Велев кучеру ждать адъютанта, он скрылся во дворе канцелярии, затем пришел в свою роту.
   Генерал, не найдя Непоклонова в трактире, набросился на буфетчика, требуя сказать, куда девался только что вошедший солдат. Буфетчик, узнав, с кем имеет дело, перепугался. Он божился, уверял, что никакого солдата в трактире не было и вообще нижние чины к нему не заходят. Генерал топал ногами, кричал, грозил арестом. И только когда несколько посетителей подтвердили слова буфетчика, Фиалковский успокоился и вышел.
   Рысака около трактира не было. Посмотрев по сторонам и обождав немного, генерал тихонько поплелся пешком к батальонной канцелярии. Он увидел своего кучера, восседавшего на козлах.
   -- Ты, болван, что здесь стоишь? -- закричал Фиалковский.
   Кучер растерялся.
   -- Я, ваше превосходительство... по вашему приказанию... унтер-офицер сказал ехать...
   -- Куда ехать, зачем ехать? -- горячился генерал.
   -- Ехать за адъютантом в канцелярию, ваше превосходительство.
   -- В какую канцелярию, какой унтер?! Расскажи толком! -- зарычал Фиалковский.
   Кучер рассказал все по порядку. Выслушав его, генерал заключил:
   -- Я думал, только я -- старый дурак. Оказывается, хоть и молодой, ты глупее меня. Сукин сын! -- выругался он и направился в канцелярию.
   На следующий день командир нашего батальона генерал Лебедев получил приказ Фиалковского выстроить четырнадцатого декабря весь батальон для смотра на плацу за железной дорогой.
   Копии приказа были разосланы всем шестидесяти двум ротам. Командиры рот стали приходить в казармы на час раньше обыкновенного, фельдфебели чуть свет подымали людей, требовали от взводных чистоты и порядка во взводах, те в свою очередь тянули отделенных, отделенные -- ефрейторов, ефрейторы -- рядовых.
   С утра до поздней ночи в казармах была суетня. Все бегали, скребли, мыли полы, потолки, стены, чистили коридоры, дворы и уборные, проверяли обмундирование. Заношенные шинели, папахи, сапоги, гимнастерки и брюки заменили новыми. Порции мяса были увеличены, масла в кашу лили больше обыкновенного. Вместо двух стали выдавать три куска сахару. Выплатили задержанное двухмесячное жалованье, -- каждый солдат получил рубль.
   Тринадцатого декабря все роты вышли в поле для предварительного смотра. Смотр должен был провести командир батальона генерал Лебедев.
   Это был старик, очень полный, с окладистой бородой. В седле он сидел некрасиво, все время держась левой рукой за луку.
   Лебедева солдаты уважали. Он никогда ни на кого не кричал, редко кого наказывал. Летом, часто приезжая в лагерь, он запрещал дежурному по лагерю офицеру вызывать батальон на линию. Он сходил с пролетки, садился на стул и подолгу сидел, останавливая проходивших мимо солдат и беседуя с ними. Разговаривал, разрешая стоять вольно. Часто пробовал принесенные из батальонной кухни щи и кашу и спрашивал солдат, довольны ли они пищей.
   На смотр Лебедев приехал за несколько минут до назначенного срока. Он поздоровался с батальоном. Потом два офицера помогли ему сойти с лошади, и он стал обходить роты.
   После смотра ротные командиры до позднего вечера оставались в ротах, проверяли подготовку, давали последние распоряжения. Десятки раз они здоровались со своими ротами, приказывая отвечать как генералу. Целый вечер только и слышалось:
   -- Здравь желаем, ваш-дит-ство!
   Наконец наступило утро четырнадцатого числа. Только начало светать -- все роты были на ногах. Фельдфебели еще раз осмотрели солдат. С восьми часов одна за другой роты потянулись к месту смотра. К девяти часам все были в сборе. Помощник командира батальона капитан Сперанский, проверив все, скомандовал:
   -- Стоять вольно! Оправиться!
   День был солнечный, морозный. Многие, чтобы согреться, награждали друг друга крепкими тумаками.
   Наконец показался запряженный в санки серый рысак Фиалковского. Сзади скакали два верховых офицера.
   Не доехав до расположения батальона, Фиалковский сошел с санок и сел верхом на ожидавшую его лошадь. Генерал Лебедев, вынув из ножен шашку, скомандовал "смирно" и мелкой рысцой поехал навстречу начальнику гарнизона. Приняв рапорт, Фиалковский приблизился к нам и поздоровался. Мы ответили вызубренными словами:
   -- Здравь желаем, ваш-дит-ство!
   Фиалковский проехал вдоль фронта и, вернувшись с левого фланга, остановился на середине. Затем он вызвал к себе командиров и сказал им:
   -- Господа офицеры, в ваших ротах есть младший унтер-офицер, который позволил себе насмеяться надо мной, начальником гарнизона. Мне удалось установить, какой он роты и как его фамилия. Назвать вам его я не хочу. Мне хочется узнать, сознательный этот унтер-офицер или нет. Если честный солдат и добровольно сознается, я ему прощу, если же не сознается, я прикажу его здесь же арестовать и отдать под суд. Передайте своим ротам все сказанное