Каразин Николай Николаевич
Погоня за наживой

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

ПОГОНЯ ЗА НАЖИВОЙ.

РОМАНЪ.

I.
Чуть-чуть не застрѣлился.

   Дмитрій Ледоколовъ, опершись локтями о письменный столъ, сидѣлъ въ покойныхъ креслахъ и пристально разсматривалъ окурокъ сигары, дымившійся въ одной изъ бронзовыхъ пепельницъ. Этотъ окурокъ, должно быть, не очень занималъ его, хотя вотъ уже съ полчаса, какъ онъ не спускалъ съ него глазъ; окурокъ пересталъ уже тлѣть, уже похолодѣлъ совсѣмъ, а Ледоколовъ все на него смотрѣлъ и смотрѣлъ, онъ даже пальцемъ его потрогалъ, отнялъ руку, вздохнулъ тяжело, болѣзненно и снова уставился въ ту-же точку какимъ-то апатичнымъ, почти безсмысленнымъ взглядомъ.
   Воротъ рубахи его былъ надорванъ; видно было, что его разстегивала нетерпѣливая, озлобленная рука; галстухъ валялся на ручкѣ кресла, а смятый сюртукъ лежалъ на полу и холодный вѣтеръ, врываясь въ отворенную форточку окна, шевелилъ рукава его рубашки. Впрочемъ, Ледоколову не было холодно, не смотря на то, что вмѣстѣ съ вѣтромъ въ комнату влетали мелкія снѣжинки и бѣлыми блестками осѣдали на широкихъ, вырѣзныхъ листьяхъ какого-то экзотическаго растенія.
   На большомъ письменномъ столѣ и внутри его царствовалъ полнѣйшій безпорядокъ: письменный приборъ разбросанъ, подсвѣчники сдвинуты къ одной сторонѣ, двѣ фарфоровыя статуетки игриваго свойства лежали на полу и у одной изъ нихъ недоставало уже головы, отбитой упавшей на нее крышкой отъ чернильницы; бумага писанная и исписанная разбросана была по всей поверхности стола, ящики выдвинуты на половину и все, что тамъ находилось, было взрыто и исковеркано. Изъ одного ящика торчала рукоятка револьвера, и надъ всѣмъ этимъ возвышался большой фотографическій портретъ красивой женщины съ роскошными пепельными волосами, освѣщенный мигающимъ свѣтомъ пылавшей лампы, пламя которой давно уже облизывало треснувшее стекло, покрывая его черною, густою копотью.
   Тоску наводящій полу-мракъ царствовалъ въ дальнихъ углахъ комнаты, откуда выдвигались только массивные карнизы шкаповъ и виднѣлись на стѣнахъ неясныя очертанія какихъ-то орудій, развѣшанныхъ въ симметричныхъ группахъ.
   Стрѣлки на циферблатѣ большихъ стѣнныхъ часовъ показывали половину перваго; на тротуарѣ противуположной стороны улицы давно уже стоялъ, должно быть, чрезвычайно любопытный городовой, которому совершенно ясно было видно все, что дѣлалось въ комнатѣ Ледоколова.
   Этотъ городовой положительно недоумѣвалъ: -- что такое дѣлается съ этимъ чуднымъ бариномъ? То онъ прежде неистово рылся и разбрасывалъ все, что ни попадалось подъ руку; пистолетъ вынималъ зачѣмъ-то, разглядывалъ его долго, опять спряталъ въ ящикъ,-- сигару закурилъ-было, сломалъ и на полъ бросилъ, закурилъ снять и почти сгрызъ ее зубами; а вотъ уже съ часъ, какъ сидитъ и не шелохнется, не погладитъ даже большого сѣраго кота, что взобрался на спинку его креселъ, оттуда къ нему на плечо и, мурлыча на ухо, трется у него за щекою мягкимъ, усатымъ рыльцемъ.
   -- Гляди, пожару какъ-бы не надѣлалъ, думаетъ городовой вслухъ.-- Ишь ты полымя какъ изъ лампы претъ!..
   -- Выпимши, можетъ, али такъ блажитъ, замѣчаетъ дворникъ, ежась отъ холода и зѣвая во весь ротъ, плотно кутаясь въ свой овчинный тулупъ, отъ котораго за версту несетъ кислымъ запахомъ дубленой кожи.
   -- О, Боже мой! не то простоналъ, не то тяжело вздохнулъ Ледоколовъ, быстро поднялся, загремѣвъ креслами, и взглянулъ на портретъ.
   И вотъ ротъ его скривился, какъ-будто подъ вліяніемъ невыносимыхъ внутреннихъ страданій, на лбу у него протянулись болѣзненныя складки, сухимъ, горячечнымъ жаромъ сверкнули глаза и со звономъ полетѣла на полъ какая-то бездѣлушка, опрокинутая конвульсивнымъ движеніемъ руки, протянувшейся къ портрету.
   Фыркулъ котъ, далеко отпрыгнулъ назадъ и исчезъ гдѣ-то между шкапами.
   -- Важно! произнесъ дворникъ и подтолкнулъ локтемъ городового.
   -- Погоди, что дальше будетъ! отвѣчалъ городовой.-- Проѣзжай ты, желтоглазый! крикнулъ онъ извощику, загородившему было своею лошадью окно, надъ которымъ производились наблюденія.
   Неровною, шатающейся походкою принялся Ледоколовъ ходить по своему кабинету, натыкаясь на этажерки и отдѣльные столики; ходилъ долго и снова остановился передъ портретомъ, ероша ожесточенно волосы. Потомъ онъ схватилъ портретъ обѣими руками, поднесъ его къ самому лицу и жадно впился въ стекло своими сухими, горячими губами... Послышалось глухое, прерывистое рыданіе,-- рыданіе страшное, безъ слезъ,-- рыданіе, отъ котораго болитъ и ноетъ грудь и замираетъ сердце, стиснутое словно желѣзными щипцами.
   Медленно опустилъ Ледоколовъ портретъ, поставилъ его на прежнее мѣсто и легъ ничкомъ на кушетку. Передъ его закрытыми глазами, съ адскою точностью, со всѣми мелочными подробностями стали проходить мучительныя картины. Тихонько выползъ сѣрый котъ изъ своего темнаго угла, вспрыгнулъ на спину Ледоколова и свернулся клубкомъ, какъ разъ между его лопатками.
   Два года тому назадъ онъ встрѣтился въ первый разъ съ нею. Имъ охватило какое-то странное чувство; ему казалось, что они давно уже знакомы, что они давно уже такъ хорошо знаютъ, такъ понимаютъ другъ друга; тепло, дружески отнесся онъ къ ней съ первыхъ минутъ знакомства. Она такъ близко подходила къ тому идеалу, который давно уже сформировался въ его сердцѣ.
   Онъ полюбилъ ее. Это была почти не любовь, это было тихое, благоговѣйное боготвореніе...
   Яркіе потоки свѣта льются сверху, охватываютъ со всѣхъ сторонъ, уничтожая, скрадывая тѣни. Вся въ бѣломъ, съ длиннымъ шлейфомъ, стоитъ она посреди церкви; чудные, золотисто-дымчатые волосы чуть прикрыты цвѣтами и прозрачнымъ газомъ, матовою бѣлизною сверкаетъ упругое, молодое тѣло... Ола вся кажется лучезарною, прозрачною... У него духъ захватываетъ при одномъ взглядѣ на это чудное видѣніе... Онъ подойти не рѣшается... Ему кажется, что всякій шагъ къ ней -- святотатство. Однако, онъ подходитъ. На него такъ ласково, такъ привѣтливо смотрятъ дивные глаза...
   -- Пожалуйте-съ, пріятнымъ старческимъ теноромъ приглашаетъ его священникъ въ новой парчевой ризѣ съ разводами, прихватываетъ ихъ за руки и подводитъ къ налою.
   Свѣчи имъ сунули въ руки, къ горячему лбу прикасается какой-то металическій обручъ...
   -- Дмитрій, милый мой Дмитрій, лепечутъ ему на ухо дорогія губки.-- Какъ мы будемъ счастливы...
   Сидя въ каретѣ, они плотно прижались другъ къ другу, они словно срослись вмѣстѣ.
   -- Вѣдь ты меня очень любишь?
   Его шею охватываютъ нѣжныя руки.
   -- Люби меня,-- я стою этого. Ну, будешь любить меня, да?..
   -- Люблю-ли я тебя?
   Слезы перехватываютъ звуки въ его горлѣ. Онъ задыхается отъ наплыва страстныхъ, томительныхъ иллюзій...
   -- Дмитрій, милый мой, я счастлива, я точно въ раю,-- ты плачешь?..
   -- Ангелъ, радость моя!..
   -- На лѣво къ подъѣзду... стой! командуетъ кто-то на козлахъ.
   -- Пошли, пошли прочь! распоряжается у воротъ хриплый, начальническій басъ...
   Музыка, шампанское, говоръ, фраки, мундиры, шлейфы, шиньоны... все такъ свѣтло и торжественно... Зачѣмъ, туманъ, туманъ...
   И вотъ, день за днемъ, недѣля за недѣлею, мѣсяцъ за мѣсяцемъ, свѣтлою полосою потянулась жизнь. Огорченій, грусти, скуки какъ-будто и не существовало.
   Одинъ взглядъ дорогихъ глазъ разгонялъ надвигающіяся тучи.
   Въ мозгахъ такъ ясно, они такъ славно работаютъ, они, казалось, не знаютъ устали; то, передъ чѣмъ задумался-бы Ледоколовъ въ прежнее время, теперь одолѣвается шутя, подъ живымъ вліяніемъ электризующей, чудотворной силы участія любящей женщины.
   Трудъ получилъ двойное, тройное, увеличенное до безконечности значеніе. Результаты этого труда такъ необходимы для нея...
   -- Дмитрій, помнишь брошь звѣздочками, что мы видѣли въ окнѣ у Зефтигена на Морской?..
   -- Помню, моя крошка, помню.... Въ серединѣ розетка, въ шесть лучей, кажется...
   Онъ кладетъ на столъ циркуль, которымъ работалъ, оборачивается и цѣлуетъ тонкіе розовые пальчики, особенно тотъ изъ нихъ, на которомъ виднѣется золотой обручекъ.
   -- Ну-да, говоритъ она,-- этотъ брошь стоитъ только сто-двадцатью рублями дороже моего, только сто-двадцатью рублями; и если обмѣнять мой...
   -- Ребенокъ милый, игрушечку тебѣ нужно... Ну, это мы устроимъ...
   -- Это расходъ лишній, дорогой мой, мнѣ такъ совѣстно; мы и такъ уже въ этомъ мѣсяцѣ...
   -- Тсс!..
   Прелестный ротикъ умолкаетъ, зажатый самымъ страстнымъ, самымъ жгучимъ поцѣлуемъ.
   -- Ты и такъ много работаешь, лепечетъ она, и наскоро вытираетъ украдкою свои розовыя губки.
   -- Пойдемъ гулять сегодня, ну, и зайдемъ...
   Она становится у него за кресломъ, гладитъ его по головѣ, расправляетъ волосы, особенно заботясь о томъ мѣстѣ, гдѣ довольно ясно видны зачатки будущей лысины. Онъ погружается въ какое то вычисленіе...
   -- Ты, кажется, ревнуешь меня?.. спросила она его какъ-то разъ на одномъ изъ вечеровъ, оставивъ, наконецъ, своего мундирнаго кавалера, съ которымъ проходила.уть по весь вечеръ.
   -- Ну, что за вздоръ!..
   -- Что-же ты такой пасмурный? Пойдемъ.
   Она повисла у него на рукѣ,-- ему стало необыкновенно весело: онъ сразу забылъ то мучительное чувство, съ которымъ онъ слѣдилъ глазами за ними, бѣснуясь, когда кавалеръ слишкомъ уже близко наклонялся къ своей дамѣ, и въ жестахъ его проявлялась воинственно-страстная энергія.
   -- Я люблю тебя, я вѣрю тебѣ; ревность тутъ неумѣстна...
   Онъ самъ хочетъ увѣрить себя, что онъ не ревнуетъ.
   -- Смотри!..
   Она прижимается къ нему еще плотнѣе и грозитъ пальчикомъ.
   -- Ревновать ту, которую любишь, это значитъ потерять къ ной уваженіе, перестать вѣрить... Я сейчасъ, Дмитрій...
   Она быстро вырываетъ свою руку изъ-подъ его локтя: передъ нею стоитъ джентльменъ высокаго роста, въ самой почтительной и скромной позѣ. Въ выраженіи его лица, въ движеніи его рукъ видно не простое приглашеніе вальсировать, нѣтъ, это молчаливая мольба о жизни...
   -- Гмъ, кряхтитъ Ледоколовъ, натянуто улыбается и чувствуетъ, что въ его сердцѣ опять ворочается что-то весьма нехорошее...
   Иногда ему казалось, что она становится холоднѣе, безучастнѣе къ его ласкамъ.
   -- Пустяки, думаетъ онъ,-- нельзя-же, въ самомъ дѣлѣ, вѣчно лизаться, это не въ порядкѣ вещей.
   А разъ, когда они шли вмѣстѣ но Невскому, онъ до крови укусилъ свою губу, въ досадѣ на то, что она все время глядѣла на окна магазиновъ, отвернувшись отъ него и едва касаясь своею перчаткою рукава его боброваго пальто.
   -- И что ты тамъ находишь занимательнаго...
   -- Ну, это еще что!
   -- Кто это тебѣ поклонился сейчасъ?
   -- Не помню фамиліи... какъ-то мокъ или декъ, что-то въ этомъ родѣ начинается...
   -- А теперь это съ кѣмъ ты раскланиваешься?
   -- Что это такъ тебя интересуетъ?..
   Она подозрительно смотритъ на него и холодно улыбается.
   -- Да почему-же не сказать?..
   -- Ужь ты опять не вздумалъ-ли ревновать меня?
   -- Гмъ, что это значитъ "опять"; наконецъ, я-же говорилъ тебѣ, что ревновать это недостойно... всякаго...
   Онъ почувствовалъ, что становится смѣшонъ и вдругъ ни съ того, ни съ сего поклонился какой-то пестро одѣтой, совершенно ему незнакомой дамѣ... Та улыбнулась и отвѣтила ему.
   -- Ну, вотъ видишь, говоритъ ему она,-- я-же не спрашиваю тебя: кто это?..
   Она готова расхохотаться: Ледоколовъ покраснѣлъ до ушей.
   -- Поѣдемъ домой лучше, кстати пора и обѣдать, зѣваетъ она, прикрывшись муфтою.-- Мнѣ такъ ѣсть хочется.
   Дорогою она немного приласкала его, и опять у него хорошо стало на сердцѣ.
   "Но это все такія мелочи, такой ничтожный вздоръ, бравировалъ Ледоколовъ, перебирая въ своей памяти всѣ малѣйшіе эпизоды проведеннаго дня.-- Это все такіе булавочные уколы, за которые нельзя даже и посердиться". Однако, онъ чувствуетъ, что хотя эти булавочные уколы и очень ничтожны, каждый отдѣльно, но зачѣмъ ихъ такъ много?..
   "Вотъ опять, ну, чего этотъ баринъ такъ отъ нея шарахнулся, когда я взошелъ? Я его спрашиваю, въ которомъ часу поѣздъ отходитъ? а онъ отвѣчаетъ совсѣмъ неподходящее, я даже не понялъ ничего,-- видимо, человѣкъ потерялся"...
   -- Дмитрій, можно къ тебѣ?.. слышенъ за дверью ея голосъ.
   -- Конечно, конечно, войди... что за вопросъ?..
   -- Я хочу посидѣть около тебя,-- я тебѣ мѣшать не буду?.. Она поцѣловала его въ лобъ и сѣла рядомъ въ другія кресла.
   -- Можешь-ли ты когда нибудь мѣшать мнѣ?.. Жизнь моя... Дай я тебѣ подложу подушку за спину... Васька пошелъ, барыню безпокоишь!.. гонитъ онъ сѣраго кота, который тоже взобрался на кресло.
   -- Нѣтъ, оставь его. Ну, работай, работай...
   Она еще разъ цѣлуетъ его и треплетъ по плечу. Всѣ сомнѣнія разлетаются прахомъ, о булавочныхъ уколахъ нѣтъ и помину...
   -- Но вѣрить этому свѣтлому ангелу -- Господи! да-это надо совсѣмъ съ ума сойти,-- это болѣе, чѣмъ святотатство, думаетъ онъ и принимается подводить какіе-то безконечно-длинные итоги.

-----

   Цѣлыхъ три недѣли пришлось ему не видать своей жены,-- ему надо было уѣхать по дѣлу. Эти недѣли тянулись безконечно. Развѣ телеграфировать, о выѣздѣ? подумалъ онъ, садясь въ вагонъ по окончаніи своихъ дѣлъ, но тутъ-же рѣшилъ не увѣдомлять объ этомъ, разсчитывая на сладкія минуты неожиданнаго пріѣзда. "Какъ она обрадуется, дорогая моя, думалъ онъ, поглядывая въ окно вагона.-- Вотъ озадачится; вѣдь она не ждетъ меня раньше десятаго, а тутъ вдругъ тремя днями раньше -- бацъ! А что развѣ?.." -- Онъ оторвалъ отъ бумажника листикъ, написалъ карандашомъ нѣсколько словъ и на первой-же станціи подошелъ къ конторкѣ телеграфиста.-- "А, нѣтъ, не надо," рѣшилъ онъ, направился къ буфету и выпилъ водки.
   Въ одномъ изъ вагоновъ что-то лопнуло,-- поправляли съ часъ,-- тамъ снѣгъ задержалъ на два часа., еще что-то случилось. Поѣздъ опоздалъ. Поздно ночью, почти передъ разсвѣтомъ, слѣзъ Ледоколовъ съ извощика и постучался въ ворота; быстро вбѣжалъ онъ по лѣстницѣ, чуть не разбивъ себѣ носа въ потемкахъ, и остановился передъ своею дверью.
   -- Она спитъ... подумалъ онъ и, затаивъ дыханіе, чуть дотронулся до ручки звонка.
   Все тихо, ничего не слышно.
   Онъ позвонилъ еще разъ, громче.
   -- Кто тамъ? послышался за дверью испуганный голосъ горничной.
   -- Отвори,-- это я... тихо произнесъ онъ.
   Но, вѣроятно, горничная приняла его за другого.
   -- Ты что-же звонишь, Ванька-дьяволъ... входи тише,-- барыню разбудишь...
   Ледоколовъ началъ раздѣваться, дѣвушка торопливо зажигала свѣчу, она догадалась, что это не ея Ванька.
   Ярко вспыхнулъ огонь и освѣтилъ испуганное лицо горничной; глаза ея широко раскрылись,-- она вскрикнула и выронила свѣчку изъ рукъ.
   Ледоколова какъ обухомъ ударило въ голову. Какъ ни мгновенно блеснулъ свѣтъ, но онъ успѣлъ увидать, онъ видѣлъ... Да, то, что онъ видѣлъ, было ужасно!
   Онъ видѣлъ на вѣшалкѣ чужую шинель, онъ ясно ее разглядѣлъ, съ капюшономъ, съ военнымъ воротникомъ; металическія пуговицы такъ ярко, такъ отчетливо блестѣли на сине-сѣромъ сукнѣ.
   -- Огонь зажги, захрипѣлъ онъ.
   Послышалась торопливая возня и шорохъ, спички не загорались; наконецъ, снова была зажжена свѣча... Шинели не было...
   -- Что-же это, я самъ видѣлъ. Вотъ тутъ -- гдѣ-же она? или это мнѣ почудилось?..
   Ледоколовъ быстро прошелъ черезъ всѣ комнаты и остановился передъ дверью спальни,-- дверь была заперта.
   -- Это ты, Дмитрій? раздался голосъ жены. Что-то холодное, сухое звучало въ этомъ вопросѣ; Ледоколову даже показалось, что это говоритъ другая женщина, вовсе ему незнакомая.
   -- Отвори, отвори, отворите!
   Онъ въ изступленіи принялся трясти дверную ручку.
   -- Послушай, Дмитрій, говорила она ему, подойдя къ самой двери,-- иди въ свой кабинетъ, затворись тамъ и не дѣлай глупѣйшаго скандала; это самое лучшее, что я могу тебѣ посовѣтовать.
   Опустивъ голову, схватившись за сердце обѣими руками, онъ пошелъ въ кабинетъ; у него силъ не хватило дотащиться до своей двери,-- онъ прислонился къ стѣнѣ и судорожно вцѣпился въ какую-то драпировку.
   Замокъ щелкнулъ. Чьи-то шаги, гремя шпорами, быстро прошли къ передней.
   Съ этой ночи онъ уже не видѣлъ болѣе своего ангела.
   Вотъ уже нѣсколько дней прошло, страшныхъ дней. Онъ думалъ, что мозгъ его не выдержитъ страшнаго удара,-- однако, выдержалъ: онъ не сошелъ съ ума. На него нашло какое-то странное опьяненіе. Онъ ничего не ѣлъ, а можетъ быть, и ѣлъ,-- онъ ничего не помнилъ, это былъ тяжелый кошемаръ, который мало-по-малу проходилъ, уступая мѣсто другому, худшему состоянію.
   Жизнь потеряла для него всякое значеніе, она ему была противна. Онъ ощущалъ тупую пустоту въ сердцѣ, въ головѣ, во всемъ организмѣ.
   Для него было все потеряно.
   А сѣрому коту Васькѣ, вѣроятно, надоѣло лежать на спинѣ хозяина, онъ спрыгнулъ на полъ, выгнулъ спину горбомъ, поднялъ хвостъ коломъ и зашагалъ къ письменному столу,-- потомъ онъ забрался на кресло, оттуда на ящикъ съ револьверомъ, затѣмъ на самый столъ. Здѣсь онъ покойно усѣлся, насторожилъ уши и углубился въ созерцаніе нѣсколькихъ исписанныхъ листковъ.
   Если-бы Васька умѣлъ читать, то онъ прочелъ-бы слѣдующее: "Я прошу никого не обвинять въ моей смерти... "
   Строка эта была зачеркнута; вѣроятно, начало показалось слишкомъ избитымъ; затѣмъ крупнымъ, разгонистымъ почеркомъ значилось:
   "Прошу исполнить мое предсмертное желаніе; оно слишкомъ просто и удобоисполнимо и заключается только въ томъ, чтобы не доискивались причинъ моего самоубійства.
   "Мнѣ просто надоѣло жить; а такъ какъ никто ничего не теряетъ отъ того, что меня не будетъ состоять между живыми, то я и прибѣгаю къ услугамъ моего револьвера.
   Прощайте".
   Чернила давно уже высохли, и даже поверхъ письма карандашомъ были начерчены какіе-то зигзаги. Видно было, что исполненіемъ самоприговора не торопились, хотя револьверъ былъ въ полнѣйшей готовности, и подъ взведеннымъ куркомъ краснѣла головка металическаго патрона.
   Вдругъ въ углѣ, подъ ворохомъ газетъ, на нижней полкѣ этажерки заскреблась мышь. Васька кинулся со стола, опрокинулъ подсвѣчникъ, перелетѣлъ черезъ лежащаго Ледоколова и зарылся въ газетахъ.
   Ледоколовъ вздрогнулъ, вскочилъ, испуганно осмотрѣлся кругомъ, точно онъ спалъ до этой минуты и внезапно былъ разбуженъ непонятнымъ шумомъ; онъ началъ прислушиваться.
   Мелодично, серебристо звякали и гудѣли безчисленные бубенчики разукрашенной ямской тройки. Усталые кони, покрытые пѣною, шли шагомъ, окруженные парнымъ облакомъ. Въ саняхъ сидѣло четверо катающихся: три кавалера и одна дама. Двое изъ нихъ были совершенно пьяны и ихъ цилиндры глупо кивали изъ-за поднятыхъ воротниковъ. Дама положила свою голову на плечо третьяго, трезваго кавалера, а тотъ, приложивъ два пальца къ козырьку своей форменной фуражки, весьма вѣжливо раскланивался, по направленію, гдѣ, какъ поясной портретъ въ рамѣ, видна была фигура Ледоколова.
   Между портретомъ, стоявшимъ на столѣ, и дамою въ саняхъ было поразительное сходство: тѣ-же пепельно-золотистые волосы, тѣ-же глаза, выразительные, смѣющіеся, оттѣненные длинными рѣсницами, тотъ-же ротикъ, сочный, задорно-улыбающійся... Не было,-- но могло быть никакого сомнѣнія: въ саняхъ сидѣлъ оригиналъ того портрета, на стеклѣ котораго ясно видны были слѣды поцѣлуевъ Ледоколова.
   Имъ овладѣло неудержимое бѣшенство... онъ схватилъ револьверъ.
   "Вамъ весело, вы наслаждаетесь!.. Я вамъ испорчу вашу прогулку... " мелькнуло у него въ головѣ. Ему сейчасъ-же представилось, какой эфектъ произведетъ выстрѣлъ въ эту минуту... Какъ вздрогнетъ она, какъ зашевелится раскаяніе въ ея сердцѣ, когда она увидитъ результаты своей злой шутки... Всю жизнь ея можно отравить одною этою минутою; во спѣ, на яву, вѣчно будетъ носиться передъ ея глазами кровавый образъ; этотъ страшный призракъ съ прострѣленнымъ черепомъ не дастъ ей минуты покоя... И онъ тоже... Ну, господа, любуйтесь!..
   Ледоколовъ приложилъ дуло револьвера къ своему виску.
   На улицѣ послышался слабый женскій крикъ. Ямщикъ почувствовалъ у себя на шеѣ изрядный, побудительный толчекъ.
   -- Эй вы, други!.. махнулъ кнутъ ямщика по всѣмъ тремъ конскимъ спинамъ.
   Тройка унеслась. Ледоколовъ не успѣлъ выстрѣлить. Онъ не успѣлъ потому... потому-что... спусковой крючекъ какъ-то особенно туго спускался, вѣроятно, былъ плохо смазанъ, или... вообще что-то случилось съ оружіемъ.

-----

   -- Да, положительно тебѣ надо уѣхать куда-нибудь отсюда; это самое лучшее, говорилъ Ледоколову на другой день одинъ изъ его друзей, складывая лодочку изъ его предсмертнаго письма.
   Онъ сидѣлъ у стола, а Ледоколовъ, закутанный въ халатъ и съ компресомъ на лбу, лежалъ на диванѣ, котъ-Васька переходилъ отъ одного къ другому; то потрется бокомъ около ноги друга, то поиграетъ кисточками хозяйскаго халата.
   -- Подъ вліяніемъ свѣжихъ впечатлѣній, все разсѣется мало-по-малу, пройдетъ хандра... (изъ лодочки началъ формироваться корабликъ) ну, и все прочее...
   -- Да куда поѣхать? я-бы готовъ, говорилъ Ледоколовъ слабымъ, болѣзненнымъ голосомъ.
   -- Поѣзжай въ Африку... Тропическое солнце, негры, истоки Нила, новыя открытія...
   -- Для этого нужны большія средства...
   -- Ну, конечно... А то въ Эмсъ валяй, въ Висбаденъ, тамъ рулетка, Гретхены, Минхены, Каролинхены, воды разныя цѣлительныя.
   Предсмертное письмо окончательно сформировалось въ пѣтуха, пѣтухъ поставленъ былъ на видномъ мѣстѣ, лицомъ къ портрету красавицы.
   -- Да, дѣйствительно, дальше отсюда,-- Ледоколовъ приподнялся на локоть,-- тутъ невыносимо, тутъ каждый предметъ такъ живо напоминаетъ мнѣ о ней... Слухи доходятъ; вонъ, вчера еще письмо анонимное получилъ,-- нашлись непрошенные агенты.
   -- Свиньи... пробормоталъ другъ,-- и кто-бы это могъ быть? Ты по почерку не узналъ?
   -- Вотъ портретъ этотъ... каждый разъ, какъ я взгляну на него...
   -- А вотъ мы его уберемъ...
   Другъ началъ заворачивать портретъ въ газетную бумагу.
   -- Конечно, я убѣжденъ, что время возьметъ свое, оно излечитъ...
   -- А у тебя нѣтъ еще... тамъ этихъ медальоновъ, группъ, отдѣльныхъ карточекъ?..
   -- Много есть.
   -- То-то, я помню; вы вѣдь частенько заходили въ фотографію...
   Другъ принялся рыться по ящикамъ.
   -- Европа не манитъ меня вовсе, продолжалъ Ледоколовъ.-- Мнѣ надоѣли люди, мнѣ...
   "Мнѣ душно здѣсь, я въ лѣсъ хочу"... Продекламировалъ другъ.
   -- Старшій дворникъ пришелъ, доложилъ черезъ нѣсколько комнатъ женскій голосъ.
   -- Пусть войдетъ,-- что тебѣ?..
   -- На счетъ квартиры; хозяинъ спрашивалъ: такъ какъ ежели, какъ, значитъ, по условію, впередъ по-третно... Прикажете получить?
   -- Скажи хозяину, что можетъ наклеивать на окна билеты. Такъ, что-ли? обратился другъ къ Ледоколову.
   Тотъ кивнулъ головою.
   -- Въ отъѣздъ изволите-съ? полюбопытствовалъ старшій дворникъ.
   -- Въ отъѣздъ.
   На другой же день, на всѣхъ окнахъ квартиры Ледоколова красовались бѣлые четырехугольники.
   -- Если-бы ты зналъ, какъ меня самого туда тянетъ, говорилъ другъ, помогая Ледоколову укладываться.
   -- Что-же тебѣ мѣшаетъ?
   -- Какъ что? ну -- это, какъ бишь его,-- дѣла.
   -- Ну, какія у тебя дѣла?
   -- Всякія, а ты вотъ-что: какъ пріѣдешь, пиши, обо всемъ пиши: все, что какъ тамъ есть; на счетъ жизненныхъ удобствъ и все прочее. Не можетъ-же быть въ самомъ дѣлѣ, чтобы тамъ только одна баранина?
   Ледоколовъ улыбнулся.
   -- А я, какъ съ дѣлами покончу, сейчасъ-же и самъ къ тебѣ,-- это возьмешь съ собой?-- Другъ протянулъ какой-то свертокъ.
   Во всѣхъ комнатахъ пыль стояла густымъ туманомъ, въ этомъ туманѣ копошились, покрикивали и пыхтѣли нѣсколько полосатыхъ фуфаекъ, надсаживаясь надъ какимъ-то комодомъ. Черный длиннополый сюртукъ купеческаго покроя повѣрялъ мебель по штучкѣ, просматривая по реестру.
   -- Диванъ-угольникъ, обитъ голубымъ рипсомъ въ стежку!.. произносилъ онъ отчетливо и съ нѣкоторою внушительностью.
   -- Есть! вскрикивалъ кто-то изъ другой комнаты.
   Ледоколовъ съ своимъ другомъ оставили большой чемоданъ, надъ укладкою котораго хлопотали, и принялись завтракать.
   -- Повѣришь-ли, говорилъ Ледоколовъ, разрѣзывая сочную, красную, какъ кровь, котлету,-- сегодня въ первый разъ я чувствую что-то похожее на апетитъ.
   -- И прекрасно. И такъ,-- другъ налилъ въ стаканъ краснаго вина,-- скатертью дорога!
   -- Благодарю...
   Ледоколовъ пожалъ дружескую руку и чокнулся своимъ стаканомъ.
   -- Дюжина стульевъ гнутыхъ, два ломберныхъ стола, шифоньеръ рококо... буфетъ, доносились возгласы изъ дальнихъ комнатъ.
   

II.
Письма изъ далека.

   Вдова генералъ-маіора, Фридерика Казиміровна Брозе, и дочь ея Адель получили каждая по письму. Оба эти письма принесены были въ одно время, однимъ почтальономъ, въ одной и той-же сумкѣ; оба были съ адресами, написанными однимъ и тѣмъ-же почеркомъ и оба конверта носили на себѣ слѣды далекой и многотрудной дороги. Видно было, что письма эти и подмокали, и высыхали не одинъ разъ, пожелтѣли они, кое-гдѣ расплылись побурѣвшія чернила, протерлись мѣстами углы конвертовъ и растрескались смятыя сургучныя печати.
   Рыженькая горничная въ веснушкахъ, принявшая письма отъ почтальона, положила ихъ оба на подносикъ и поднесла барынѣ, которая въ эту минуту сидѣла въ гостиной и, положивъ на диванъ обѣ ноги, наблюдала, на-сколько рельефно обрисовываются подъ бѣлымъ кружевнымъ пеньюаромъ ея пышныя, округленныя формы.
   -- Вотъ письма-съ, доложила горничная.
   -- Это отнеси къ барышнѣ въ комнату, распорядилась Фридерика Казиміровна, просмотрѣвъ адресы и изобразивъ на своемъ весьма еще красивомъ, хотя и сильно реставрированномъ лицѣ сперва нѣкоторое удивленіе, потомъ нескрываемую радость.
   Она распечатала торопливо конвертъ и перешла на кресло, поближе къ окну, такъ какъ было уже около трехъ часовъ и въ комнатѣ начинало темнѣть, особенно благодаря жардиньеркамъ и массивнымъ драпировкамъ да окнахъ.
   -- Ну, можешь и отправляться, отнеслась вдова къ горничной, все чего-то дожидавшейся, и принялась читать.
   -- Я такъ и ожидала, я такъ и ожидала, произносила она по-временамъ и снова погружалась въ чтеніе.-- Да, это было видно по всему, но всем-м-му, протянула она, перевертывая страницу.-- Какъ неразборчиво... Что это? Гмъ. Однако, въ такую даль, въ такую глушь!..
   Еще разъ перечитала Фридерика Казиміровна письмо, положила его въ карманъ, подняла конвертъ, разорванный на двое, и его спрятала и подошла къ зеркалу. Долго присматривалась она къ какому-то прыщику надъ бровью, повернулась потомъ, посмотрѣла назадъ черезъ плечо, граціозно передернула лопатками, вздохнула глубоко-глубоко, позвонила и велѣла зажигать лампы.
   -- Благодарю васъ за прогулку со мною, говорила красивая, стройная брюнетка, раскланиваясь у подъѣзда дома съ молодымъ человѣкомъ въ соболяхъ, стоявшимъ передъ нею съ приподнятымъ цилиндромъ.
   -- Мнѣ было такъ пріятно... Маменькѣ прошу передать мой поклонъ.
   -- Merci, до свиданья!
   Дѣвушка побѣжала вверхъ по лѣстницѣ, а молодой человѣкъ посмотрѣлъ на право, посмотрѣлъ на-лѣво и сталъ осторожно переходить улицу.
   Адель была дѣйствительно очень красивая дѣвушка, особенно въ эту минуту, когда морозъ такъ усердно подрумянилъ ея щечки. Черная бархатная кофточка съ мѣховой опушкою и хвостиками и кокетливо приподнятое платьице такъ кокетливо обрисовывали ея молодую фигурку, она такъ граціозно перепрыгивала съ ступеньки на ступеньку, засунувъ ручки въ муфту, изображавшую какого-то звѣрька, такъ симпатично, весело напѣвала при этомъ, что старикъ швейцаръ, наблюдавшій за нею снизу, крякнулъ, обошелся безъ помощи платка и произнесъ:
   -- Ну, коза-барышня!
   "Молодой другъ мой, Адель Богдановна", читала дѣвушка, запершись у себя въ комнатѣ. "Надѣюсь, вы простите старику эту маленькую фамильярность; положимъ, что хотя я и не совсѣмъ еще старикъ, по... да, впрочемъ, это вовсе нейдетъ къ дѣлу.
   "Захотѣлось мнѣ шибко побесѣдовать съ вами письменно, разсчитывая, что если у васъ и не хватало терпѣнія поговорить со мною хоть полчаса лично, то, можетъ быть, вы будете снисходительнѣе къ моему письмецу и дочитаете его до конца.
   "Вотъ уже полгода, какъ я разстался съ вами. Я теперь поселился въ совершенно новомъ краю, при самой оригинальной и новой обстановкѣ, и успѣлъ уже на-столько приглядѣться и привыкнуть къ моему новому положенію, что рѣшился даже поселиться здѣсь надолго, если не на всегда. Одно только, съ чѣмъ я не въ состояніи примириться, это невозможность видѣть моего молодого, хорошенькаго друга... Ну, ну, но сердитесь; я уже вижу, какъ вы надули ваши розовыя губки и собираетесь рвать на клочки мое бѣдное посланіе... ву, больше не буду; на меня грѣхъ сердиться; я такой добрый и постараюсь доказать это сейчасъ-же на дѣлѣ.
   "Говорили вы мнѣ какъ-то, что хотите жить независимо, своимъ трудомъ, хотите работать, да только въ одномъ находили затрудненіе,-- а именно: куда вы ни обращались, вамъ нигдѣ не давали никакой работы, а если и давали, то съ такимъ ничтожнымъ вознагражденіемъ, что не стоило и ручекъ вашихъ марать, какъ вы выражались сами, помните въ клубѣ, когда вы весь вечеръ бѣгали отъ меня, и только за ужиномъ удалось мнѣ поболтать съ вами, и то благодаря посредничеству вашей уважаемой мамаши. Ну-съ, такъ вотъ видите-ли, теперь я вамъ нашелъ работу; извольте слушать и соображать внимательнѣе. Здѣсь очень нуждаются въ гувернанткахъ, и я вамъ подыщу такое мѣстечко, что чудо. Что, вотъ вы опять лобикъ наморщили, думаете, что за невидаль въ гувернантки, какіе-нибудь пять-шесть сотъ рублей въ годъ,-- а вамъ вѣдь надо много, очень много надо, я знаю,-- нѣтъ, найдемъ такое мѣстечко, что хоть пять, хоть шесть тысячъ, а не сотенъ приподнесутъ вамъ за ваши труды,-- довольно-съ, или мало? а то можно и больше; вы только не церемоньтесь, говорите прямо.
   "Но такія выгодныя мѣста находятся только здѣсь, и потому вамъ надо собираться въ дорогу. Что, испугались? Шутка-ли: пять тысячъ верстъ, киргизы, тигры, тарантулы, разбойники... не бойтесь,-- довезутъ васъ бережно и сохранно, какъ царицу сказочвую. Объ этихъ подробностяхъ я уже писалъ вашей маменькѣ и вамъ надо во всемъ на нее положиться.
   "Пріѣдете къ намъ, остановитесь пока прямо у меня, на всемъ готовомъ; лошадки къ вашимъ услугамъ: и верховыя и всякія; вѣдь вы, я знаю, любите кататься; комната ваша вся въ цвѣточкахъ, персики и виноградъ прямо въ окошечки сами лѣзутъ; фонтанъ, купальни въ самомъ восточномъ вкусѣ, и будете вы купаться и нѣжиться.
   "А я буду васъ нѣжить, да холить и будете вы кататься, какъ сыръ въ маслѣ, а то и лучше.
   "Дѣлишки ваши, я знаю, теперь совсѣмъ плоховаты, да это, впрочемъ, вамъ подробно разскажетъ сама Фридерика Казиміровна, я-же только предупрежу васъ, что кромѣ долговъ, и довольно крупныхъ, у васъ съ маменькою ничего нѣтъ, а этого очень и очень мало; особенно для васъ, моя пичужечка,-- виноватъ, тысячу разъ виноватъ, что-же дѣлать: прямо отъ сердца идетъ. Захотите вы, напримѣръ, покататься въ коляскѣ по Невскому, а у васъ и гривенника нѣтъ на простого извощика; захотите куда-нибудь потанцовать поѣхать -- хвать: ни платьица, ни вѣера, ни перчаточекъ, эхъ, совсѣмъ скверно; да что, кушать захотите и то нѣту. Ну, не плачьте, не портите вашихъ прелестныхъ глазокъ, пріѣзжайте ко мнѣ и все устроится: будете вы жить, какъ хотѣли,-- своимъ трудомъ, и всего у васъ будетъ вдоволь.
   "Пока высылаю вамъ по почтѣ двѣ тысячи на кое-какія дорожныя приготовленія, а тамъ на пути встрѣтитъ васъ довѣренный мой, хорошій человѣкъ, Иванъ Демьяничъ Катушкинъ, и докатитъ васъ этотъ самый Катушкинъ съ полнѣйшимъ комфортомъ.
   "Съ нетерпѣніемъ буду ожидать вашего пріѣзда и, стоя на крышѣ моего дома (у насъ тутъ все плоскія крыши, какъ полъ, и на нихъ палатки поставлены, цвѣты посажены, кустарнички, какъ у Семирамиды въ Вавилонѣ, чай, учили въ институтѣ объ этомъ), буду день и ночь поглядывать на дорогу: не покажется-ли пыль, поднятая колесами вашего экипажа?
   "Крѣпко, крѣпко цѣлую ваши ручки и ножки, мамаши вашей тоже и остаюсь

безпредѣльно и пламенно любящій васъ,
Иванъ Лопатинъ".

   -- Вотъ уже чего я никакъ не ожидала! произнесла Адель, прочтя это длинное посланіе, и вдругъ расплакалась. Она не поняла и половицы письма, не поняла, то-есть, его настоящаго значенія, но инстинктивно почувствовала, что дѣло какъ-то не ладно, что ей-бы не слѣдовало получать такихъ писемъ, что въ этомъ письмѣ есть что-то обидное, болѣе того, оскорбительное, вызвавшее изъ ея глазъ эти невольныя слезы.
   "Зачѣмъ тутъ такъ часто онъ о маменькѣ говоритъ? подумала она,-- развѣ пойти показать ей это письмо, поговорить съ нею -- пусть она объяснитъ мнѣ, что-же это такое?"
   И съ этимъ рѣшеніемъ Адель, утеревъ глаза, взошла въ гостиную къ Фридерикѣ Казиміровнѣ.
   Маменька сидѣла за книгою и сдѣлала видъ, что не замѣтила, какъ вошла Адель; она даже отвернулась немного отъ двери, какъ только услышала шаги дочери.
   -- Мама, начала Адель и остановилась.
   -- Ахъ, Адочка, ты уже вернулась? удивилась и обрадовалась Фридерика Казиміровна.
   -- Вотъ, мама, я письмо получила, и письмо такое странное.
   Вдова бѣгло взглянула въ глаза дочери.
   -- Заплаканы, подумала она,-- это ничего... Письмо, отъ кого? спросила она вслухъ.
   -- Отъ Лопатина.
   -- Окажите, что-же это онъ тебѣ пишетъ? Это интересно... Покажи.
   Адель протянула ей письмо.
   -- Онъ такой славный, такой добрый и честный человѣкъ, говорила маменька какъ-бы про себя.-- Это очень мило, очень мило съ его стороны: не забывать своихъ хорошихъ друзей.
   -- Однако, мама, мы вовсе не такъ коротко знакомы съ нимъ. Онъ былъ у насъ всего три или четыре раза; положимъ, что въ обществѣ мы встрѣчались довольно часто...
   -- Ахъ, какой шутникъ, ахъ какой шутникъ! произносила вслухъ Фридерика Казиміровна, прочитывая письмо.-- Ба, ба, ба, да это прелестно... гмъ... какъ, только двѣ тысячи на дорожныя приготовленія!.. Что-же ты стоишь, Адочка? садись вотъ тутъ, поближе ко мнѣ... "Катушкинъ докатитъ!.." ха, ха, ха! Какой балагуръ... Ну, сказочная царица, она взглянула на Адель нѣжно, нѣжно и даже пожала ей руку,-- тебѣ что нравится?
   -- Мама, ты довольна, ты не шутишь? удивилась Адель.
   -- Конечно, нѣтъ; чего-же тебѣ еще желать лучшаго? Да это просто находка, кладъ, особенно въ такое время, когда дѣла наши такъ плохи, такъ плохи.
   -- Значитъ, это правда, что пишетъ Иванъ Илларіоновичъ о нашихъ дѣлахъ?
   -- Правда, болѣе чѣмъ правда! вздохнула Фридерика Казиміровна и поднесла къ глазамъ платокъ съ кружевнымъ угломъ.
   Задумалась Адель и замолчала; замолчала и маменька, наблюдая изъ-подъ платка за тѣми складочками, которыя то набѣгали, то расплывались снова на высокомъ, красивомъ лбу задумавшейся дѣвушки.
   -- Мама, да скажите мнѣ наконецъ: что это за гувернантки, которымъ платятъ по шести тысячъ въ годъ и обставляютъ, какъ сказочныхъ царицъ? Я объ этомъ прежде никогда и не слышала, это что-то очень странно.
   -- Есть такія гувернантки, есть, рѣшительнымъ, авторитетнымъ тономъ произнесла Фридерика Казиміровна.-- Особенно тамъ, гдѣ такъ мало женщинъ... воспитательницъ женщинъ, поправилась она.-- Притомъ и другія условія: трудность путешествія, нѣкоторыя лишенія... все это оцѣнивается...
   -- Это что-то подозрительно.
   -- Ты, наконецъ, начинаешь мнѣ надоѣдать.
   -- Мама, да скажи-же ты мнѣ: о чемъ-же хлопочетъ тутъ Лопатинъ, изъ-за чего? Ну, положимъ, кому нужна гувернантка, тотъ и пиши, и приглашай, а Лопатинъ?..
   -- По дружбѣ ко мнѣ и по любви къ тебѣ.
   -- По любви?
   -- Да.
   -- Мама...
   -- Ты развѣ не замѣтила, скажите! а я такъ давно, давно все замѣтила... Прекрасный человѣкъ -- милліонеръ... Конечно, одна бѣда, что женатъ, но если-бы, ахъ, если-бы!..
   -- Такъ онъ женатъ? Я этого не знала.
   -- Но это такой вздоръ... Фридерика Казиміровна немного смутилась.-- Жена его совсѣмъ умирающая, больная женщина, она живетъ гдѣ-то на югѣ въ провинціи, и часъ отъ часу Лопатинъ ждетъ извѣстія о ея смерти... Они разошлись уже лѣтъ десять; это почти забытая, старая исторія. Развѣ онъ не говорилъ тебѣ объ этомъ?
   -- Нѣтъ, мама.
   -- Ахъ, какъ онъ тебя любитъ! Нѣжно, сильно, какъ дочь, какъ... Когда онъ раскрывалъ передо мною свое сердце, я не могла удержаться отъ слезъ, я и теперь готова заплакать, какъ только вспомню его трогательное прощаніе.
   Адель передернула плечами.
   -- Ты просто камень, просто камень! я уже сто разъ говорила тебѣ это. Молодая дѣвушка, только что изъ института, а такое черствое сердце!
   -- Да вѣдь онъ не къ себѣ-же приглашаетъ меня въ гувернантки; у него нѣтъ вѣдь дѣтей.
   -- Это все равно, можетъ быть, онъ хлопочетъ для какого нибудь тамъ семейства, а самъ разсчитываетъ только на счастіе тебя видѣть, быть къ тебѣ поближе. Это очень просто.
   -- Просто... нѣтъ, мама, я отсюда не поѣду.
   -- Что?
   -- Я отсюда не поѣду: я не хочу ѣхать, я не могу... Адель приготовилась было плакать.
   -- А, протянула Фридерика Казиміровна.-- Вотъ какъ... Ну-съ, такъ извольте слушать.
   Фридерика Казиміровна встала и начала порывисто ходить по комнатѣ.
   -- Сегодня утромъ, когда тебя не было дома, приходилъ сюда приставъ описывать все, что только у насъ есть... Еще вчера я размѣняла послѣдніе десять рублей, пойми ты: послѣдніе; у насъ съ тобою ничего нѣтъ, ничего, кромѣ нашихъ гардеробовъ, и на тѣхъ, пойди посмотри, ты, вѣрно, не успѣла замѣтить, этотъ скверный приставъ понаклеивалъ красныя печати.
   -- А мое платье, черное, новое? Мнѣ оно такъ сегодня нужно, испуганно спросила Адель.
   -- И твое черное платье тоже подъ печатью.
   -- Это ужасно! это ужасно!
   -- Болѣе чѣмъ ужасно. Но этого мало. Векселя поданы ко взысканію и меня хотятъ посадить въ тюрьму.
   -- Мама! да не шути такъ страшно.
   -- Я не шучу, дитя мое.
   -- Что-же намъ дѣлать? что-же намъ дѣлать?!..
   -- Сегодня утромъ я тоже получила письмо отъ Лопатина; оно воскресило меня, оно такъ много дало мнѣ надеждъ... Я его покажу тебѣ послѣ, пока надо приготовляться къ отъѣзду. Тутъ остается одинъ, адвокатъ, что-ли, я не знаю, ему Иванъ Илларіоновичъ поручилъ хлопотать по моимъ векселямъ, а мы черезъ недѣлю, много черезъ двѣ, должны выѣхать изъ Петербурга.
   -- Я, мама, не могу ѣхать.
   -- Да ты съ ума сошла!
   -- Поѣзжай одна, если хочешь...
   Адель рѣшительно взглянула на свою мать, та принялась что-то соображать.
   -- Ахъ да, произнесла она,-- вчера былъ у меня Хлопушинъ; онъ встрѣтилъ Жоржа...
   Адель вдругъ покраснѣла до ушей; маменька лукаво улыбнулась.
   -- И, представь себѣ, Хлопушинъ говорилъ мнѣ, что Жоржъ тоже туда ѣдетъ, и не позже, какъ этою-же весною.
   -- Мама, вѣдь это очень далеко?
   -- Нѣтъ, не такъ чтобы очень...
   -- Мы поѣдемъ въ коляскѣ, или все по желѣзной дорогѣ?..
   -- Это, дорогое дитя мое, не наша забота. У насъ будетъ господинъ Катушкинъ, который насъ отлично докатитъ прямо на крышу къ Ивану Илларіоновичу.
   Фридерика Казиміровна засмѣялась и нѣжно прижала свою Адель къ материнскому сердцу.
   

III.
Грузъ баржи No 9, подъ литерами И. Д.

   Былъ прекрасный весенній день. Все кругомъ смотрѣло какъ-то особенно весело и празднично. Все казалось не тѣмъ, что есть на самомъ дѣлѣ. Все, до сихъ поръ сѣрое, безцвѣтное, однообразное, залитое яркими лучами апрѣльскаго солнца, играло и пестрѣло самыми блестящими красками; даже казенные пакгаузы и склады соли, глинистый обрывъ, круто спускающійся въ рѣку, топкая грязь у пристани, черезъ которую вели досчатыя настилки для проходовъ, черная дорога, поднимающаяся извилиною на гору, съ засѣвшими по ступицу тяжелыми возами, все было такое красивое съ виду, чистенькое... Сѣрые суконные армяки, заплатанные до послѣдней возможности, бараньи полушубки, засаленные купеческіе кафтаны казались какими-то театральными костюмами. А Волга, широкая, голубая съ золотистыми песчаными отмелями, была чудно хороша!.. Золотыя верхушки церквей, выглядывающія изъ-за обрыва, красныя и зеленыя крыши домовъ, пожарная каланча съ вилообразнымъ шестомъ и съ десяткомъ воронъ, помѣстившихся на его вершинѣ, прозрачныя кружевныя группы деревьевъ, едва только покрытыхъ нераспустившимися почками, все это такъ отчетливо, рѣзко рисовалось на синемъ фонѣ весенняго неба, точно ловко написанная театральная декорація, освѣщенная и съ боковъ, и снизу, и сверху, и сзади, и спереди...
   -- Оченно прекрасно! произнесъ парень въ одной рубахѣ, приноравливаясь, какъ-бы врисѣсть половче на опрокинутый боченокъ съ выбитымъ донцемъ.
   -- Особливо съ устатку, на вольномъ воздухѣ, согласился другой парень. Этотъ совсѣмъ былъ безъ рубахи, а въ какой-то синей курткѣ, надѣтой прямо на голое тѣло.
   -- Подрядчикъ сказывалъ, что ежели къ ночи все перетаскаемъ съ баржи, еще четверть на нашу артель пожертвуетъ, сообщилъ третій.
   -- Перетаскаемъ! нешто мы лошади!
   -- Отчего не перетаскать: коли ежели путемъ взяться...
   -- Гляди: до свѣту таскали, а все не видать убыли; самый махонькій уголокъ отобрали...
   -- Кому наливать... Дядя Кондратій гдѣ?
   -- Побѣжалъ за селедками.
   -- Садись, ребята, сюда на кули...
   -- Желаемъ здравствовать. Господи благослови!
   -- Какъ я, значитъ, колѣнкой да объ уголъ... ну и шабашъ!
   -- А дядю Павла крапомъ по лбу-то... индо загудѣло!..
   Рабочая артель принялась завтракать.
   Пароходъ "Соликамецъ" вчера вечеромъ пришелъ на самарскую пристань; онъ привелъ на буксирѣ двѣ баржи съ грузомъ.
   Едва только начало разсвѣтать, какъ на палубахъ обѣихъ баржъ собрались заранѣе нанятыя артели для выгрузки товаровъ и началась кипучая работа. Сперва все бочки таскали какія-то; на поворотныхъ крапахъ вытягивали ихъ снизу и скатывали по наклоннымъ подмосткамъ; потомъ за ящики принялись; а больше всего возни было съ паровымъ котломъ и еще какими-то машинами, разобранными по частямъ и тщательно завороченными въ рогожи.
   -- Ну, еще, ну, разомъ!.. кричалъ одинъ изъ десятниковъ артели.
   -- Навались, ребята, навались! вопилъ другой.
   -- Маленечко-бы еще, онъ-бы сейчасъ и пошелъ, убѣждалъ третій.
   Но, несмотря на эти возгласы, паровикъ только покачивался подъ натискомъ нѣсколькихъ десятковъ рукъ и никакъ не хотѣлъ удержаться на толстыхъ каткахъ, по которымъ ему предстояло опуститься на платформу пристани.
   -- Вотъ съ этимъ самымъ дьяволомъ мы въ Нижнемъ какъ возились: двоимъ ноги отдавило совсѣмъ, а у одного внутрѣ лопнула жила съ надсаду, сообщалъ матросъ, сидя на канатномъ сверткѣ и равнодушно поглядывая на толпящихся вокругъ паровика работниковъ.
   -- Э, послушайте, это надо такъ, подошелъ къ пристани господинъ въ костюмѣ туриста, съ сумочкою черезъ плечо и съ пледомъ, небрежно перекинутымъ черезъ руку.
   -- Чего-съ?.. остановился одинъ изъ десятниковъ.
   -- Я самъ немного механикъ и понимаю... Вы веревками опутайте такъ, потомъ перетяните эдакъ и потомъ тащите сюда.
   -- Ребята, слышь, нѣмецъ сказываетъ: путай такъ, тяни эдакъ, а апосля вытягивай сюда...
   -- Ну его къ дьяволу.
   -- Это нѣмца-то?
   -- А ну-ка вдругъ...
   
   Эхъ, дубинушка, ухни,
   Эхъ, зеленая сама пойдетъ, сама пойдетъ. Ухъ!
   
   -- Стой!
   -- То есть, ни Боже мой, ни на пол-пальца.
   -- Взопрѣли страсть, ребята, шабашъ! гляди, меркуловекіе водку лопаютъ.
   -- Ты вотъ гляди, какія такія слова?
   -- Гдѣ?
   -- Вотъ на боку, красною краскою обозначены.
   Рабочіе принялись разсматривать значки и буквы, начерченные бойкими мазками на паровикѣ и на тюкахъ съ машинами.
   -- Одно слово будетъ тебѣ "иже", прочелъ отставной солдатъ, водя пальцемъ,-- другое, значитъ, "люди."
   -- Клеймо, сообщилъ матросъ.
   -- Иже и люди, въ раздумьи повторялъ солдатъ.
   -- И на всякомъ-то тюку это клеймо обозначено, произнесъ одинъ изъ работниковъ, надѣвая въ рукава какую-то синюю ветошь.
   -- Позвольте-ка, другъ любезный, мнѣ пройти, посторонись, голубчикъ, землячекъ, подайся маленько въ право... ну-ка ты!.. пробирался сквозь толпу пожилой человѣкъ, одѣтый какъ ходятъ средней руки торговцы изъ казанскихъ татаръ.
   -- Вчерашняго числа прибыть изволили?.. обратился онъ къ матросу.
   -- Чего-съ? отозвался тотъ.
   -- Пароходъ "Соликамецъ" прибылъ вчерашняго числа? повторилъ вопросъ пожилой человѣкъ.
   -- Вчера вечеромъ...
   -- Такъ, а ежели... Да позвольте спросить, вы при баржѣ-съ состояли, или гдѣ въ другомъ мѣстѣ?
   -- При баржѣ No 9. Вотъ при этой самой.
   -- Желательно-бы мнѣ знать было... Вотъ я вижу, тутъ машины идутъ, опять и другой товаръ -- все одной фирмы; и такъ какъ фирма эта мнѣ доподлинно извѣстна, то позвольте спросить, кто при машинахъ и прочемъ приставленъ былъ, и гдѣ мнѣ ихъ можно видѣть?
   -- А я почемъ знаю...
   Матросъ сплюнулъ, перемѣнилъ позу, надавилъ пальцемъ та бакъ въ своей трубочкѣ и отвернулся.
   -- Какъ-же вамъ не знать: столько дней вмѣстѣ шли; вѣрно, видѣли-съ.
   -- Мое дѣло особенное, мнѣ что!
   -- Совсѣмъ я не такой человѣкъ, чтобъ не знать своего дѣла, и ежели вамъ можно отлучиться на полчасика, то мы-бы...
   -- Давай просто двугривенный, я ужо вечеромъ самъ забѣгу.
   -- И самое лучшее; на-ка, братецъ, да говори проворнѣй; мнѣ отыскать его нужно: дѣло есть.
   -- Вотъ ежели палубу вымыть, опять когда на якорь становимся, воду выкачивать, а до всего прочаго... Въ синей чуйкѣ нѣмецкаго покроя, надо полагать, не изъ русскихъ, однако, говоритъ понятно, Богданъ Карлычемъ кликали, съ капитанскимъ помощникомъ вонъ по той дорогѣ на гору пошли; когда будутъ назадъ, ничего не сказали.
   -- Гмъ... произнесъ любопытный господинъ въ татарскомъ бешметѣ и принялся разсматривать клейма.
   Эти клейма и его заняли такъ-же, какъ и рабочихъ, но только тѣ посмотрѣли, пальцами потрогали, узнали отъ солдата, что эти слова означаютъ и пошли завтракать, а онъ долго и внимательно осмотрѣлъ всѣ тюки, на которыхъ только краснѣли буквы И и Л, обратилъ вниманіе на количество пудовъ, выставленное на паровикѣ и машинныхъ частяхъ, вынулъ записную книжечку и корандашемъ что-то намѣтилъ, еще разъ обошелъ вокругъ паровика, кивнулъ головою матросу, поглядывавшему на него искоса, и медленно, степенно сталъ переходить по доскамъ, съ палубы баржи на пристань.
   А на мостикѣ парохода "Соликамецъ", сидя верхомъ на складномъ стулѣ и положивъ на колѣни газету, которую только что читалъ такъ усердно, капитанъ съ англійской рыжей бородкою, въ куцемъ пиджакѣ и въ ботфортахъ, наблюдалъ въ бинокль бѣлую струю дыма, чуть поднимавшуюся надъ горизонтомъ.
   -- "Самолетскій", произнесъ другой господинъ, поднимаясь на мостикъ и тоже присматриваясь въ даль.
   -- "Царевичъ" идетъ ходко, однако, по разсчету опоздаетъ на два съ половиною, произнесъ капитанъ.
   -- Какъ даль обманываетъ глазъ; вѣдь вотъ кажется и близко, а поди-жъ ты.
   -- Оптическій обманъ.
   -- Я думаю, въ открытомъ морѣ... Вы тамъ плавали, капитанъ?
   -- Нѣтъ, я изъ рѣчныхъ.
   Чуть слышно донесся по вѣтру звонъ парового свистка. На пассажирской пристани поднялась суматоха. Десятка два извощичьихъ дрожекъ, такъ называемыхъ долгушекъ, которыя только и можно встрѣтить въ степныхъ мѣстахъ и въ поволжскихъ городахъ, разбрызгивая колесами дорожную грязь, во весь карьеръ катили съ горы, обгоняя другъ друга и стараясь занять мѣста поближе къ пристани.
   Надъ самымъ обрывомъ, обнесенный тесовымъ желтымъ заборомъ, стоялъ одно-этажный старый домъ съ покосившимся мезониномъ; надъ всѣми окнами этого дома тянулась надпись, по красному фону бѣлыми буквами: "трактиръ Златокрылаго лебедя", а на фронтонѣ мезонина изображенъ былъ и самый лебедь, кольцомъ перегнувшій длинную, тонкую шею. Въ первой комнатѣ этого трактира, въ такъ-называемой "общей", всѣ столы были заняты рабочими, матросами и всякимъ сѣренькимъ людомъ; въ чистой-же половинѣ, у самыхъ окошекъ, сидѣли только двѣ группы: одна, состоящая изъ четырехъ татаръ-купцовъ въ лисьихъ бешметахъ и шитыхъ золотомъ шапочкахъ, другая -- изъ двухъ только собесѣдниковъ: капитанскаго помощника съ парохода "Соликамецъ" и другого господина, весьма близко подходящаго къ описанію матроса на баржѣ No 9. Татары, всѣ въ поту, разстегнувши широкіе вороты шелковыхъ рубахъ, засучивъ длинные рукава бешметовъ, пили чай, доканчивая шестой чайникъ солидной вмѣстимости; тѣ-же двое дожидались селянки изъ живыхъ стерлядей, а пока пили англійскую-померанцевую, закусывая солеными грибками.
   -- И отсюда сухимъ путемъ, произнесъ господинъ, описанный матросомъ съ баржи No 9.
   -- Далеко,-- ухъ, далеко! вздохнулъ капитанскій помощникъ.
   -- Очень далеко, согласился его собесѣдникъ.
   Дѣйствительно, иностранный акцентъ ясно слышался въ говорѣ этого господина, хотя видно было также, что онъ хорошо усвоилъ себѣ русскій языкъ и даже знакомъ былъ съ нѣкоторыми особенностями народной рѣчи.
   -- Я полагаю, что везти эдакую тяжесть на колесахъ чуть не четыре тысячи верстъ придется не менѣе года?
   -- По вашимъ разсчетамъ, въ укрѣпленіе "Уральское" транспортъ прибудетъ около половины іюля; а тамъ...
   -- Ты, родной, пожалуй-ка мнѣ сюда порцію ветчины съ хрѣнкомъ и полынной графинчикъ; вотъ къ этому столику.
   Въ комнату вошелъ новый посѣтитель, въ гороховомъ пальто, въ картузѣ съ наушниками, съ дорожнымъ мѣшкомъ въ рукахъ и съ большимъ дождевымъ зонтикомъ. Господинъ этотъ, не обращая никакого вниманія на своихъ сосѣдей, усѣлся за столикъ, поставилъ около себя мѣшокъ, отдалъ трактирному мальчику зонтикъ съ картузомъ и, потирая руки, крякнулъ въ ожиданіи ветчины съ хрѣнкомъ.
   -- Слышь, Павлуха, шепнулъ одинъ изъ рабочихъ другому, когда господинъ этотъ проходилъ черезъ общую комнату.-- Чтобы мнѣ съ эвтого мѣста не встать, если я его не видалъ нонче у насъ на баржѣ.
   -- Можетъ, и онъ; намъ што...
   -- Нѣтъ, только чудно, что съ рожи какъ есть онъ, а одежа не та.
   -- Да тебѣ-то што?
   -- А мнѣ наплевать, кипяточку-бы... парень!
   -- Огурцевъ соленыхъ кто требовалъ? звонко кричалъ мальчишка въ красной рубашкѣ, помахивая надъ головою тарелкою съ огурцами.
   -- Ну, а изъ "Уральскаго"? спрашивалъ капитанскій помощникъ.
   -- Тамъ уже подряжены киргизы везти до Казалы на верблюдахъ; а тамъ по Сыръ-Дарьѣ, на пароходѣ. Въ первыхъ числахъ сентября должны быть на мѣстѣ.
   -- Должно-быть, богатый человѣкъ этотъ господинъ Лопатинъ?
   -- Не знаю; я съ нимъ не знакомъ вовсе;-- нанятъ я по перепискѣ, черезъ наше агентство;-- долженъ доставить машины; установить ихъ на мѣстѣ, а за тѣмъ, ежели не захочу оставаться у него на службѣ, обратный проѣздъ мнѣ гарантированъ. Деньги, впрочемъ, господинъ Лопатинъ пока платитъ очень хорошо.
   -- Извините, если я позволю васъ перебить...
   Господинъ въ гороховомъ пальто пододвинулъ свой стулъ поближе.
   -- Такъ-какъ я самъ оттуда и мнѣ господинъ Лопатинъ весьма извѣстенъ...
   -- Вы изъ Ташкента?
   -- Такъ точно... Позвольте представиться: Сладковъ, Филиппъ Петровичъ.
   -- Эдвардъ Симсонъ, приподнялся со стула господинъ съ иностраннымъ акцептомъ.
   -- Весьма любопытная сторона, произнесъ капитанскій помощникъ.
   -- Еще-бы-съ! съ нѣкоторымъ умиленіемъ произнесъ Сладковъ, Филиппъ Петровичъ.
   -- Такъ вы господина Лопатина хорошо знаете? спросилъ Эдвардъ Симсонъ.
   -- Господи Боже мой! да вы спросите, кто изъ тамошнихъ его не знаетъ? Мальчишка какой-нибудь, сартенокъ, отъ земли не видать, а спросите его: гдѣ живетъ Иванъ Илларіоновичъ? Сейчасъ, бестія, васъ за полу и къ самимъ воротамъ ихняго дома предоставитъ. Человѣкъ оборотистый, торговый; дѣловой человѣкъ, голова.
   -- Съ капиталомъ? полюбопытствовалъ капитанскій помощникъ.
   -- Сила, а современемъ милліонами будетъ ворочать.
   Сладковъ совсѣмъ пододвинулся къ столу и даже перенесъ съ собою тарелку съ ветчиною. Трактирный мальчикъ переставилъ полынную по сосѣдству съ англійской-померанцевой.
   -- Ну, да и край-же, я вамъ доложу, золотой край для всякихъ торговыхъ предпріятій; то-есть за что ни возьмись; и ежели при этомъ еще деньги. Ффа! Все это въ новѣ, не тронутое, запускай руки по самые локти; греби, знай... ну, да вотъ вы сами увидите...
   -- Меня, признаться, это все очень интересуетъ.
   -- Ну, понятно. Тутъ вамъ на встрѣчу еще высланъ отъ Ивана Илларіоновича Катушкинъ, не видались еще?
   -- А вы знаете и господина Катушкина?
   -- Иванъ Демьяпыча-то. Ха, ха... Еще-бы,-- друзья: водою не разольешь. Бывало, вмѣстѣ...
   -- Вотъ не ѣдетъ что-то. Долженъ былъ еще вчера быть въ Самарѣ,-- нѣтъ; что нибудь задержало, видно, въ дорогѣ.
   -- Ничего-съ, это случается; настоящихъ почтовыхъ трактовъ нѣтъ пока, то-есть они хотя и есть, но, знаете, еще въ такомъ сыромъ видѣ.-- А этотъ Катушкинъ съ транспортомъ тоже пойдетъ черезъ степи?
   -- Не знаю; наемъ киргизовъ въ "Уральскомъ" и разсчетъ съ казаками, что взяли доставку до "Уральскаго", поручены ему.
   -- Такъ-съ; человѣкъ бывалый: онъ все это знаетъ.
   -- Прикажете?
   Эдуардъ Симсонъ поднесъ Сладкову портъ-сигаръ изъ желтой кожи.
   -- Сигарочку-съ? Позвольте-съ.-- Много-съ у васъ грузу, много-съ.
   -- Да, порядочно; особенно этотъ паровикъ. На пристаняхъ у васъ все какъ-то не приспособлено.
   -- Ну, а эти вотъ,-- что въ рогожахъ... досками обдѣланы?
   -- Это новая машина для размотки шелка, тоже съ паровымъ приводомъ; очень полезное примѣненіе.
   -- До всего доходитъ человѣкъ! еще разъ умилился Филиппъ Петровичъ.
   -- Ящики вотъ опять у васъ, штукъ двѣсти будетъ; ну тѣ не такъ чтобъ тяжелы.
   -- Это товары: галантерейный и ткани -- не по моей части; при нихъ особо есть прикащикъ.
   -- Въ одномъ караванѣ пойдете, или порознь?
   -- Въ одномъ, если паровикъ не очень затруднять будетъ.
   -- И прекрасно сдѣлаете; вѣрьте моей опытности: исходилъ я эту степь вдоль и поперегъ, знаю я ее, все одно вотъ, какъ свои ладони, Сладковъ вытянулъ обѣ руки ладонями къ верху.-- Да-съ, самое лучшее не разбиваться: нѣсколькими днями позже, за то вѣрнѣе.
   -- Впрочемъ, это будетъ зависѣть отъ господина Катушкина.
   -- Еще-бы: "Катушкинъ туда -- Катушкинъ сюда" довѣренное лицо, первый агентъ у Ивана Илларіоновича.
   -- Я слышалъ, началъ капитанскій помощникъ,-- что у васъ въ степи не совсѣмъ покойно нынче?
   -- Пустяки-съ, "косоглазые" пошаливаютъ, однако, все это при должныхъ мѣрахъ одни пустые страхи.
   -- Но однако? вставилъ Эдуардъ Симсонъ.
   -- Мнѣ-ли не знать... Весьма-съ, весьма-съ пріятно познакомиться; позвольте для такого случая бутылочку "тенерифцу", а то шипучаго; эй, мальчикъ!
   -- Кромѣ водки и пива ничего...
   -- И прекрасно... Любезный, портеру лекоковскаго четыре бутылки! скомандовалъ Филиппъ Петровичъ.
   Капитанскій помощникъ вытеръ усы салфеткой; Эдуардъ Снисонъ слегка пожалъ плечами. Мальчишка въ красной рубашкѣ, заложивъ между ногъ бутылку, неистовствовалъ ломанымъ штопоромъ надъ осмоленной пробкою.
   -- Здравія желаемъ-съ... Извините, господа, ежели я теперь немного выпивши.
   На порогѣ показался тотъ самый матросъ, что сидѣлъ на канатахъ баржи No 9.
   -- Ну, ступай, ступай! вцѣпился въ него трактирный мальчишка.-- Сюда нельзя.
   -- Нѣтъ, ты оставь, потому я говорю съ бариномъ, съ господиномъ то-есть. Такъ какъ...
   Матросъ сильно качнулся въ сторону, гдѣ сидѣлъ Сладковъ.
   -- Лѣво на бортъ! кричалъ изъ сосѣдней комнаты товарищъ его, тоже матросъ съ "Соликамца".
   -- Потрафлю, огрызнулся первый.-- Ежели я, сударь, былъ супротивъ вашей милости свиньей, то потому больше, что по одежѣ...
   -- Ну, однако, ступай, любезный, тебѣ здѣсь не мѣсто.
   -- А вотъ я его... подлеца!
   Капитанскій помощникъ, сжавъ кулаки, поднялся со стула.
   -- Виноватъ, я, значитъ, больше... я уйду, смутился матросъ: онъ только сейчасъ замѣтилъ присутствіе начальства.
   -- Ваше здоровье! провозгласилъ Филиппъ Петровичъ, поспѣшивъ замять непріятную сцену.
   Всѣ трое слегка чокнулись стаканами.
   

IV.
Обитательницы 26-го No гостинницы, подъ фирмою "Отель Европа".

   Большой двух-этажный домъ, съ надписью подъ самою крышею "Отель Европа", замѣтнѣе всего красовался на городской площади, бросаясь въ глаза своею свѣтложелтою массою. Домъ этотъ смотрѣлъ на площадь сорокашестью окнами, и въ каждомъ почти окнѣ поминутно показывались и исчезали столькоже, если по больше, самыхъ разнообразныхъ лицъ, населявшихъ "номера отеля".
   Да, это было хорошее время для мѣщанина Антошкина, хозяина "Отель Европы"; давно онъ не помнитъ уже такого времени. Прежде, бывало, по цѣлымъ недѣлямъ, даже мѣсяцамъ, пустуютъ заново отдѣланные номера; ключи успѣютъ приржавѣть къ замкамъ, пыль накопится вершковая на клеенчатой мебели, пауки заплетутъ всѣ углы, протянутъ пити отъ зеркала къ камину, отъ камина черезъ канделябръ на ширмы, съ ширмъ на шляпу алебастроваго рыцаря на угольной тумбѣ, оттуда опять куда-нибудь въ темный уголъ, а теперь...
   -- Ну, времена... вздыхаетъ самъ хозяинъ, мѣщанинъ Антошкинъ, сидя у воротъ на крашеной лавочкѣ; не грустно вздыхаетъ, а эдакъ полною грудью, съ нѣкоторымъ довольствомъ; такъ вздыхаютъ послѣ очень сытнаго обѣда, какъ-бы сожалѣя, что уже больше "некуда".-- Да-съ, ну, времена, что дѣлать, и радъ-бы, да все, все, то-есть, занято до послѣдней кануры; ну, и не взыщите!..
   И, прищуривъ глаза отъ яркихъ лучей весенняго солнышка, смотритъ онъ вслѣдъ отъѣзжающему, тяжелому, какъ верблюдъ, навьюченному, тарантасу казанской работы, увозящему какого-нибудь самарскаго землевладѣльца, пріѣхавшаго въ городъ по тяжебному дѣлу.
   -- Наплывъ, произноситъ господинъ въ военной шинели, показываясь на крыльцѣ.
   -- Такъ точно-съ, приподнимаетъ картузикъ мѣщанинъ Антошкинъ.
   -- Да, много наѣхало, говоритъ военная шинель.-- Вотъ я вчера прямо съ парохода въ "Миланъ" -- занято, въ "Москву" -- биткомъ набито, въ "Арзамасъ" къ Малинину -- тоже; фу, ты, думаю, положеніе; пріѣзжаю сюда, только-только одинъ свободный...
   -- Минуточку опоздали-бы и того не нашли-бы. Генералъ спрашивалъ съ парохода "Царевичъ"...
   -- Извощикъ!..
   Нѣсколько долгушекъ и двѣ пролетки подлетаютъ къ подъѣзду.
   -- Куда-бы?! Вези по городу, произноситъ военная шинель и садится верхомъ на ближайшія дрожки.
   -- Обозрѣвать ѣдете-съ? раскланивается мѣщанинъ Антошкинъ.
   -- Да, посмотрѣть поѣхать: какъ, что тутъ у васъ?!
   -- Номерокъ не дороже двухъ съ полтиною, подходитъ матросъ съ парохода.-- Барыня просила приказать...
   -- А этого хочешь?..
   Мѣщанинъ Антошкинъ придаетъ своему протянутому кулаку нѣсколько оскорбительно-игривую форму.
   -- Что такъ? удивляется матросъ.
   -- Занято,-- коротко отвѣчаетъ хозяинъ и даже отворачивается.
   На лѣстницѣ, уставленной чахлыми растеніями, по корридорамъ, устланнымъ полосатыми ковриками, во всѣхъ номерахъ, двери которыхъ большею частью были растворены, то до половины, то совсѣмъ уже настежъ, царствовали самые разнообразные шумъ и движеніе. Только дверь съ цифрою "26" была заперта извнутри и тамъ было такъ тихо, что можно было подумать, что или спятъ по цѣлымъ днямъ обитатели номера "26", или-же тамъ совсѣмъ нѣтъ никакихъ обитателей.
   Номеръ этотъ былъ занятъ по письменному увѣдомленію и долго стоялъ пустымъ въ ожиданіи пріѣзда нанявшихъ. Дня четыре тому назадъ пріѣхали двѣ дамы, показали въ конторѣ какую-то карточку, и ихъ провели въ этотъ номеръ, который былъ самый парадный и комфортабельный во всей гостинницѣ. За номеръ этотъ было заплачено столько, сколько запросилъ мѣщанинъ Антошкинъ, а запросилъ онъ такъ, не руководствуясь никакими соображеніями, по наитію свыше, должно быть, и потомъ весьма жалѣлъ, что запросилъ мало.
   Нѣсколько разъ въ день въ 26-й номеръ приносились подносы съ чаемъ, завтракомъ, обѣдомъ, ужиномъ; судя по пустой посудѣ, выносимой обратно, видно было, что дамы обладали здоровыми желудками и очень хорошимъ аппетитомъ. Багажъ обѣихъ путешественницъ былъ очень уважительныхъ размѣровъ, и все, начиная отъ массивныхъ вѣнскихъ сундуковъ, оклеенныхъ суровымъ полотномъ, до самыхъ миніатюрныхъ несесеровъ съ ногтевымъ и туалетнымъ приборами, было крайне изящно и цѣнно.
   Дамы эти были очень чистоплотны, потому что умывались по нѣскольку разъ въ день, и нарочно приставленная къ ихъ номеру горничная то и дѣло приносила въ кувшинахъ свѣжую воду и выносила обратно все, что оказывалось лишнимъ.
   Дамы эти были крайне не любопытны, потому что рѣшительно не хотѣли высунуть носу изъ своего номера, не подходили слишкомъ близко къ окнамъ, и когда отворялась дверь, чтобы пропустить человѣка съ подносомъ или горничную, то случайно мимо проходящіе (а ихъ каждый разъ было по нѣскольку человѣкъ разомъ) никакъ не могли видѣть въ комнатахъ ничего, кромѣ чего-то шелковаго, свѣтло-лиловаго, перекинутаго черезъ спинку одного изъ креселъ, да угла плетеныхъ ширмъ, на которомъ висѣла маленькая дорожная сумочка.
   А между тѣмъ въ номерѣ 26-мъ, въ антрактахъ между завтраками, обѣдами, ужинами и чаями, велись слѣдующіе разговоры:
   -- Мама, да вѣдь это, наконецъ, ужасно скучно... чуть не плакала хорошенькая Адель, тоскливо бродя изъ угла въ уголъ, и щелкая по паркету каблучками своихъ изящныхъ, шелковыхъ туфель.
   -- Что-же дѣлать? надо ждать, покойно произносила Фридерика Казиміровна, сидя съ ногами на диванѣ, что было любимою ея позою.
   -- Эти четыре дня тянулись для меня безконечно. Мнѣ кажется, что это было такъ давно, давно, что мы оставили каюту парохода... Шутка-ли: четыре дня!..
   -- Терпѣніе,-- это все, что я могу посовѣтовать.
   -- Я умру со скуки.
   -- Не умрешь.
   -- Ахъ, Боже мой, Боже мой! Этотъ проклятый Катушкинъ не ѣдетъ... свинья, дуракъ, рябая рожа!..
   -- Почему ты думаешь, что у него рябая рожа; вѣдь ты его никогда не видала?..
   -- Я сама не знаю; мнѣ такъ кажется...
   Нѣсколько минутъ молчаніе. Фридерика Казиміровна сидитъ, не мѣняя позы; Адель ложится на кровать.
   -- Мама!
   -- Что, дитя мое?
   -- Развѣ мы не можемъ сами ѣхать дальше?..
   -- Нѣтъ.
   -- Это почему?
   -- Ты знаешь, что у васъ почти нѣтъ ни копейки; если заплатить по тому счету, что сегодня прислалъ нашъ хозяинъ, то у насъ... впрочемъ, что-же я говорю, даже и половины счета мы заплатить не въ состояніи.
   -- А если Катушкинъ не пріѣдетъ?.. понизивъ голосъ, спрашиваетъ Адель и даже на локтѣ приподнимается.
   -- Тогда... Ахъ, Ада, какія ты глупости говоришь.
   -- А если Катушкинъ не пріѣдетъ?... настойчиво повторяетъ Адель.
   Фридерика Казиміровна, въ свою очередь, начинаетъ тоскливо пожиматься на диванѣ.
   -- Не съѣсть-ли намъ чего-нибудь? спрашиваетъ она и протягиваетъ руку къ столовой картѣ.
   -- Нѣтъ, ты мнѣ скажи, а если Катушкинъ не пріѣдетъ?
   -- Этого быть не можетъ, не можетъ, не можетъ! Ахъ, да не разстроивай меня, Ада: мнѣ и безъ того...
   -- Что?..
   -- Конечно, сомнѣнія быть не можетъ никакого. Иванъ Илларіоновичъ не такой человѣкъ; ну, что-нибудь задержало... вотъ и все. Надо ждать и ждать...
   -- Развѣ котлетку изъ телячьихъ мозговъ?.. говоритъ Адель.
   -- Позвони, говоритъ Фридерика Казиміровна.
   -- И что мы все сидимъ въ заперти, что мы прячемся? опять начинаетъ волноваться Адель.
   -- Вѣроятно, такъ нужно.
   -- Странно, мы ѣдемъ по приглашенію Ивана Илларіоновича въ Ташкентъ; мнѣ тамъ предлагаютъ мѣсто... Развѣ это что-нибудь предосудительное?..
   -- О, помилуй, что за глупости. Но вотъ видишь: Лопатинъ писалъ мнѣ (вѣдь я показывала тебѣ это письмо), онъ писалъ мнѣ, чтобы мы... какъ это онъ выразился такъ, очень эдакъ...
   (Фридерика Казиміровна сдѣлала какой-то округленный жестъ своею пухлою ручкою).
   -- Чтобы мы "дорогою не очень кидались всѣмъ въ глаза", напомнила Адель.
   -- Да, вотъ ты сама видишь. Я не знаю, почему это нужно Ивану Илларіоновичу, но отчего-же въ угоду ему не соблюсти этого инкогнито... Это даже довольно интересно; знаешь, въ романахъ это случается довольно часто: какія-нибудь герцогини или...
   -- Удивительно интересно: тоска эдакая.
   -- Ты просто хандришь.
   -- Да, да, да, да... расходилась Адель.
   -- Да тише-же.
   -- Мама, пойдемъ внизъ къ общему столу.
   -- Что ты? ни за что!..
   -- Тамъ такъ весело; шумятъ такъ, разговариваютъ.
   -- Но ты забыла, что тамъ неудобно быть дамамъ.
   -- Не правда: сосѣдки наши обѣдаютъ тамъ, изъ номера напротивъ тоже, изъ нижняго этажа цѣлое семейство, только мы однѣ...
   -- Инкогнито, протянула Фридерика Казиміровна.
   -- Ну, ты, мама, и сиди съ своимъ "инкогнито", а я пойду одна...
   -- Адель!.. ты себѣ ужасно можешь напортить.
   -- Это еще почему?
   -- Ахъ, Адель, какъ я могу объяснить тебѣ это понятно. Ну, вотъ видишь-ли... Да что-же это въ самомъ дѣлѣ Катушкинъ не ѣдетъ?
   Фридерика Казиміровна чуть не заплакала.
   -- Знаешь, мама, каждый разъ, какъ отворяютъ нашу дверь, я смотрю въ щелку, сквозь ширмы, и вижу всегда одного и того-же господина... Онъ меня начинаетъ немного занимать...
   -- Удивительно интересно торчать передъ дверью, должно быть, дѣлать больше нечего...
   -- Василій-ли входитъ, Дуняша-ли, каждый разъ, чуть пріотворится дверь, онъ уже тутъ.
   -- Шалопай какой-нибудь. Ихъ много теперь туда ѣдетъ.
   -- Онъ немного похожъ на Жоржа, только значительно старше.
   -- Эхъ, ты успѣла разсмотрѣть.
   -- Тутъ еще одного я замѣтила, блондинъ съ длинными усами: у него четыре собаки, и онъ ихъ все дрессируетъ въ корридорѣ.
   -- Ахъ, этотъ Катушкинъ, эта неизвѣстность!..
   -- Терпѣніе, это все, что я могу посовѣтовать, передразнила свою мать Адель.
   Василій, трактирный слуга, внесъ подносъ съ порціей мозговыхъ котлетъ, Адель кинулась къ ширмамъ и приложила глаза къ щелкѣ.
   -- Адель, mais finissez-donc! крикнула Фридерика Казиміровна.-- Дверь зачѣмъ бросаешь отпертою? обратилась она къ Василію.
   -- Потому, съ подносомъ, никакъ невозможно; я было толкнулъ ногою...
   -- Мама, смотри, онъ опять тамъ стоитъ.
   Ледоколовъ стоялъ почти въ самыхъ дверяхъ; его отлично видѣла Адель съ своего наблюдательнаго поста; его успѣла замѣтить и Фридерика Казиміровна, выглянувъ изъ-за высокой спинки дивана; только одъ ничего не могъ видѣть, кромѣ угла ширмъ съ висѣвшимъ на немъ сакъ-вояжемъ и шелковаго капота г-жи Брозе, все еще не убраннаго со спинки креселъ.
   Положеніе Фридерики Казиміровны съ дочерью было дѣйствительно нѣсколько затруднительно. До сихъ поръ все шло превосходно. Изъ Петербурга выѣхала она, не очень безпокоясь о состояніи своего бумажника, и вынимала оттуда столько, сколько ей нужно было въ данную минуту, не справляясь, сколько тамъ оставалось. Семейный, покойный вагонъ, отдѣльная прекрасная, комфортабельная каюта на пароходѣ, предупредительность и вниманіе кондукторовъ, капитана и пароходной прислуги; это почтительное, любопытство, которое видно было въ глазахъ всѣхъ спутниковъ, когда ей приходилось выходить изъ каюты и показываться на палубѣ парохода, что, впрочемъ, дѣлалось только въ виду крайней необходимости; наконецъ, то обстоятельство, что едва только пароходъ присталъ къ берегу, какъ явился слуга изъ гостинницы Антошкина сообщить, что комната для г-жи Брозе съ дочерью готова,-- все это сильно тѣшило воображеніе Фридерики Казиміровны, и если дочь ея довольно безучастно относилась къ этимъ явленіямъ, за-то маменька ея строила самыя фантастическіе планы, и въ головѣ ея бродили, безпрерывно смѣняясь, всѣ эфектнѣйшія страницы прочитанныхъ ею романовъ, въ героиняхъ которыхъ она видѣла то себя, то свою прелестную Аду. Но вдругъ какъ-то пришлось заглянуть въ бумажникъ и... Фридерика Казиміровна даже похолодѣла вся и въ глазахъ у ней заплясали фарфоровые божки, покойно стоявшіе на каминной полкѣ.
   -- Ада, у насъ такъ мало денегъ!-- тихо, съ нѣкоторымъ дрожаніемъ въ голосѣ произнесла Фридерика Казиміровна.
   -- Ну, такъ что-же?
   -- У насъ почти нѣтъ вовсе денегъ.
   Адель слегка вздохнула и ничего не отвѣтила, а Фридерика Казиміровна поплакала немного, позвонила, спросила себѣ чего-то поѣсть и успокоилась.
   Теперь вся надежда ея была на Катушкина, который, по послѣднему письму Лопатина, долженъ былъ встрѣтить ихъ въ Самарѣ; а между-тѣмъ, вотъ уже четыре дня прошло, а его нѣтъ какъ нѣтъ. Вчера хозяинъ счетъ прислалъ,-- вотъ онъ лежитъ на столикѣ; счетъ этотъ весьма солидный; послѣ завтра надо ждать еще такого-же. А если Катушкинъ еще нѣсколько дней не пріѣдетъ,-- если онъ совсѣмъ не пріѣдетъ? Развѣ она знаетъ, что его задерживаетъ? Да и существуетъ-ли еще этотъ Катушкинъ, о которомъ она и знала только изъ писемъ Ивана Илларіоновича? можетъ быть, это просто мифъ?! А если хозяинъ потребуетъ денегъ и скажетъ, что онъ ждать не хочетъ и что онъ знать не знаетъ никакого Катушкина... Фу!.. Опять холодный потъ обдалъ ожирѣлыя формы Фридерики Казиміровны: она даже ѣсть перестала и отодвинула отъ себя тарелку съ стерлядкою, залитой какимъ-то лимоннымъ соусомъ съ грибками, каперсами и всякою всячиною.
   Когда Фридерика Казиміровна показывала своей дочери письма Лопатина, она многое успѣла скрыть отъ нея, что, по ея мнѣнію, касалось только ея одной; она, напримѣръ, скрыла слѣдующее мѣсто.письма: "Зная впечатлительность Адели, мнѣ весьма пріятно было-бы, если-бы дорогою случаи къ развлеченію представлялись какъ можно рѣже (случаи къ развлеченію были подчеркнуты). Говорю съ вами откровенно, уважаемая Фридерика Казиміровна, ибо вы женщина опытная и поймете сами, въ чемъ дѣло. Много теперь ѣдетъ къ намъ всякаго народа, и молодого и стараго; найдутся непрошенные провожатые, попутчики; дорогою знакомство сводится быстро: люди въ день, много два становятся на короткую ногу, въ дружбу лѣзутъ, а тамъ... эхъ! да вы, какъ я уже сказалъ, сами понимаете... не велика мнѣ радость будетъ, если Адочка пріѣдетъ ко мнѣ съ занятымъ сердчишкомъ, а то, пожалуй, и еще того хуже. Вы не можете представить себѣ, что со мною дѣлается; сплю и во снѣ вижу ее, на яву въ глазахъ представляется... Эхъ, кабы я связанъ не былъ!.. Катушкину приказано отъ меня... "
   Дальше уже шло все такое, что читала и Адель, а когда Адель занималась перечитываніемъ дозволенныхъ материнскою цензурою мѣстъ, то Фридерика Казиміровна въ это время обыкновенно глубоко вздыхала и произносила съ особеннымъ чувствомъ:
   -- Ахъ, что это за человѣкъ, что это за удивительная душа, и какъ красивъ еще, несмотря на свои лѣта; впрочемъ, что-же это и за лѣта въ самомъ дѣлѣ: какихъ-нибудь... и т. д.
   А въ бель-этажѣ, за общимъ столомъ собралось большое общество; Адель была права, когда говорила: "тамъ такъ весело: шумятъ, разговариваютъ". Тамъ, дѣйствительно, очень много шумѣли и разговаривали.
   -- Трезоръ, иси, подлецъ! Діана, сюда.-- О-го-го-го! Э, послушайте: тамъ внизу, турните кто-нибудь Минерву; вонъ она, шельма подъ ларь забилась: ну, иси, ну, иси, на, на!.. кричалъ, стоя на площадкѣ лѣстницы, блондинъ съ длинными усами.
   -- Съ цѣлою псарней вояжируете... обратился къ нему весьма пожилой чиновникъ, только-что собственноручно выбравшій изъ садка пару живыхъ и вертлявыхъ стерлядокъ.
   -- Со всей семьей.
   -- Такъ-съ.
   -- Нельзя-же: тамъ, говорятъ, фазановъ и разной дичи столько, сколько у насъ въ Рязани воронъ. А та-та-та такъ ее, такъ ее! Да берите прямо за ошейникъ: она не кусается.
   -- Породистыя?
   -- Настоящіе аристократы собачьей породы... Ну, ну, ты что! Теперь лизаться. То-то!
   -- Господа обижаются, что собакъ съ тарелокъ кормите, а потомъ энти самыя тарелки... началъ одинъ изъ прислуживающихъ за столомъ лакеевъ.
   -- А ну ихъ, твоихъ господъ!..
   -- Тс! тс!.. послышалось въ разныхъ мѣстахъ.
   -- Мнѣ небольшую рюмку простой водки!-- Подошелъ къ буфету мальчикъ въ кучерской поддевкѣ и въ лакированныхъ сапожкахъ. У этого мальчика были необыкновенно развиты бодра и высокая грудь волновалась и сильно вытягивалась изъ-подъ красной кумачной рубашки.
   -- Манюся, ты это уже третью, предупреждалъ кучеренка тощій зелено-лицый господинъ въ полу-военномъ костюмѣ, около котораго, рядомъ съ приборомъ, лежалъ туго-набитый портфель съ мѣдными оковами.
   -- Я маленькую, пропищалъ кучеренокъ.
   -- Костюмъ для путешествія, особенно продолжительнаго, весьма удобный!-- замѣтилъ сосѣдъ, зеленоватаго господина.-- Знаете-ли: изъ экипажа-ли вылѣзть, въ экипажъ-ли вскочить; опять пройти пѣшкомъ прекрасно... съ юпками это все не такъ способно.
   -- Если-бы она была еще хорошо сложена, ну, это я понимаю, наклоняется къ уху своего супруга худенькая дама, а то этотъ противный жиръ, фи, даже смотрѣть неприлично!
   -- Э, гмъ, соглашается супругъ, откашливая рыбью косточку и впиваясь глазами въ этотъ противный жиръ.
   -- Смотри лучше себѣ въ тарелку, тогда не будешь давиться костями, язвительно замѣчаетъ ему супруга.
   А на другомъ концѣ длиннаго стола, самое видное мѣсто занималъ господинъ съ громадными русыми бакенбардами съ просѣдью. Онъ громко и энергично разсказывалъ; сосѣди внимательно слушали.
   -- Я туда вотъ уже третій разъ ѣду и мнѣ эта дорога вотъ какъ извѣстна!
   Господинъ съ бакенбардами вытянулъ куланъ и разомъ разпустилъ всѣ пять пальцевъ.
   -- Эхъ, какъ-бы пріятно было имѣть васъ своимъ попутчикомъ! вздохнулъ тотъ самый старичокъ, что справлялся о породѣ собакъ на лѣстницѣ.
   -- И эти всѣ фаланги, тарантулы и скорпіоны дѣйствительно очень опасны? спрашивалъ сосѣдъ справа.
   -- Ну-да, смотря какъ прійдется, многозначительно произноситъ ораторъ,-- какъ придется.
   -- Это неутѣшительно.
   -- Надо привыкать: меня вотъ разъ двѣсти кусали; ничего, обтерпѣлся.
   -- Самое ужасное, говорятъ, это когда придется проѣзжать черезъ Кара-Кумы? спрашиваетъ сосѣдъ слѣва.
   -- Да, да вотъ я вамъ разскажу. Пріѣзжаете вы на станцію. Стой -- гдѣ станція?.. Ни слѣда; тамъ колеса кусокъ валяется, тутъ головешка какая-то чернѣетъ и лежатъ только одиноко на раскаленномъ пескѣ, въ рамкѣ съ выбитымъ стекломъ почтовыя правила о взиманіи прогоновъ и непричиненіи никакихъ обидъ и увѣчій ямщикамъ и смотрителю.
   -- Только-то!? удивляются со всѣхъ сторонъ.
   -- Только. Ямщикъ, этотъ косоглазый дьяволъ, сейчасъ лошадей выпрягаетъ и маршъ-маршъ въ степи, только вы его и видѣли; и остаетесь вы одни на произволъ судьбѣ, пескамъ и всѣмъ четыремъ вѣтрамъ и сидите день, сидите ночь, еще день, еще ночь, тамъ недѣля за недѣлей, мѣсяцъ за мѣсяцемъ...
   -- Ну, что вы говорите!.. это невѣроятно!
   -- Отчего невѣроятно! понятно, кто-нибудь поопытнѣй подѣдетъ и выручитъ, а тамъ вы и сами наберетесь ума, разума и другихъ будете выручать въ свою очередь.
   -- Ну вотъ видите-ли, все-таки есть исходъ.
   -- А позвольте полюбопытствовать: въ чемъ собственно состоитъ эта спасительная опытность?
   -- Въ чемъ?
   -- Да-съ?
   -- А вотъ въ чемъ-съ.
   Господинъ съ бакенбардами всталъ, подошелъ къ окну, гдѣ лежала его фуражка и еще что-то, взялъ это "что-то" и положилъ его на столъ передъ своимъ приборомъ.
   -- Ногайка?
   -- Она самая. Вотъ вамъ альфа и омега путевой премудрости.
   Господинъ съ собаками подошелъ къ столу и сталъ за стуломъ: его очень заинтересовалъ разсказъ опытнаго путешественника.
   -- Я дѣлаю такъ, началъ разсказчикъ:-- пріѣзжаго на станцію или, правильнѣе сказать, въ мѣсто, гдѣ предполагается станція, и съ ямщика глазъ не спускаю, сторожу его, какъ котъ сторожитъ мышь, что высунула въ щель свою голову. Ну-съ, тотъ, конечно, сейчасъ лошадей выпрягать торопится, бестія, такъ-что сбрую рветъ зубами, а я тѣмъ временемъ изъ тарантаса вонъ; киргизъ на лошадь, а я на него; сгребъ за шиворотъ: стой! "Эй, пора, кой!" -- значитъ: оставь, пусти!-- "Нѣтъ, врешь, не уйдешь: лошадей! "Атъ берды", каналья!" -- "Гдѣ я лошадей возьму? плачетъ мошенникъ: -- мои совсѣмъ пристали, дальше не пойдутъ, а другихъ нѣтъ; гдѣ они -- я не знаю, я съ той станціи, не мое дѣло!" А я сейчасъ бацъ! вотъ этимъ самымъ инструментомъ.-- Ораторъ приподнялъ нагайку.-- Вой, вой! Я сейчасъ опять бацъ! а за воротникъ крѣпко держу: не вырвется. Благимъ матомъ визжитъ киргизъ, на всю степь заливается, а тутъ сейчасъ и благіе результаты этого концерта: изъ-за одного бугра лошадей ведутъ, изъ-за другого хомуты несутъ; колеса у вашего тарантаса снимаютъ, саломъ мажутъ, лошадей вамъ запрягаютъ, прогоновъ не берутъ, развѣ сами что-нибудь дадите, и съ поклонами васъ провожаютъ. На слѣдующей станціи опять та-же исторія...
   -- Но я не понимаю одного только, позвольте васъ перебить, обращается къ разсказчику усатый блондинъ.-- Вѣдь дѣло происходитъ въ степи -- ихъ много?
   -- Много: человѣкъ десять набѣжитъ, а-то и больше.
   -- Вы одни?
   -- Одинъ.
   -- Не понимаю, воля ваша, не понимаю!
   -- А вотъ поймете, если испытаете. Такихъ трусовъ, какъ эта поганая орда, вы и во снѣ не видали.
   -- Да, полно, трусость-ли это?
   -- А-то что-же?
   -- За послѣдствія боятся, вотъ что.
   -- Гмъ, за послѣдствія... какія тамъ послѣдствія!.. А вотъ еще одинъ случай: пріѣзжаю я на станцію "Джалавлы" -- тутъ сейчасъ передъ Кара-Кумами станція такая есть. Ну-съ, пріѣзжаю я въ Джалавлы...
   Въ залъ быстро входятъ, почти вбѣгаютъ, два молодыхъ офицера въ линейныхъ мундирахъ: подпоручикъ Душкинъ и поручикъ Милашкинъ.
   -- А я увидалъ! возглашаетъ подпоручикъ Душкинъ.
   -- Я тоже видѣлъ! сообщаетъ также во всеуслышаніе поручикъ Милашкипъ.
   -- Кого, кого? послышались вопросы.
   -- Обитательницъ двадцать шестого номера! въ одинъ голосъ произнесли вбѣжавшіе.-- Онѣ теперь обѣ ходятъ до коридору: одна по своей охотѣ прогуливается, а другая уговариваетъ ее опять уйти въ комнату,-- потѣха!
   Нѣсколько человѣкъ быстро встали изъ-за стола, задвигавъ стульями.
   -- Ты постой, братецъ, не убирай, обратился къ слугѣ зеленоватый господинъ, подхватывая портфель подъ мышку.-- Ты, Манюся, подожди меня здѣсь.
   Но его Манюся уже давно выскочила въ коридоръ, дружески кивнувъ головою подпоручику Душкину и толкая слегка подъ локоть поручика Милашкина.
   -- Такъ вотъ пріѣзжаю я въ Джалавлу... говорилъ господинъ съ бакенбардами.-- Э, да что тамъ такое?
   Его уже никто не слушалъ.
   -- Адель, mais finissez... это скандалъ! посмотри, сколько ихъ набралось... уговаривала свою дочь Фридерика Казиміровна, стоя въ отворенныхъ дверяхъ своего номера.
   Дѣйствительно, цѣлая толпа, плотно притиснувшись другъ къ другу, заняла весь выходъ изъ коридора. Передніе, нѣсколько смущенные, мяли въ рукахъ захваченныя со стола салфетки, задніе напирали на переднихъ. Каждый хотѣлъ, будто-бы нечаянно, пройти по коридору мимо нашихъ барынь, но маневръ этотъ положительно не удался вслѣдствіе многочисленности маневрирующихъ.
   -- Ахъ, мама, да мнѣ-то что за дѣло! огрызалась Адель.
   -- Но это скандалъ! шептала Фридерика Казиміровна.
   -- Ай! невольно вскрикнула Адель, обернувшись: она только-что сейчасъ замѣтила сборище при входѣ въ коридоръ.
   -- Ну, что, я говорила!.. Ты забываешь, что мы не въ Петербургѣ, гдѣ никому нѣтъ ни до кого дѣла, язвительно упрекнула ее г-жа Брозе, захлопывая дверь.
   -- Да это звѣри какіе-то: я даже перепугалась, говорила Адель.-- А этотъ, что похожъ на Жоржа, онъ живетъ какъ-разъ напротивъ, дверь въ дверь. Я видѣла, онъ сидѣлъ за письменнымъ столомъ и что-то писалъ, а когда я вышла, онъ подошелъ къ двери и все время стоялъ на порогѣ.
   -- Какія глупости тебя занимаютъ!
   -- Онъ мнѣ даже поклонился слегка.
   -- Ахъ, Ада, вотъ видишь, до чего доводятъ твои шалости!
   -- Я ему поклонилась тоже.
   -- Проклятый Катушкинъ.
   -- Господинъ тутъ васъ одинъ спрашиваетъ, доложилъ коридорный Василій, входя въ номеръ и протягивая г-жѣ Брозе маленькую бумажку.
   -- Кто такой? спросила Фридерика Казиміровна и сердце у ней ёкнуло.
   -- Господинъ пріѣзжій изъ степи; они тамъ-съ, въ конторѣ; приказали записку отдать и отвѣтъ чтобы сейчасъ.
   -- Мама, это Катушкинъ! произнесла Адель, пробѣжавъ записку и передавая ее матери.
   -- Проси, произнесла Фридерика Казиміровна, сѣла на диванъ и приняла позу.
   Коридорный Василій скрылся за дверью и слышны были его торопливые шаги, когда онъ пробѣжалъ по коридору и началъ спускаться по лѣстницѣ.
   Адель встала спиною къ окну и не спускала глазъ съ двери. И мать, и дочь сосредоточились на ожиданіи.
   

V.
Въ Губерляхъ.

   -- Ну, гроза нынче ночью будетъ, страсть! произнесъ ямщикъ изъ мѣстныхъ казаковъ и сталъ тянуть изъ подъ себя запасной халатъ.
   -- Да, что-то подозрительно солнце садится, замѣтилъ Ледоколовъ.-- Чу! громъ никакъ?!
   -- Вѣтеръ изъ чумнаго ущелья рвется; вотъ оно и гремитъ по горамъ завсегда такъ, объяснилъ казакъ происхожденіе глухого грохота, доносившагося до слуха путешественниковъ.-- Эй вы, дьяволы, пошевеливайтесь, что-ли!..
   Онъ подобралъ возжи и подхлеснулъ пристяжную; та наддала задомъ и шарахнулась въ бокъ, нажавши на оглобли; какой-то угловатый, черный камень торчалъ у самой дороги и встревожилъ подозрительнаго коня.
   -- Испужалась!.. намъ-бы только до станціи добраться; а тамъ ночевать будете, потому -- въ эту пору никто васъ Губерлями не повезетъ.
   -- Опасно, что-ли?
   -- Косогоры, обрывы, дорога чистый камень -- скользко; опять не видать ничего. Долго-ли до грѣха!
   Сильный порывъ вѣтра, налетѣвшій совершенно неожиданно, чуть было не сорвалъ шапку съ головы Дедоколова, тотъ уже, почти на-лету прихватилъ ее рукою.
   -- Надо верхъ поднять. Подержи лошадей.
   Звонъ колокольчика и стукъ колесъ по каменистой дорогѣ замолкли, когда ямщикъ остановилъ лошадей. Глухой, заунывный вой доносился снизу изъ ущелій, затянутыхъ темно-сизымъ туманомъ. Солнце сѣло за громадную черную тучу, медленно поднимавшуюся изъ-за горизонта. Ярко красный, багровый свѣтъ пылалъ изъ-за этой тучи и, словно раскаленныя, рисовались на вечернемъ небѣ отдѣльно разбросанныя, скалистыя вершины. Дорога шла по уступамъ каменистыхъ холмовъ, безпрестанно поднимаясь и опускаясь. Направо и налѣво чернѣли мѣстами глубокія трещины; жалкіе кустарники цѣплялись кое-гдѣ по откосамъ.
   Въ сторонѣ, на высокомъ косогорѣ, наискось торчала одинокая полувысохшая сосна; вершина дерева, расщепленная громовымъ ударомъ, высоко поднималась, упираясь въ самое небо своимъ занозистымъ, обуглившимся остріемъ и вотъ-вотъ собиралась прорвать грозно надвигавшуюся тучу.
   -- Видѣли?.. таинственно произнесъ ямщикъ.
   -- Что?
   -- Сосну. Вонъ на этой-то самой соснѣ въ ину пору, ночью, огонь стоитъ на самой вершинѣ. Словно свѣчка теплится...
   -- Ты самъ видѣлъ? спросилъ Ледоколовъ, поглядывая на оригинальное, такъ высоко забравшееся, изуродованное дерево.
   -- Нѣтъ, самому не приходилось; паши сказывали.-- Урядникъ станціонный въ прошломъ году видалъ; говорилъ: страсть! Пылаетъ ровно пакелъ (факелъ), а, это, около, словно кто въ колоколъ бьетъ, таково протяжно. Подъѣхалъ ближе: ничего, все какъ слѣдоваетъ.
   -- Можетъ, онъ пьянъ былъ?
   -- У Березинскаго старшины на крестинахъ былъ -- точно.
   -- Ну вотъ.
   -- Казначей тутъ, сказываютъ, ѣхалъ,-- давно это было, еще о ту пору, какъ наши казаки отъ царицы Катерины первыя льготы получали... Ну вотъ ѣхалъ казначей... Эй вы. что-ли!..
   -- Легче подъ гору.
   -- Ничего, копи привычные, ѣхалъ это казначей и около самаго эвтаго мѣста остановился; надобность, можетъ, какая была, хвать-похвать -- сумки нѣту. А въ сумкѣ-то у него деньжищъ казенныхъ было... Тп-р-ру!
   -- Что тамъ?
   -- Развозжалась.
   -- Ну, намъ отъ грозы не уйти.
   -- Можетъ, поспѣемъ. Эй вы, потрогивай!..
   Крупныя капли дождя съ глухимъ стукомъ забарабанили по туго натянутой кожѣ экипажнаго верха. Стемнѣло. Тучи заволокли послѣдніе отблески вечерней зари, и только въ одномъ мѣстѣ, около рѣзко очерченнаго края, сверкала одинокая звѣзда. Вотъ и она исчезла. Исчезли очертанія скалистыхъ кряжей; исчезло все, поглощенное густымъ мракомъ; и только на нѣсколько шаговъ отъ экипажа чуть-чуть блестѣла мокрая отъ дождя, кремнистая дорога.
   Вдругъ полъ-неба вспыхнуло разомъ... Въ этомъ красномъ, пожарномъ свѣтѣ промелькнула змѣеобразная, голубоватая, ослѣпительная борозда. Громовый ударъ треснулъ, словно пушечный выстрѣлъ у самого уха... На секунду все затихло... и глухо зарокотали по горамъ и ущельямъ громовые перекаты, то затихая, то раздаваясь съ новою силою, то гдѣ-то далеко, далеко, то почти надъ самыми головами путешественниковъ.
   -- Гляди, баринъ, съ нами крестная сила! наклонился съ козелъ ямщикъ,-- вотъ оно, вотъ!..
   -- Что тамъ?
   -- Назадъ гляди: оно самое. Да воскреснетъ Богъ и расточатся...
   Ледоколовъ выглянулъ. Онъ высунулся изъ экипажа, его обдало холоднымъ дождемъ; онъ закрылся полою непромокаемаго плаща и повторилъ попытку взглянуть по указанію ямщика.
   Высоко, въ томъ мѣстѣ, гдѣ стояла соспа, теплилась небольшая огненная точка, и этотъ фосфорическій, мигающій свѣтъ, казалось, находился въ постоянномъ движеніи. Онъ прыгалъ по вѣтвямъ дерева, взбирался на самую верхушку и тамъ исчезалъ на мгновеніе, и снова показывался, и снова исчезалъ...
   -- Это душа казначейская томится, шепталъ ямщикъ.-- Удавился онъ въ ту пору, сердечный...
   -- Поосторожнѣй.
   Тарантасъ сильно качнуло. Снизу доносился шумъ воды и всплеска, какая-то громадная черная масса загромоздила дорогу.
   -- Что это, станція? спросилъ Ледоколовъ.
   -- Какая станція... Что за диковина?! До станціи еще верстъ пять будетъ.
   -- Окно свѣтится... Да это дормезъ, кажется, на боку лежитъ. Придержи лошадей.
   Еще разъ освѣтилось грозное небо; опять зарокотали горы. При блескѣ молніи, ясно можно было разобрать внизу на дорогѣ большой дормезъ, стоящій наклонно на трехъ только колесахъ. Внутри этого дормеза было освѣщено и слышались голоса. Лошади съ отстегнутыми постромками стояли около экипажа и, опустивъ головы, повернулись задами къ вѣтру, жались и вздрагивали при каждомъ громовомъ ударѣ. Ямщика не было: онъ, вѣроятно, уѣхалъ на уносныхъ лошадяхъ и намокшіе веревочные уносы вмѣстѣ съ вальками висѣли на концѣ экипажнаго дышла.
   -- Боже мой! я готова умереть: я не выдержу болѣе!.. взвизгнула Фридерика Казиміровна, когда молнія ярко освѣтила экипажное окно, и жалкою, грязноватою точкою показалось въ это мгновеніе крохотное пламя внутренняго фонаря.-- Это ужасно...
   Она уткнулась носомъ въ подушку и тяжело дышала, такъ-какъ въ наглухо, со всѣхъ сторонъ, закрытомъ экипажѣ было душно и невыносимо жарко.
   -- Мама, я отворю окна. Это невыносимо, я задыхаюсь, говорила Адель и рванулась привести въ исполненіе свое намѣреніе.
   -- Ада... пощади. Ты знаешь, какъ это опасно, стонала маменька.-- Ты отворишь, молнія влетитъ и всѣ мы погибнемъ.
   -- Но мнѣ дышать нечѣмъ... Мнѣ дурно...
   -- Лучше перетерпѣть...
   -- Это на счетъ молніи вы, Фридерика Казиміровна, напрасно безпокоитесь, началъ Катушкинъ.-- Вотъ развѣ дождемъ помочитъ, это точно.
   Онъ сидѣлъ на передней лавочкѣ, подобравъ подъ себя ноги и боясь пошевелиться. Ему было страшно неловко, ноги у него затекли и въ колѣняхъ бѣгали мурашки, но онъ стоически выносилъ свое стѣсненное положеніе, боясь потревожить дамъ.
   -- Какую ужасную ночь мы должны будемъ провести, стонала Фридерика Казиміровна.
   -- Ничего-съ; можетъ, скоро ямщикъ подъѣдетъ, утѣшалъ ее Катушкинъ.
   -- Иванъ Демьяновичъ...
   -- Что прикажете-съ?
   -- У васъ есть пистолеты?
   -- Какже-съ; мы въ степь безъ оружія никогда не ѣздимъ, только теперь пока не требуется, они -- въ чемоданѣ уложены...
   -- А что здѣсь есть бандиты?..
   -- Нѣтъ, бандитовъ не водится.
   -- Да вѣдь это горы; мы вѣдь въ горахъ?
   -- Такъ точно, Губерли прозываются, отрогъ Уральскаго хребта, а тамъ дальше пойдетъ...
   -- Мама, какъ хочешь, а я отворю.
   Адель взялась за тесьму.
   Опять вспыхнула яркая молнія, опять взвизгнула на всѣ Губерли Фридерика Казиміровна. На этотъ разъ струсила и сама Адель; она быстро отодвинулась отъ окна и смотрѣла въ него широко раскрытыми, испуганными глазами.
   Чье-то блѣдное, бородатое лицо мелькнуло за запотѣвшими стеклами окна. Свѣтъ молніи словно голубоватымъ бенгальскимъ огнемъ освѣтилъ высокую фигуру въ плащѣ, въ башлыкѣ, стоявшую у самой экипажной подложки.
   -- Что я видѣла?.. шептала Адель.
   -- Ада, не пугай, волновалась госпожа Брозе.
   -- Ямщикъ, ты, что-ли? громко окликнулъ Катушкинъ.-- Фридерика Казиміровна, позвольте, я выйду: можетъ, помочь что нужно...
   -- Ахъ нѣтъ, сидите; не пущу, въ такую критическую минуту мы будемъ однѣ.
   Рука безъ перчатки показалась у самаго стекла и легко постучала въ окно. Адель замѣтила блестящій перстень на одномъ изъ пальцевъ таинственной руки.
   -- Я -- проѣзжающій. Съ вами случилась одна изъ дорожныхъ непріятностей. Не могу-ли я быть вамъ чѣмъ-нибудь полезенъ.
   -- Это онъ, мама, тихо произнесла Адель,-- нашъ самарскій vis-a-vis.
   -- До станціи не далеко: вы, вѣроятно, скоро доѣдете. Нельзя-ли вамъ поторопить нашего ямщика, поспѣшилъ произнести Катушкинъ.
   -- Ради Бога. Мы здѣсь задыхаемся! крикнула Адель.
   -- Отворите окно...
   -- Ни за что... Ахъ!.. крикнула, въ свою очередь, Фридерика Казиміровна.
   Даже Ледоколовъ вздрогнулъ отъ страшнаго громового удара, прервавшаго переговоры.
   -- Это гдѣ-нибудь близко въ скалу ударило, говорилъ ямщикъ съ козелъ ледоколовскаго тарантаса.
   -- Мой экипажъ къ вашимъ услугамъ и я довезу васъ до станціи, если вамъ угодно, предложилъ Ледоколовъ.
   -- Ахъ, какъ это хорошо; маменька, дайте мнѣ мой большой платокъ, обрадовалась Адель.
   -- Э, гм... замялся Иванъ Демьяновичъ.
   -- Я не поѣду ни за что, я не рѣшусь, говорила госпожа Брозе.
   -- Въ такомъ случаѣ я поѣду одна, объявила Адель.
   -- Ада...
   -- Тяните къ себѣ дверцу, у меня не хватаетъ силы, крикнула дѣвушка Ледоколову.
   -- Ада... Ада...
   Сильный порывъ вѣтра обдалъ мелкими брызгами дождя всѣхъ пассажировъ, когда Ледоколовъ распахнулъ дверцу дормеза.
   -- Я васъ перенесу на рукахъ.
   Онъ протянулъ руки.
   -- Ада, Ада, дитя мое!..
   -- Какъ хорошо, какъ свѣжо!
   Тарантасъ Ледоколова стоялъ шагахъ въ трехъ, не болѣе, отъ дормеза; на одно только мгновеніе почувствовала Адель, какъ двѣ сильныя руки подняли ее на воздухъ; затѣмъ она уже сидѣла въ тарантасѣ, прижавшись въ уголъ и смѣясь во все горло: ей вдругъ стало почему-то необыкновенно весело.
   -- Мама, мама, скорѣе! кричала Адель.
   -- Пожалуйте, протягивалъ вторично руки Ледоколовъ.
   -- Ни за что!
   -- Мама, да идите!
   -- Что-же, Фридерика Казиміровна, теперь уже все одно-съ: пожалуйте! вздохнулъ Катушкинъ и добавилъ какъ-бы про себя:-- своенравная барышня!
   -- Ай! ступила-было на подножку г-жа Врозе и опять попятилась назадъ.
   -- Смѣлѣе! одобрительно говорилъ Ледоколовъ.
   -- Я уже при экипажѣ останусь; такъ вы ужо похлопочите тамъ на станціи, чтобы насчетъ колеса... станціонному скажите: отъ Лопатина, Ивана Иларіоновича,-- онъ знаетъ, обратился Катушкинъ къ Ледоколову.
   -- Непремѣнно. Пошелъ!
   Черезъ минуту звонъ колокольчика подъ дугою ледоколовской тройки чуть слышался въ всѣ вѣтра и глухомъ шумѣ проливного дождя.
   Иванъ Демьяновичъ завернулся въ шинель, вытянулся во всю длину дормеза, подсунулъ себѣ подъ голову подушку, подъ бокъ другую, закурилъ папиросу и стоически принялся ожидать результатовъ своего порученія.
   "Гувернантка -- ха, ха! Не сдобровать Ивану Иларіоновичу съ этакой гувернанткой, да-съ! началъ онъ свои размышленія.-- При такомъ, такъ сказать, оживленіи нашего тракта народу ѣдетъ всякаго много... гм! глаза молодые разбѣгутся... услужливость эта проклятая,-- ну, и шабашъ! Да мнѣ-то что?-- только-бы довезти, да сдать..."
   Онъ опустилъ стекло и выбросилъ папиросный окурокъ.
   "Симсонъ сказывалъ, продолжалъ думать вслухъ Иванъ Демьяновичъ,-- что за лѣшій такой? Меня знаетъ, Лопатина знаетъ, всѣхъ знаетъ. Разспрашивалъ, что и какъ,-- подозрительно! Да вѣдь примѣты какія -- ничего не разберешь! Всѣхъ перебралъ -- подходящаго нѣтъ... Что за чортъ, право, въ самомъ дѣлѣ?-- Тс! ѣдутъ никакъ..."
   Ему послышался какъ-будто топотъ конскихъ ногъ по дорогѣ; прислушался -- ничего не слыхать.
   Ивовый пень, подмытый дождевыми потоками, сползъ съ своего мѣста, нависъ надъ обрывомъ и -- рухнулъ въ воду. Кони, привязанные къ дышлу, шарахнулись и стали рваться; тяжелый дормезъ заскрипѣлъ и покачнулся.
   -- Тпрру, вы, дьяволы! крикнулъ Катушкинъ, высунулся изъ окна и посвисталъ успокоительнымъ образомъ, какъ обыкновенно свистятъ ямщики во время водопоя. Лошади перестали биться. Катушкинъ началъ дремать.

-----

   На просторномъ дворѣ станціоннаго дома уже стояло нѣсколько экипажей, задвинутыхъ до половины подъ окружающіе дворъ навѣса. Подслѣповатый фонарь со стеклами, заклеенными бумагою, мигалъ у столба, въ воротахъ двора. Другой фонарь, поменьше, чуть-чуть освѣщалъ покосившееся крыльцо. Если свѣтъ этихъ двухъ фонарей не былъ достаточенъ для того, чтобы въѣхавшій въ отворенныя ворота тарантасъ Ледоколова не наткнулся-бы на другіе экипажи, за то яркія, широкія свѣтовыя полосы, направляясь изъ оконъ, тянулись черезъ весь дворъ и достигали даже самой глубины навѣсовъ, гдѣ виднѣлись сѣрыя, вороныя, рыжія, гнѣдыя, пѣгія и всѣхъ прочихъ мастей почтовыя лошади, стоявшія тѣсными рядами у кормовой колоды.
   Окна станціоннаго дома были отворены и оттуда неслись самые разнообразные звуки: брякала посуда, слышались возгласы: "ну, шельма, иси, подлецъ, ну, иси!" -- "Напе... дана... уголъ отъ трехъ красныхъ!" -- "Тубо, Трезоръ, тубо, каналья!" -- "Манюся, ты ужь шестую никакъ?" и т. п.
   -- Боже мой, сколько народу! испугалась Фридерика Казиміровна.
   -- Да, съѣздъ большой, говорилъ Ледоколовъ, слѣзая съ козелъ.
   Онъ сидѣлъ вмѣстѣ съ ямщикомъ и съ его пепромокаемаго плаща вода текла, какъ съ крыши.
   -- Дальше дорога очень опасна въ горахъ и въ такую погоду до утра никого не повезутъ, сообщалъ онъ, помогая дамамъ поочередно выбраться изъ экипажа.
   -- Что-то дѣлаетъ теперь нашъ Иванъ Демьяновичъ? произнесла Адель, взбираясь на ступеньки крыльца.-- Мама, осторожнѣй!
   -- Ничего, идите смѣлѣе, говорила сверху толстая, краснощекая баба-казачка, вышедшая въ сѣпи посвѣтить пріѣзжимъ, загораживая отъ вѣтра своею пухлою рукою сильно колеблющееся пламя сальнаго огарка.
   -- Самовары доливай, Авдотья! кричалъ голосъ изъ вторыхъ сѣней.-- Скажи Борькѣ, чтобы еще двѣ бутылки водки спросилъ у дьячка: проѣзжіе требоваютъ.
   -- Ахъ, чортъ меня съѣшь и назадъ не верни! долетѣло изъ открытаго окна.
   -- Мама... немного струсила Адель.
   -- Какъ-же мы, что-же мы: здѣсь такъ уже много! замялась на порогѣ Фридерика Казиміровна.
   Дверь отворилась. Десятки глазъ смотрѣли на новыхъ пріѣзжихъ. Кучеренокъ съ сильно развитыми бедрами не донесъ рюмки до своихъ свѣженькихъ, розовыхъ губокъ да такъ и остановился на полдорогѣ. Усатый блондинъ собирался положить кусочекъ колбасы на носъ Трезору и держалъ этотъ кусочекъ двумя пальцами. Спѣлохватовъ пріостановился метать и, на всякій случай, прикрылъ кучку скомканныхъ ассигнацій своею широкою ладонью; около него сидѣла довольно красивая блондинка съ громаднѣйшимъ, почти вертикально укрѣпленнымъ шиньономъ, несмотря на дорожный костюмъ, сильно напудреннымъ, и грызла ногти на своихъ пальчикахъ, сверкавшихъ чуть не полудюжиною разнообразныхъ перстеньковъ. За ними виднѣлись: плечо въ кителѣ съ штабъ-офицерскимъ погономъ, спина въ казачьемъ мундирѣ и пара ботфортовъ со шпорами, принадлежащая кому-то, должно быть лежащему на диванѣ и, несмотря на шумъ, похрапывающему съ носовымъ присвистомъ.
   Для пріѣзжихъ дамъ отвели слѣдующую комнату, поменьше, отдѣленную отъ первой только тоненькою перегородкой, недоходящею даже до потолка. Г-жа Брозе и ея дочка, потупивъ глаза и подобравъ свои шлейфы, прошмыгнули черезъ первую комнату подъ перекрестными взглядами всего общества; даже Трезоръ, неспускавшій сначала глазъ съ куска колбасы, и тотъ обратилъ вниманіе на Фридерику Казиміровну, обнюхавъ полу ея щегольского бурнуса.
   Ледоколовъ притворилъ дверь за дамами и остался въ первой комнатѣ; всѣ проѣзжіе оказались болѣе или менѣе знакомыми ему: со всѣми приходилось встрѣчаться на пути: то на пароходѣ, то въ Самарѣ, то въ Оренбургѣ, или-же просто на станціяхъ.
   -- Господа, мы продолжаемъ? объявилъ Спѣлохватовъ.
   -- Э-э, позвольте! протянула спина въ казачьемъ мундирѣ.-- Это все на смарку, и это тоже, и это тоже.
   -- Просто духъ захватываетъ! произнесъ штабъ-офицеръ и разобралъ пальцами свои густыя, черныя бакенбарды.
   -- Что такъ? спросилъ зеленоватый чиновникъ, сидѣвшій въ углу и упрекавшій передъ этимъ "Манюсю" въ неумѣренности.
   -- Барыня хороша.
   -- Дочка?
   -- Маменька, то-есть -- фахъ! шикъ-особа. Глазами такъ и работаетъ. Вы съ ними знакомы? обратился онъ къ Ледоколову.
   -- Почти нѣтъ, отвѣчалъ тотъ.
   -- Э, да это все равно: отрекомендуйте меня, представьте... ну, пожалуйста!
   -- Отрекомендуйтесь сами, коли хотите. Нельзя-ли чаю или чего-нибудь горячаго? спросилъ онъ казака-смотрителя.
   -- Сію минуту закипаетъ. Авдотья, скоро, что-ли?
   -- Что-же вы? говорила, спина въ казачьемъ мундирѣ, опершись обѣими руками на столъ для поддержанія равновѣсія и пытливо глядя на банкомета.
   -- У меня готово, произнесъ тотъ.-- Вѣрочка, отойди подальше: дышетъ въ самое ухо...
   -- Eh bien!-- Понтеръ сдѣлалъ нетерпѣливый жестъ рукою.-- Мечите, что-же вы?
   -- Деньги на столъ.
   -- Что!
   -- Деньги. Ваша ставка такъ велика. Вы хотите отыграться на одной картѣ...
   -- Что-же, вы мнѣ не вѣрите, вы мнѣ не вѣрите?..
   -- Это мое правило.
   Блондинъ съ усами оставилъ въ покоѣ своихъ собакъ и подсѣлъ къ столу; подошелъ и штабъ-офицеръ -- бакенбардистъ и началъ рыться и пересчитывать въ своемъ бумажникѣ.
   -- У меня денегъ много... Я не знаю, выдержитъ-ли вашъ банкъ, а денегъ у меня много... Мироновъ... Мироновъ-чортъ... скотина!
   Въ двери стремительно ворвался молодой казакъ-драбантъ, по всѣмъ признакамъ только-что проснувшійся.
   -- Шкатулку мою сюда... Живо! Денегъ у меня нѣтъ, ха, ха, ха!
   -- Это мое правило, пожалъ плечами Спѣлохватовъ.
   Мироновъ принесъ шкатулку. Шкатулку отперли. У Вѣрочки заблистали глазки; заблистали ярче, чѣмъ розетки на ея пальчикахъ, она даже покраснѣла немножко и нѣжно взглянула на обладателя такой цѣнной шкатулки.
   -- Мечите...
   Спина въ казачьемъ мундирѣ была, что называется, далеко на второмъ взводѣ и потому въ ея манерахъ проявлялась необыкновенная размашистость и развязность, между тѣмъ какъ языкъ словно распухъ и съ трудомъ ворочался во рту.
   -- Вы въ Ташкентъ ѣдете? спросилъ кто-то у Ледоколова, скромно пріютившагося у другого столика въ сторонѣ и разбиравшаго чайный погребецъ.
   -- Вы меня спрашиваете? Онъ поднялъ голову.
   Къ его столу подошелъ господинъ, котораго онъ не замѣтилъ съ перваго раза. Вѣроятно, его скрывала громадная, израсцовая печь, выдвинувшаяся чуть не на средину комнаты. Это былъ худощавый брюнетъ довольно высокаго роста съ длинными усами, съ добрыми веселыми глазами, нѣсколько рябоватый, и въ гололосѣ его ясно слышался малороссійскій акцентъ.
   -- Да, въ Ташкентъ, отвѣчалъ Ледоколовъ и невольно подвинулся, какъ-бы предлагая подлѣ себя мѣсто подошедшему.
   Есть натуры, которыя располагаютъ къ себѣ съ перваго взгляда. Эта была одна изъ тѣхъ симпатичныхъ натуръ, и Ледоколову вдругъ очень захотѣлось разговориться и познакомиться покороче съ малороссомъ.
   -- Скука такая, право, сидишь здѣсь всю ночь,-- пробовалъ заснуть, но могъ: шумятъ очень... Вы въ первый разъ ѣдете?
   -- Въ первый.
   -- А я такъ вотъ уже въ третій. Каждый разъ давалъ себѣ слово не возвращаться болѣе, а поживешь годикъ въ Россіи и опять потянетъ...
   -- Вы служить ѣдете?
   -- Нѣтъ, я уже послужилъ довольно тамъ, будетъ съ меня. Такъ собираюсь поработать частнымъ человѣкомъ... Я, знаете, не много горное дѣло морокую, такъ вотъ хочу попытать счастья.
   -- Въ самомъ дѣлѣ, обрадовался Ледоколовъ,-- такъ мы по спеціальности товарищи; я тоже горный инженеръ.
   -- Вотъ и прекрасно, можетъ, вмѣстѣ работать будемъ.
   Минутъ черезъ пять они совершенно сошлись и разговаривали, какъ самые старые знакомые, почти пріятели.
   Доски тонкой перегородки не совсѣмъ плотно приходились одна къ другой. Фридерика Казиміровна смотрѣла въ одну щелку -- Адель въ другую. Усатый блондинъ, пробравшись по заваленкѣ къ окну изъ комнаты, смотрѣлъ въ стекло, хотя и сильно затаявшее изнутри, но все-таки позволявшее разсмотрѣть все, что происходило въ комнатѣ. Впрочемъ, онъ ничего не видѣлъ, кромѣ широкихъ формъ госпожи Брозе и менѣе широкихъ, но не менѣе граціозныхъ формъ ея дочери.
   -- Смотрителя березенской станціи видѣли? спрашивалъ бакенбардистъ зеленоватаго чиновника.
   -- Видѣлъ, это пятая станція отъ города, кажется.
   -- Ужъ тамъ какая она счетомъ, не знаю. А глазъ у него лѣвый видѣли? Хорошъ?
   -- Подбитъ сильно.
   -- Моихъ рукъ работа... Пріѣзжаю,-- лошадей не даетъ: кромѣ курьерскихъ, всѣ въ разгонѣ... Ну, понятно, результаты извѣстные: онъ получилъ въ рыло, я, вслѣдствіе этого, получилъ лошадей. Позвольте-съ.
   Онъ сложилъ въ четверо бумажку, прикрылъ ее девяткой и протянулъ къ банкомету.
   -- Вотъ этотъ тоже второй разъ ѣдетъ, малороссъ кивнулъ головою на Спѣлохватова,-- барыню его я не знаю; это онъ въ Петербургѣ себѣ раздобылъ, я съ нимъ прежде встрѣчался; онъ тамъ пообчистилъ публику... Съ Батоговымъ покойникомъ пріятели были. Вы не слыхали про Батогова?
   -- Нѣтъ, но слыхалъ.
   Ледоколовъ съ любопытствомъ наблюдалъ изящныя манеры Спѣлохватова.
   -- Хорошо играетъ. Смотрите: рукава немного засучены, какъ у фокусниковъ, колода словно святымъ духомъ вертится между пальцами; а пальцы-то, пальцы также играютъ... Музыкальныя руки. Что это за барыни съ вами ѣдутъ?
   -- А, право, не могу вамъ сказать опредѣлительно; я ихъ захватилъ по дорогѣ; у нихъ экипажъ сломался въ оврагѣ, верстъ пять отсюда... Ѣдутъ въ Ташкентъ. Обстановка роскошная, по всѣмъ признакамъ, авантюристки.
   -- Хлѣбныя персоны; коли не глупы, въ убыткѣ не останутся. Эки пальцы... эки пальцы!.. смотрите-ка, въ Петербургѣ случалось мнѣ наблюдать подобныя манеры въ домахъ у Нешюйцына и Брулева, тамъ у нихъ собираются въ ночки темныя, осеннія этого ремесла художники... Вотъ и этотъ баринъ той-же школы... Ловко!..
   Малороссъ замѣтилъ что-то уже очень замысловатое въ движеніи рукъ игрока и даже крякнулъ отъ удовольствія.
   -- Однако, это вы бьете подъ рядъ уже пятую карту,-- протянула спина въ казачьемъ мундирѣ.
   Спѣлохватовъ пожалъ плечами.
   -- Вы имѣете,-- онъ пододвинулъ ставку къ бакенбардисту.
   -- Ага, заполучилъ малую толику. А ну-ко уголокъ опять...
   -- Ахъ, чортъ меня съѣшь... опять...
   -- Одинадцатую тысячу пропираетъ, шепталъ кучеренокъ зеленоватому чиновнику.
   -- И не оставитъ... хоть-бы его попридержать; а то, что толку. Вотъ ты съ нимъ съ самого Бузулука возишься... и останешься съ носомъ.
   -- Вѣдь я-же тебѣ уже передала шестьсотъ.
   -- Гм! шестьсотъ, тутъ большимъ пахнетъ...
   -- Ва-банкъ со всякимъ чортомъ... идетъ... горячилась слипа въ казачьемъ мундирѣ.
   -- Позвольте, я сочту, остановился Спѣлохватовъ.
   -- Пойти поглядѣть, это интересно. Подойдемте, пригласилъ малороссъ Ледоколова.
   Пріятели встали и подошли къ столу.
   -- Ипполитъ Карловичъ... нѣжно произнесъ кучеренокъ.
   -- Madame?.. отозвался казакъ.
   -- На два слова...
   Спина въ казачьемъ мундирѣ шатаясь подошла къ кучеренку; тотъ сталъ шептать ему что-то на ухо.
   -- Гм!.. буду глядѣть въ оба, произнесъ Ипполитъ Карловичъ и вернулся къ столу.
   Ледоколовъ и его новый знакомый не. спускали глазъ съ пальцевъ банкомета; Вѣрочка незамѣтно толкнула его въ бокъ. Брови Спѣлохватова немного сдвинулись.
   Карта была весьма крупная. Цѣлая гора бумажекъ лежала у банкомета подъ локтемъ; такая-же гора лежала прикрытая сверху надорванною двойкою.
   Медленно, съ разстановкою ложились карты на право и на лѣво.
   Вѣрочка вышла изъ-за стола и начала прохаживаться по комнатѣ.
   -- Теперь онъ готовъ-бы послать къ самому сатанѣ всѣхъ трезвыхъ наблюдателей, шепнулъ малороссъ Ледоколову.
   -- Ай! во все горло завизжала Вѣрочка.
   Всѣ обернулись.
   -- Какой большой паукъ, какой страшный... хныкала блондинка, указывая со страхомъ на крохотнаго паука, мирно притаившагося въ трещинѣ стѣппой штукатурки.
   -- Бита, отчетливо произнесъ Спѣлохватовъ.
   Малороссъ расхохотался, махнулъ рукою и пошелъ на свое прежнее мѣсто, Ледоколовъ пошелъ за нимъ.
   -- Ахъ, сколько онъ денегъ потянулъ къ себѣ. Ахъ, сколько денегъ! томно шептала Фридерика Казиміровна, и вдругъ воспылала непримиримою злобою къ обладательницѣ напудреннаго шиньона.
   -- Кокотка какая-нибудь, ядовито прошептала госпожа Брозе и добавила:-- чего-бы намъ поѣсть, Адочка?
   Въ воротахъ блеснулъ неожиданно знакомый рефлекторъ лопатинскаго дормеза. Иванъ Демьяновичъ дождался таки ямщиковъ съ колесомъ и прибылъ, наконецъ, благополучно на станцію.
   Гроза понемногу стихала. На прочистившемся небѣ кое-гдѣ замигали звѣздочки, и только вдали чуть слышались въ горахъ громовые перекаты, да на самомъ почти горизонтѣ вспыхивали по-временамъ отблески молніи.
   Съ прибытіемъ Катушкина все оживилось за перегородкою. Явились разнообразные спиртовые приборы, всевозможные консервы и закуски, запахло свѣже-завареннымъ чаемъ и жесткіе станціонные диваны покрыты были ковромъ и чистыми простынями, да какъ покрыты. Все эхидное населеніе безчисленныхъ трещинъ старой мебели могло цѣлую ночь безуспѣшно блуждать подъ полотномъ, и самый маленькій клопикъ, будь онъ самыхъ микроскопическихъ размѣровъ, не нашелъ-бы для себя лазейки, чтобы выбраться на поверхность и попробовать прогуляться по жирному, розовому тѣлу Фридерики Казиміровны или стройнымъ формамъ ея прелестной дочки.
   Мало по малу разошлось и остальное общество спать по своимъ экипажамъ. Въ большой комнатѣ остались только: Катушкинъ, Церберомъ расположившійся на диванѣ, у самыхъ дверей дамской комнаты, Ледоколовъ съ малороссомъ, нашедшіе себѣ безконечныя темы для разговора, и пара ботфортъ, такъ и не просыпавшаяся съ тѣхъ поръ, какъ завалилась съ вечера, только теперь эти ботфорты были согнуты подъ прямымъ угломъ, грозя всѣмъ близко проходившимъ своими ржавыми шпорами, и виднѣлись еще широко натянутые, вытертые отъ давняго употребленія кавалерійскіе рейтузы и развороченныя полы такового-же сюртука, изъ кармана котораго висѣлъ конецъ бумажнаго цвѣтного платка и блестѣла стальная окова портсигара.
   -- Да, капитальные залежи, такіе, что стоитъ надъ ними повозиться, разсказывалъ малороссъ.-- А въ каменномъ углѣ нужда предстоитъ великая, такая, что безъ него, пожалуй, ничего не пойдетъ...
   -- Лѣсовъ мало?
   -- Какіе лѣса, все сады... не станетъ-же сартъ рубить на дрова деревья, которыя разсаживалъ поштучно, ну, валитъ онъ только, что попорчены, ихъ на небольшой обиходъ хватало... Ну, а заводская дѣятельность -- это совсѣмъ другая статья...
   -- Мы съ вами, кажется, уже имѣемъ удовольствіе быть знакомы, приподнялся Катушкинъ съ своего дивана.
   Онъ присмотрѣлся къ говорившему и узналъ его.
   -- Да-съ, припоминаю. Вы у Хмурова прежде служили, потомъ у Перловича, потомъ у... кого, бишь, это еще?...
   -- Да мало-ли у кого, вотъ у Федорова, потомъ самъ по себѣ пробовалъ; къ Перловичу опять перешелъ, да мы не поладили... во многихъ мѣстахъ...
   -- Теперь у кого?
   -- У Лопатина, Ивана Илларіоновича; вы еще ихъ не изволите знать? Изъ новыхъ негоціантовъ.
   -- Слыхалъ проѣздомъ въ Самарѣ, потомъ въ Оренбургѣ.
   -- Помогите, помогите! раздался вопль за перегородкою. Это былъ голосъ госпожи Брозе. Катушкинъ рванулся на призывъ.
   -- Что случилось, что?.. спрашивалъ онъ.
   Холодный, предразсвѣтный вѣтеръ врывался въ открытое окно. Фридерика Казиміровна закрылась съ головою подъ одѣяло и оттуда только слышалось, сперва громко, потомъ все тише и тише:-- помогите... ахъ, помогите... помогите... Адель приподнялась и испуганно смотрѣла на открытое окно; рука ея держалась за мѣдный подсвѣчникъ, готовая къ защитѣ. Въ комнатѣ было почти темно, потому что вѣтеръ затушилъ свѣчу.
   -- Что случилось? спрашивалъ Катушкинъ, цѣломудренно отворачиваясь отъ полуоткрытаго бюста Адели.
   -- Я сама не понимаю, говорила дѣвушка.-- Окно распахнулось, кто-то ввалился, упалъ, опрокинулъ вонъ тотъ столъ и опять ушелъ черезъ окно. Я не понимаю, что это такое?..
   -- Разбойники, это разбойники... стонала госпожа Брозе.
   Катушкинъ сообразилъ кое-что. Онъ подошелъ къ окну, заглянулъ въ него, захлопнулъ и заперъ задвижки, улыбнулся и собирался уходить.
   -- Ну, спите покойно; теперь къ вамъ никто больше не ввалится, я принялъ мѣры.
   -- Иванъ Демьяновичъ!-- Фридерика Казиміровна выглянула немного изъ подъ одѣяла.
   -- Что прикажете?
   -- Спите здѣсь съ нами...
   -- Мама, это что за глупости?.. произнесла Адель.
   -- Ада, молчи,-- ну, или вотъ что, возьмите пистолетъ и ходите подъ окномъ...
   -- Не безпокойтесь больше: я за вашу безопасность ручаюсь, прощенья просимъ-съ, пріятнаго сна-съ. Ну, народъ, вздохнулъ Иванъ Демьяновичъ, выходя опять въ общую комнату.
   Ледоколовъ и малороссъ вышли на крыльцо, намѣреваясь тоже провести остатокъ ночи въ экипажахъ.
   Всѣ тарантасы, несмотря на то, что лошади, привезшія ихъ спокойно и совершенно отдѣльно отъ нихъ жевали овесъ у колоды, поскрипывали и покачивались; это въ нихъ возились, укладываясь на покой, ихъ владѣльцы. Вездѣ слышались шепотъ, вздохи, сопѣніе и даже иногда легкое чмоканье...
   У одного тарантаса, засунувши голову подъ экипажный фартукъ и привставъ на подножку, виднѣлась спина въ казачьемъ мундирѣ.
   -- Маня... шептала спина.
   -- Тс! Мужъ можетъ проснуться, чуть слышно говорилъ изъ тарантаса голосъ кучеренка.
   -- Ты прійдешь ко мнѣ, не правда-ли!.. вонъ стоитъ моя коляска. Ангелъ мой, я буду ждать...
   -- Убирайся, продулся весь въ пухъ и туда-же лѣзетъ съ нѣжностями.
   -- Маня, вѣдь не въ деньгахъ счастіе... Жизнь моя...
   -- Тише!
   Въ тарантасѣ послышалось сонное откашливаніе... Спина въ казачьемъ мундирѣ отскочила.
   -- Ты, Манюся, однако, очень не заходи, шепталъ зеленоватый чиновникъ.
   -- Безъ тебя знаю, отвѣчала его "Манюся".
   Невдалекѣ блеснулъ огонекъ сигары. Тамъ, закутавшись въ туземный халатъ, сидѣлъ Спѣлохватовъ. Ему не спалось, и онъ разсчитывалъ что-то, то загибая, то разгибая вновь свои изящные пальцы.
   -- Вотъ, батенька, попался было, говорилъ сидящій неподалеку на водопойной колодѣ блондинъ съ длинными усами.-- Задвижку-то онѣ не заперли, я прислонился, понажалъ: окно бацъ и распахнулось, а стоялъ я въ это время на одной ногѣ... что-то опрокинулось у нихъ, зазвенѣло сильно...
   Онъ потеръ себѣ рукою колѣно и, прихрамывая немного, пошелъ куда-то въ темный уголъ.
   -- Вотъ вамъ причина тревоги, слышали? замѣтилъ малороссъ.-- Ну, прощайте пока.
   Скоро все успокоилось окончательно.
   Съ солнечнымъ восходомъ все уѣхало со станціи. Дормезъ раньше всѣхъ выбрался на дорогу, благодаря предусмотрительности Ивана Демьяновича и его знакомству съ смотрителемъ.
   Уже на двадцатой верстѣ обогналъ его тарантасикъ Ледокодова, и когда ямщикъ свернулъ лошадей немного на косогоръ, чтобы объѣхать дормезъ, то Ледоколовъ замѣтилъ, какъ изъ окна дормеза весело улыбалось и кивало ему хорошенькое, молодое личико.
   -- Адель, ты себя ведешь непозволительно, укоряла дочку Фридерика Казиміровна.
   -- Только-бы довезти, да сдать благополучно, а тамъ не наше дѣло, бормоталъ Катушкинъ, сидя на козлахъ и пуская дымокъ изъ своей трубочки.
   -- Эй вы, други! покрикивалъ ямщикъ.
   Бурченко,-- такъ звали малоросса,-- сидѣлъ рядомъ съ Ледоколовымъ и приподнялъ свою фуражку, замѣтивъ дѣвушку въ окнѣ дормеза.
   Пріятели уговорились продолжать путь дальше вмѣсте, на половинныхъ издержкахъ, что оказалось весьма удобнымъ и для того и для другого.
   Звонко гудѣли колокольчики; весело смотрѣло солнцѣ, поднявшееся надъ зубчатою линіею губерлинскихъ горъ: еще непросохшія послѣ ночного ливня скалы сверкали миріадами блестокъ и серебристыми нитями тянулись по дорогѣ наполненныя водою колеи.
   Начинало пригрѣвать. Свѣжій горный воздухъ такъ животворно дѣйствовалъ на нервы путешественниковъ, возбуждая апетитъ и заставляя ихъ пристально всматриваться въ даль, въ то мѣсто, гдѣ изъ-за густой зелени, въ лощинѣ, краснѣла крыша новой почтовой станціи.
   

VI.
"Энергическія мѣры".

   -- Вотъ это, видите, вправо, кустики чуть чернѣютъ за тѣмъ бугромъ,-- это уже послѣдніе; и не встрѣтите вы долго теперь ни одного прутика... потому -- началася степь...
   Бурченко, произнеся эту фразу, пустилъ кольцомъ дымокъ изъ своей маленькой трубочки и задумчиво сталъ вглядываться въ безпредѣльную равнину, разстилавшуюся передъ глазами путешественниковъ.
   -- Вонъ и церковь Орская почти пропала изъ глазъ; прощай, Русь! На долго-ли? вздохнулъ Ледоколовъ, привставъ въ тарантасѣ и оглянулся назадъ.
   -- А что загадывать,-- обживетесь; прійдется по душѣ,-- можетъ, и на всю жизнь останетесь; а нѣтъ; что-же, вы къ тому краю не пришиты: въ томъ-же тарантасикѣ и назадъ пріѣдете, говорилъ спутникъ и сталъ напѣвать сквозь зубы какой-то характерный малороссійскій напѣвъ.
   Маленькій, легкій, прочный, словно выкованный изъ литой стали тарантасъ казанской работы тихонько катился по мягкой степной дорогѣ. Ямщикъ-киргизъ, спустивъ совсѣмъ съ плечъ грязную рубаху и подставивъ свою темно-бронзовую, закопченую дымомъ и покрытую толстымъ слоемъ жирной грязи спину подъ жаркіе лучи полуденнаго солнца, дремалъ на козлахъ, распустивъ веревочныя возжи. Лошаденки киргизскія, заморенныя усиленною гоньбою, чуть плелись, что называется, собачьею рысцею, обмахивая хвостами степныхъ оводовъ, цѣлыми роями налетавшихъ на ихъ наболѣвшія, покрытыя ссадинами спины.
   Давно миновали кое-какія поля и огороды, разведенные орскими жителями, миновали бакшу съ арбузами, что, на десятой верстѣ отъ городка, въ самой степи засѣялъ казакъ-переселенецъ, миновали и сторожевой шалашъ его, долго еще чернѣвшій вдали, какъ только кому-нибудь изъ путешественниковъ приходила охота взглянуть назадъ; и съ обѣихъ сторонъ дороги теперь только колыхались подъ легкимъ вѣтромъ сѣдыя верхушки степнаго полыня и тощіе, полувысохшіе стебельки какой-то травки, кое-гдѣ зеленѣлись отдѣльныя небольшія пространства, тамъ, словно вставленные кусочки зеркалъ, сверкали стоячія мелководныя лужи. Какія-то бурыя, горбатыя массы медленно двигались, то опуская къ самой землѣ, то поднимая кверху длинныя, мохнатыя шеи; это паслись двугорбые верблюды, принадлежащіе ближайшимъ кочевникамъ. По дорогѣ на встрѣчу попадались киргизы, то верхомъ на маленькихъ лошадкахъ, то на верблюдахъ, ѣдущіе въ Орскъ на тамошній базаръ, пріобрѣсти себѣ промѣномъ на свой товаръ что-нибудь необходимое для своего несложнаго хозяйства. Равнодушно смотрѣли спи на русскій тарантасъ; Ледоколову показалось даже, что изъ подъ густой тѣни бараньихъ малахаевъ сверкаютъ далеко не ласковые взгляды. Киргизы неохотно давали дорогу экипажу, хотя въ степи мѣста для разъѣзда было не мало.
   -- Ишь, волками какими смотрятъ, замѣтилъ Ледоколовъ.
   -- Не съ чего имъ барашками прикидываться, произнесъ Бурченко,-- вонъ женщины ихъ ѣдутъ. Вы еще не видали, чай, такихъ амазонокъ?
   Онъ указалъ на двѣ оригинальныя фигуры въ красныхъ архалукахъ и въ высокихъ бѣлыхъ тюрбанахъ, карьеромъ пронесшіяся мимо тарантаса.
   -- Гмъ, наѣздницы...
   -- А вонъ кибитки стоятъ. Видите? вонъ правѣе, верстахъ въ трехъ, словно улья торчатъ.
   -- Вижу.
   -- Вотъ погодите, поближе ихъ разсмотрите. Долго намъ не видать теперь другого жилья, кромѣ этихъ кошемныхъ дворцовъ.
   Помолчали съ полчасика.
   -- А мы вѣдь уже черезчуръ тихо ѣдемъ, началъ Ледоколовъ.
   -- Да, не торопимся, отвѣчалъ Бурченко.
   -- Что-же, мы всю дорогу будемъ такъ тащиться?
   -- Надо полагать.
   -- Эй ты, какъ тебя звать, погоняй, что-ли!
   Ледоколовъ, приподнявшись, толкнулъ легонько въ спину дремавшаго ямщика.
   "Гей, гей"! сипло прикрикнулъ киргизъ, махнулъ лѣниво рукою и опять задремалъ; только теперь спустился съ козелъ на самыя дроги, вѣроятно, во избѣжаніе повторенія побудительныхъ толчковъ Ледоколова.
   -- Оставьте, толку никакого не будетъ, повѣрьте, говорилъ Бурченко,-- клячи ихъ совсѣмъ заморены. Вѣдь раза два въ день гоняютъ, а станція безъ малаго полсотни верстъ... Доѣдемъ какъ-нибудь.
   Пришлось переѣзжать черезъ неширокую водомоину, на днѣ которой стояла сгустившаяся отѣлѣтнихъ жаровъ, черпая, илистая грязь. Тихонько спустились туда лошади, завязили тарантасъ по самыя ступицы и стали.
   А по дорогѣ, на встрѣчу ѣхалъ конный киргизъ, въ поводу велъ онъ другую лошадь, тоже осѣдланную. Увидѣлъ онъ тарантасъ, остановился въ сторонѣ и сталъ равнодушно поглядывать: чѣмъ, молъ, все это кончится?
   Побился немного съ усталыми лошадьми проснувшійся ямщикъ; вылѣзли пассажиры, даже сами приняли участіе, ухватившись за какія-то веревочки; покричали, пошумѣли, похлестали лошадей по бокамъ и подъ брюхо... Тарантасъ съ мѣста не двигался.
   А тѣмъ временемъ къ киргизу, безучастному зрителю, подъѣхали еще человѣка три верховыхъ и тоже остановились неподалеку, молча наблюдая за всѣмъ происходившимъ.
   -- Ну, что-же мы будемъ дѣлать? спросилъ ямщика Бурченко по-киргизски.
   -- А ничего, видишь, не берутъ; устали очень и не берутъ, отвѣчалъ покойно киргизъ; сплюнулъ, почесалъ спину и отошелъ въ сторону.
   -- Отдохнутъ -- возьмутъ, хладнокровно произнесъ онъ въ отвѣтъ на недоумѣвающіе взгляды Ледоколова.
   -- Подсобите, вы, эй! крикнулъ Бурченко киргизамъ-зрителямъ.
   Тѣ переглянулись, усмѣхнулись и не трогались съ мѣста.
   -- Что-же вы?!
   -- А намъ что, отвѣчалъ одинъ изъ нихъ,-- почемъ барановъ продалъ, Гассакъ, вчера въ Орскѣ? обратился онъ къ товарищу, слѣзшему съ лошади.
   -- Дешево. Мясники тамъ сбились; цѣны настоящей не даютъ, а назадъ въ степь гнать не хотѣлось.
   -- Да помогите-же. Что вамъ трудно, что-ли?
   -- Лошади къ вашимъ арбамъ непривычны.
   -- Я заплачу вамъ, коли хотите, велъ Бурченко переговоры.
   -- А что дашь?
   -- А вотъ это дамъ.
   Бурченко показалъ двугривенный.
   -- Мало.
   -- Два дамъ.
   Киргизъ отрицательно покачалъ головою.
   -- Ну, больше недамъ.
   Киргизы еще разъ переглянулись и тронулись своею дорогою.
   -- Дайте сколько хотятъ. Не сидѣть-же намъ, въ самомъ дѣлѣ, пока отдохнутъ эти клячи, обратился Ледоколовъ къ своему товарищу.
   -- Погодите, я ихъ натуру знаю, произнесъ Бурченко, полѣзъ въ тарантасъ и принялъ тамъ самую покойную позу, словно дѣйствительно намѣренъ былъ хоть цѣлые сутки провести въ такомъ положеніи.
   -- Ну, хорошо, неожиданно подъѣхалъ сзади вернувшійся киргизъ.-- Мы тебѣ поможемъ... Гайда, берись!
   Два всадника заскакали съ обѣихъ сторонъ тарантаса, подхватили его веревочными арканами, гикнули и вынеслись на противуположный берегъ водомоины. Только комья грязи полетѣли изъ-подъ колесъ, и испуганныя почтовыя лошади еще съ добрую четверть версты пронеслись вскачъ, путаясь въ оборвавшихся постромкахъ.
   -- Ну, давай деньги, подъѣхалъ вплотную къ тарантасу одинъ изъ помогавшихъ киргизъ.
   Бурченко расплатился.
   -- Мы смотрѣли: будешь ты бить ямщика или не будешь?
   -- За что-же бить-то его?
   -- Ваши вѣдь все бьютъ нашихъ. Ну, такъ вотъ мы и смотрѣли. За то и помогли, что не билъ, а сталъ-бы бить, мы-бы...
   Киргизъ замялся немного, пряча деньги въ плоскій кожанный кошелекъ, висѣвшій у пояса.
   -- А если-бы мы его стали бить?.. спросилъ Бурченко.
   -- Ну, мы тогда-бы уѣхали. Вылѣзай самъ изъ грязи, какъ знаешь.
   -- Резонно, замѣтилъ Бурченко и перевелъ весь разговоръ Ледоколову.
   -- Вотъ какъ! Вотъ тутъ и примѣняй къ дѣлу тѣ нагаечныя теоріи, что предлагалъ штабъ-офицеръ съ бакенбардами, помните, что тремя днями выѣхалъ раньше нашего.
   -- Погодите, еще не то увидите.
   Кромѣ этого небольшого эпизода, другихъ развлеченій не предстояло болѣе нашимъ путешественникамъ. Скучная, ровная, словно по шнуру вытянутая линія степного горизонта утомительно дѣйствовала на зрѣніе; глаза слипались; одолѣвала сильная дремота, голова невольно отыскивала мягкій уголъ кожапной дорожной подушки.
   Бурченко затянулъ теноромъ какую-то пѣсню; ямщикъ оглянулся, оскалилъ зубы и затянулъ что-то свое.
   Лѣнивое бряканье разбитаго колокольчика все слабѣе и слабѣе слышалось въ ушахъ Ледоколова, словно лошади вмѣстѣ съ дугою и колокольчикомъ уходили куда-то далеко-далеко отъ тарантаса... Пѣсня Бурченко о томъ, какъ орелъ сидѣлъ на курганѣ, нѣсколько разъ прерывалась носовымъ свистомъ и даже похрапываніемъ и, наконецъ, замолкла... Тихо, покойно покачивался тарантасъ на своихъ эластическихъ дрогахъ. Откинувшись въ одинъ уголъ, полураскрывъ ротъ, спалъ Ледоколовъ и теплый степной вѣтеръ скользилъ у него по лицу, путая его густую бороду. Бурченко спалъ въ другомъ углу, уткнувшись лицомъ въ подушку и стиснувъ зубами давно уже потухшую трубочку.
   -- Заснули, дьяволы, проговорилъ про себя ямщикъ, присмотрѣвшись къ обоимъ пассажирамъ, и самъ поспѣшилъ свернуться клубкомъ на козлахъ, привязавъ возжи за какую-то скобку.
   А привычныя лошади шли, да шли себѣ ровною тихою рысцею и только немного надбавили ходу, когда завидѣли вдали бѣловатую точку почтовой землянки.

-----

   Солнце садилось, когда тарантасъ подъѣхалъ къ станціи и остановился передъ входомъ въ низенькую саклю-землянку съ провалившейся крышею, изъ-за которой торчало колѣно трубы отъ желѣзной печки. Повѣшенная на деревянныхъ колкахъ кошма замѣняла дверь. Поломанный столъ и два табурета,-- единственная мебель "станціоннаго дома",-- были вынесены на свѣжій воздухъ и стояли у глинобитной стѣнки дворика, предназначеннаго для лошадей.
   Теперь только груды перегорѣвшаго навоза и клочья кое-какой упряжи свидѣтельствовали о его назначеніи. Въ углѣ этого дворика стояла старая желомейка, около нея лежалъ ящикъ повозки и приставлена была сломанная ось. Красный ощипанный пѣтухъ забрался на самую верхушку желомейки и усаживался покойнѣе, вѣроятно, разсчитывая тамъ провести наступающую ночь.
   Нѣсколько поодаль лежала на боку совершенно потерявшая силы, загнанная лошадь и только чуть-чуть отдѣлила отъ земли свою страдальческую голову и пошевелила ушами, когда послѣдній разъ звякнулъ колокольчикъ остановившейся тройки.
   -- Ге! Ге! Урумбай! крикнулъ ямщикъ, прислушался и сталъ неторопливо слѣзать съ козелъ.
   Отвѣта не послѣдовало.
   -- Ге! Ге! повторился призывный крикъ.
   -- А, пріѣхали? очнулся Ледоколовъ, приподнялся и сталъ удивленно озираться кругомъ.
   -- Чего вскочили? спите; еще долго прійдется ждать, не безъ ироніи произнесъ Бурченко.-- Видите, ни одной лошади нѣтъ, да и ямщиковъ не видать. Должно быть, всѣ въ разгонѣ.
   -- Что-же мы будемъ дѣлать?
   -- Ждать, пока вернутся. Ночевать здѣсь прійдется. Что-же, переночуемъ. Дѣло бывалое. "Су баръ-ма?" {Вода есть?} обратился Бурченко къ ямщику.
   -- Кудукъ-баръ, {Колодецъ есть.} отвѣчалъ тотъ, махнувъ въ сторону рукою.
   -- Что это вы? спросилъ Ледоколовъ.
   -- А вотъ насчетъ чаю справки навожу. Пойди, принеси ведро воды и огонь разложи, вотъ тутъ у стѣнки. Чаю дамъ тебѣ за это, говорилъ онъ ямщику.
   -- Чаю, ухмыльнулся тотъ.-- Джаксы (хорошо.) И баранковъ дашь?
   Киргизъ слово баранковъ произнесъ по русски. Онъ приглядѣлся къ этого рода хлѣбу, которымъ обыкновенно запасаются путешественники по степи.
   -- И баранковъ дамъ.
   Ямщикъ отпрегъ лошадей и пустилъ ихъ прямо въ степь. Тѣ отошли шаговъ полтораста, мимоходомъ обнюхали лежащую лошадь и принялись щипать сухую травку и валяться на спинѣ, дрыгая во всѣ стороны своими разбитыми ногами.
   Черезъ четверть часа огонь весело горѣлъ, облизывая и коптя шероховатую поверхность стѣнки, въ которую вколоченъ былъ желѣзный крюкъ, а къ крюку подвѣшенъ былъ объемистый мѣдный чайникъ, налитый мутною, нѣсколько солоноватою на вкусъ водою.
   Быстро темнѣло въ степи. Послѣдніе отблески вечерней зари давно уже потухли и со степи потянуло сыроватымъ холодомъ. Тарантасъ, землянка, верхушка желомейки съ неподвижно, словно какой-то буроватый комокъ, сидящимъ пѣтухомъ, околѣвающая лошадь... все исчезло, поглощенное густымъ мракомъ. Только черные силуэты нашихъ путешественниковъ да оригинальная фигура ямщика-киргиза, сидѣвшаго на корточкахъ въ ожиданіи обѣщаннаго чая, отчетливо рисовались на ярко освѣщенной части стѣнки.
   Дорожный погребецъ поставленъ былъ вмѣсто столика; хозяйничать взялся Бурченко, и въ настоящую минуту онъ, вооруженный полотенцемъ, усердно перетиралъ стаканы и прочія принадлежности чаепитія.
   -- Много народу вашего ѣдетъ въ степь нынче, произнесъ киргизъ, и сталъ ощупывать рукою хитрыя металическія оковки дорожнаго нессессра.
   -- Это еще что за много.-- Вотъ, погоди, скоро еще больше поѣдутъ, угрожающимъ тономъ отвѣчалъ Бурченко.
   -- Вой-вой! покачалъ головою ямщикъ.-- И скоро поѣдутъ?
   Онъ поближе придвинулся къ огню и внимательно слѣдилъ глазами, какъ Ледоколовъ отвинчивалъ пробку-стаканчикъ у своей оплетенной фляги.
   -- Скоро.
   -- Ц-цъ... Бѣда!-- киргизъ вздохнулъ.-- Отчего они все такіе сердитые?
   -- Чѣмъ сердитые?
   -- Чѣмъ? Извѣстно чѣмъ, онъ почесалъ спину.-- Дерутся больно.
   -- А то васъ не бить.
   Бурченко засмѣялся и хлопнулъ киргиза по плечу.
   -- Хе-хе, осклабился ямщикъ.-- Что-же, это все начальники ѣдутъ?
   -- Начальники.
   -- Большіе?
   -- Нѣтъ маленькіе, большіе послѣ поѣдутъ.
   -- Вотъ бѣда будетъ!
   -- Это почему?
   -- Какъ почему? Вотъ съ четвертой станціи всѣ ямщики разбѣжались; насилу послѣ собрали. А ты спрашиваешь: почему.
   Изъ степи донеслись какія-то дикія завыванія. Пасущіяся лошади, впрочемъ, нисколько не выражая безпокойства, не обращали никакого вниманія на эти звуки.
   -- Что это, волки? Поднялъ голову Ледоколовъ и потянулся за своимъ ружьемъ.
   -- Нѣтъ верблюды, отвѣчалъ Бурченко.-- Тутъ аулъ, можетъ, гдѣ-нибудь неподалеку, а то такъ караванные пасутся.
   -- Аулъ близко; десять кибитокъ, сказалъ киргизъ, понявшій, о чемъ идетъ рѣчь.
   Чай поспѣлъ и Бурченко началъ разливать его по стаканамъ. Ямщику онъ палилъ въ тыквянный ковшъ, который тотъ принесъ изъ желомейки. Когда онъ туда ходилъ, то путешественникамъ показалось, что ямщикъ съ кѣмъ-то тихо разговаривалъ.
   Бурченко и Ледоколовъ переглянулись.
   -- Вы слышали?
   -- Можетъ, это онъ самъ съ собою.
   -- Нѣтъ, другой голосъ. Развѣ тамъ кто есть? спросилъ Бурченко ямщика.
   -- Никого нѣтъ тамъ, всѣ уѣхали... кому тамъ быть...
   Киргизъ, видимо, смущенъ былъ этимъ, вопросомъ.
   -- А вотъ я погляжу.
   Бурченко всталъ и шагнулъ по направленію къ желомейки.
   -- Не надо ходить, зачѣмъ? Тамъ больной ауру... Человѣкъ совсѣмъ никуда не годится, ухватилъ его за полы киргизъ.
   -- Ну, чортъ съ нимъ, коли никуда не годится.
   -- Можетъ быть, помочь ему чѣмъ-нибудь можно. Со мною всякія средства есть, замѣтилъ Ледоколовъ.-- Зажгите-ко фонарь.
   -- Не надо ходить, бормоталъ ямщикъ.
   -- Ладно.
   Всѣ трое пошли черезъ дворикъ. Впереди Ледоколовъ съ фонаремъ, за нимъ Бурченко; сзади всѣхъ ямщикъ, значительно поодаль, запрятывая на ходу что-то къ себѣ въ шаровары. Онъ успѣлъ воспользоваться удобнымъ случаемъ и стащилъ цѣлую связку баранокъ.
   Какой-то странный шорохъ послышался внутри жилища, когда Ледоколовъ взялся за кошму, служащую вмѣсто двери.
   Взошли, подняли высоко фонарь и освѣтили внутренность желомейки. Мятая, грязная до нельзя солома валялась на полу: тутъ-же лежали два рваныхъ хомута и сломанная дуга. Старый чугунный котелъ, весь проржавѣвшій, стоялъ на треногѣ посрединѣ. Никакого живого существа, кромѣ прыгающихъ по всѣмъ направленіямъ блохъ, не было въ желомейкѣ.
   -- Что за чортъ? пожалъ плечами Бурченко.
   -- Никого нѣтъ! удивился Ледоколовъ.-- Но я самъ слышалъ. Я не могъ до такой степени ошибиться...
   -- Стой! я видѣлъ босую ногу вотъ въ этой прорѣхѣ, говорилъ Бурченко.-- Какъ только мы вошли, она прежде всего попалась мнѣ на глаза; теперь ея нѣтъ. Онъ выползъ подъ кошмою, съ противуположной стороны. Тс!..
   Оба замолчали и стали прислушиваться.
   -- Да не бойся, это добрые, тихо говорилъ кому-то ямщикъ, психодившій въ кибитку.
   -- Бить будутъ... чуть слышно стоналъ другой голосъ.-- Урумбайку бить будутъ...
   Путешественники поспѣшили выйти на свѣжій воздухъ. Да и пора была: грудь сжималась отъ нестерпимой вони, наполнявшей все тѣсное помѣщеніе улье-образнаго жилища.
   Вся голая, съ сине-багровыми полосами, тянувшимися крестообразно по плечамъ, спинѣ и худымъ, выдающимся ребрамъ; съ распухшимъ колѣномъ, обмотаннымъ грязными тряпками, полусидѣла жалкая фигура еще не стараго киргиза и пугливо глядѣла на русскихъ учащенно моргающими, слезящимися глазками. Но, кромѣ безотчетнаго страха, въ этомъ дикомъ взглядѣ чудилось что-то недоброе.
   Такъ смотритъ волкъ, пойманный въ капканъ, когда къ нему подходитъ охотникъ-промышленникъ и, поплевывая на рукавицы, стискиваетъ рукоять топора, обухомъ котораго намѣренъ прикончить пойманнаго, лишеннаго возможности защищаться разбойника.
   -- Зачѣмъ Урумбайку бить... Урумбайку бить не надо... Его уже много-много били... хрипло бормоталъ киргизъ и все плотнѣе и плотнѣе жался къ кибиточной кошмѣ, словно хотѣлъ продавить ее этимъ движеніемъ.
   -- Не будутъ тебя бить; это не такіе, уговаривалъ его ямщикъ.
   -- Лошадей нѣтъ... ямщиковъ нѣтъ, Урумбайка ходить не можетъ...
   -- Не тронемъ тебя, не бойся... Хочешь, чаю дадимъ тебѣ, хлѣба, ласково нагнулся къ нему Бурченко.-- Экъ, исполосовали его сердечнаго!
   -- Но это звѣрство! возмутился Ледоколовъ.-- Я думалъ, что разсказы всѣ преувеличены... Это ужасно!
   -- Самыя обыкновенныя явленія; не то еще увидите. Эй ты, бери его подъ мышки, тащи къ огню! распорядился Бурченко.
   Ямщикъ подхватилъ избитаго подъ мышки и поволокъ къ огню; несчастный еще кое-какъ дѣйствовалъ лѣвою ногою, за то правая, совершенно парализованная, безпомощно тащилась бороздя по пустому слою пыли.
   -- Урумбайка ѣсть хочетъ... Изъ аула никто не приходилъ, а туда не могъ дойти: больно...
   -- И ѣсть тебѣ дадутъ... Ахъ, ты проклятая! Бурченко бѣгомъ кинулся къ оставленному безъ наблюденія бивуаку.
   Какая-то тощая, облѣзлая собака, нивѣсть откуда появившаяся, пробиралась по самой стѣнкѣ, поджавъ хвостъ между ногъ и боязливо оглядываясь. Нѣсколько шаговъ отдѣляло ее отъ соблазнительно пахнувшихъ путевыхъ припасовъ, и только голосъ Бурченко заставилъ ее мгновенно исчезнуть въ той самой темнотѣ, изъ которой она такъ неожиданно появилась.
   -- Кто-же это тебя билъ? распрашивалъ Бурченко киргиза, когда всѣ четверо усѣлись у огня.
   -- Проѣзжій вчера билъ, хрипѣлъ и захлебывался Урумбай, жадно теребя зубами поданный ему большой кусокъ холоднаго мяса.
   Не прошло и десяти минутъ, какъ несчастный совсѣмъ ободрился, подползъ къ самому огню, съ видимымъ наслажденіемъ отогрѣвалъ свои избитые члены и пересталъ вздрагивать, при каждомъ неожиданномъ движеніи кого-нибудь изъ русскихъ, что безпрестанно дѣлалъ сначала.
   -- Вотъ оно, что значитъ пуганая ворона, замѣтилъ Бурченко, выгребая прутикомъ уголекъ для своей трубочки.
   -- Рано утромъ вчера, разсказывалъ Урумбай,-- пріѣхалъ большой тарантасъ, фонари по бокамъ, фонарь на верху, кругомъ стекла, какъ въ комендантскомъ домѣ, въ Орскѣ; я такого еще и не видалъ... Въ прошломъ году вотъ самый большой генералъ проѣзжалъ, такъ у того былъ хуже... А тяжелый какой -- бѣда! Одной тройки мало было, а на станціи было всего двѣ тройки, да вонъ эта... Киргизъ кивнулъ въ ту сторону, гдѣ лежала околѣвающая лошадь,-- ну, та ужо больше не годится. Въ тарантасѣ этомъ двѣ женщины и мужчина ѣхали и очень уже они хорошо деньги катили.
   -- Это лопатинскіе... помните, обратился Бурченко къ Ледоколову.
   Тотъ кивнулъ головою.
   -- Ямщикъ, что привезъ ихъ, говорилъ: на водку цѣлую горсть копѣекъ дали; считалъ, считалъ онъ ихъ, да надоѣло, такъ и запряталъ въ шаровары, до другого раза... А тутъ слухъ былъ, изъ ауловъ приходили и сказали: будетъ курьеръ скоро изъ Орска... Какъ я отдамъ всѣхъ лошадей?! Однако, отдалъ., всѣхъ отдалъ. Ну, не успѣли они еще совсѣмъ отъѣхать, смотрю, еще бѣжитъ маленькій тарантасъ, сидитъ въ немъ такой толстый, высокій, борода черная... кричитъ, еще вонъ съ того мѣста кричитъ: лошадей скорѣй! бить буду!.. Вылѣзъ онъ, глазами во всѣ стороны ворочаетъ, цапъ меня за воротникъ... Гдѣ я возьму лошадей, всѣ уѣхали; большой тарантасъ тоже уѣхалъ. Никого нѣтъ кругомъ, только мальчикъ у меня былъ, такой баранчукъ маленькій,-- Урумбай показалъ на аршинъ отъ земли,-- спрятался онъ за трубу, на крышу, и оттуда выглядываетъ... Я и самъ хотѣлъ спрятаться, да не успѣлъ... а вырваться не могу, держитъ крѣпко. "Подожди, тюра," говорю, а тотъ-то меня бацъ! прямо въ глазъ кулакомъ, вонъ подбилъ какъ! Сталъ я рваться, кричать, и уже ничего не помню. Можетъ, я его самъ какъ-нибудь нечаянно ударилъ, можетъ быть, и не трогалъ. Прижалъ онъ меня къ самой землѣ, подтащилъ къ своему тарантасу, вынулъ нагайку и принялся дуть... билъ, билъ онъ меня... Я сперва считалъ, думалъ послѣ жаловаться бію, такъ чтобы счетъ знать... Да гдѣ ужь тутъ... говоритъ: покуда лошадей не приведутъ, до тѣхъ поръ бить не перестану. А сильный какой -- десяти нашихъ мало, чтобы съ нимъ справиться... Кричу я баранчуку: бѣги въ аулъ, проси, кланяйся, можетъ, кто дастъ лошадей хоть на пару... побѣжалъ мальчишка. Ну, самъ знаешь, пока добѣжалъ, пока что; изъ степи тоже не скоро приведутъ, найти ихъ сперва надо, степь-то велика. А тотъ-то все говоритъ: пока не приведутъ,-- не перестану... Привязалъ онъ меня къ колесу, да и лупитъ, перестанетъ на минуту, отдохнетъ, табаку покуритъ и опять... Ужь мнѣ потомъ и не больно было... Ничего не помню. Какъ лошадей привели, какъ уѣхалъ проклятый медвѣдь... ничего не помню. Очнулся я, когда темнѣть уже стало. Такъ вотъ всю ночь и сегодняшній день и провалялся въ желомейкѣ. Слышу, вы пріѣхали, страхъ на меня такой напалъ, думаю, опять бить будутъ, притаился я и Богу молюсь... А уже какъ сюда вы ко мнѣ шли, такъ ужь думалъ, что совсѣмъ мой конецъ пришелъ: добьютъ меня теперь уже совсѣмъ до смерти, потому теперь до завтра привести лошадей не откуда. А тотъ-то меня сильно билъ,-- я-бы "еще" не выдержалъ; немного-бы ничего, а много не выдержалъ...
   Киргизъ наивно посмотрѣлъ на проѣзжихъ и еще разъ повторилъ:-- нѣтъ, Урумбайка больше-бы не выдержалъ. Вотъ тутъ больно,-- онъ взялся за лѣвый бокъ,-- на ноги стать не могу: спина не позволяетъ...
   -- Араку хочешь? Это хорошо, помогаетъ скоро, предложилъ ему Бурченко.-- Будешь пить?
   -- Давай аракъ!
   Киргизъ жадно, сквозь зубы, прихвативъ обѣими руками поданную ему чарку, вытянулъ водку.
   -- Любишь?
   -- Аракъ джаксы, копъ джаксы аракъ!.. Я поползу въ аулъ, къ утру, можетъ, тамъ буду и пришлю вамъ лошадей.
   -- Я самъ съѣзжу, вызвался привезшій путешественниковъ киргизъ.-- Гдѣ ужь тебѣ? Еще волки сгложутъ дорогою... На водку дашь? обратился онъ къ Бурченко.
   -- А вотъ приведешь лошадей -- дамъ. Посмотримъ, такъ-ли подѣйствуютъ деньги, какъ нагайка этого бородача.
   -- А вѣдь это тотъ самый, что ораторствовалъ тогда. Я его еще въ Самарѣ видѣлъ, сказалъ Ледоколовъ,-- онъ еще все наставленія дорожныя читалъ всѣмъ вновь ѣдущимъ.
   -- Кромѣ его кому-же быть больше, согласился Бурченко.
   -- Ну прощай, я поѣду, сказалъ киргизъ и пошелъ отыскивать своихъ лошадей.
   Несмотря на темноту, онъ справился скоро. Онъ припалъ къ самой землѣ, присмотрѣлся и тотчасъ-же замѣтилъ на болѣе свѣтломъ фонѣ ночного горизонта темные силуэты пасущихся клячъ. Черезъ минуту топотъ конскихъ ногъ далъ знать о томъ, что ямщикъ отправился по своему назначенію.
   -- Ну, такъ какъ-же, я полагаю, теперь спать надо. Уберемъ все какъ слѣдуетъ и завалимся въ тарантасъ; это самое лучшее, предложилъ Бурченко.-- Да что это вы опять задумались? Хандрить опять начинаете? Стыдно!
   -- Грустно что-то стало, да и этотъ разсказъ такъ на меня скверно подѣйствовалъ.
   -- Полноте, на всякое чиханье не наздравствуетесь. Вы много еще услышите и увидите такого, да что я говорю: такого,-- гораздо почище. И повѣрьте моей опытности, спрячьте вашу чувствительность въ карманъ: мы ѣдемъ въ такую сторону, гдѣ она вовсе неумѣстна.
   Они убрали дорожный приборъ и полѣзли въ экипажъ. Повозились немного, умащиваясь, и успокоились, закуривъ Ледоколовъ сигару, а Бурченко свою носогрѣйку.
   -- Вотъ въ прошломъ году, напримѣръ, занималъ своего товарища на сонъ грядущій, словоохотливый Бурченко.-- Я самъ видѣлъ. Барыня тутъ одна проѣзжала и прехорошенькая, молодая еще совсѣмъ, такое нѣжное, юное созданіе,-- съ мужемъ она ѣхала... Пошла она изъ сакли, а киргизъ-скотина и сыграй надъ нею какую-то шутку, гукнулъ, кажется, на нее изъ-за забора, извѣстно, дикарь нецивилизованный, что съ него взять? Такъ вѣдь что-же вы думали-бы? Мужъ держитъ за локти сзади, киргиза-то, а жена пустою бутылкою отъ водки по зубамъ его дуетъ. Зубы выбила, бутылку разбила, рожу всю стекломъ изрѣзала... Даже смотрѣть было противно.
   -- Да чего-же вы смотрѣли?
   -- А что? Что я могъ одинъ сдѣлать. Рѣчи имъ гуманныя читать,-- не поймутъ, дуракомъ еще назовутъ, а пожалуй, тоже бутылкою: съ ними вѣдь еще человѣка три было, по мировымъ учрежденіямъ на службу туда ѣхали, и посуды съ собою много пустой было.
   -- И это цивилизаторы?
   -- Цивилизаторы... Ѣдутъ всякъ по своему дѣлу... Покойной ночи...
   -- Тс!.. приподнялся Ледоколовъ на локтѣ.
   -- Кто-то возится у насъ подъ тарантасомъ? сталъ прислушиваться Бурчепко.-- Кто тамъ? наклонился онъ, перевѣсившись черезъ облучекъ.
   Шорохъ усилился немного, то, что заползло подъ тарантасъ, слегка застонало.
   -- Это ты, Урумбай, что-ли?
   -- Гге, Урумбайка есть тамъ, Урумбайка.
   -- Что ты?
   -- Тюра спать будутъ... Собака прійдетъ, нехорошій человѣкъ прійдетъ: Урумбайка стеречь будетъ... Урумбайка не будетъ спать.
   -- Ну вотъ мы и подъ охраной, расхохотался Бурчепко.-- Итакъ, постараемся заснуть.
   -- Но этого нельзя допустить. Больной, искалѣченный, почти голый, валяется въ пыли, подъ тарантасомъ.
   -- Ихъ натуру не передѣлаете; это, по ихнему, въ порядкѣ вещей. Вы напоили и накормили его, а главное не били; за это онъ считаетъ себя обязаннымъ отблагодарить васъ чѣмъ можетъ. Прогоните его изъ подъ тарантаса, онъ отползетъ два шага и ляжетъ на дорогѣ. А коли ужь хотите что-нибудь сдѣлать, такъ это вотъ самое лучшее.
   Бурченко вытащилъ изъ подъ ногъ коверъ и сбросилъ его на землю.
   -- На вотъ, завернись; все теплѣе будетъ, крикнулъ онъ Урумбайкѣ...
   Затихла возня въ тарантасѣ, заснули, наконецъ, путешественники. Не затихла, не засыпала только вѣчно неугомонная степь... И если замолкли тамъ дневные звуки, то теперь каждый легкій порывъ вѣтра доносилъ съ собою что-то неопредѣленное, то словно звонъ отдаленнаго колокольчика, то тихій продолжительный свистъ, то слабый крикъ, внезапно оборвавшійся, то шелестъ какого-то ползущаго тѣла, а то и такое, что и самое опытное, самое привычное ухо косоглазаго степняка но разберетъ, что оно такое, и вздрогнетъ во снѣ полудикій конь, навостривъ свои падрѣзанные уши, и вскочитъ на ноги разоспавшійся верблюдъ, и призоветъ на помощь покровительство пророка наивный помадъ, и шопотомъ скажетъ своему товарищу:-- слышишь, это проклятый шайтанъ гоняетъ по степи свои атары {Стада.}.
   

VII.
Всадникъ, хорошо знающій свое дѣло.

   Луна, поднявшись надъ горизонтомъ, длиннымъ серебристымъ столбомъ отражалась въ водахъ Соленогорькаго озера. Этотъ столбъ тянулся черезъ всю водную поверхность, дрожалъ, искрился и былъ въ нѣсколькихъ мѣстахъ перерѣзанъ черными отмелями. Ни кусточка, ни стебелька не виднѣлось на плоскихъ, пустынныхъ беретахъ; трудно было даже опредѣлить ту черту, что отдѣляла воду отъ сѣроватыхъ песковъ, покрытыхъ кое-гдѣ иломъ и солонцеватымъ налетомъ; казалось, что пески незамѣтно переходили въ воду, такъ все крутомъ было гладко, ровно.
   Темная группа какихъ-то живыхъ существъ виднѣлась въ полуверстѣ отъ озера. Отъ этой группы по временамъ отдѣлялось что-то, двигалось, опять сливалось въ общую массу, да и всято масса, несмотря на то, что находилась на одномъ и томъ-же мѣстѣ, какъ-то странно колебалась, двигалась, и не могло быть сомнѣнія въ томъ, что это были живыя существа, забредшія сюда, чтобы хотя сколько-нибудь оживить эту мертвую пустыню.
   Это былъ небольшой табунъ дикихъ лошадокъ-кулановъ. Эти животныя любятъ посѣщать подобныя солончаки и лизать сѣрый песокъ, пропитанный горьковатою солью.
   Нѣсколько кобылокъ дремали, то стоя и опустивъ книзу свои немного ослиныя головы, то лежа плашмя на боку и вытянувъ ноги, какъ лежатъ обыкновенно павшія лошади. Жеребята копошились около своихъ матокъ, вскакивали поминутно на свои тонкія высокія пожки, прислушивались, подбрякивали иногда, безъ всякихъ видимыхъ причинъ, задомъ и снова примащивались къ кобыламъ, теребя губами припухшіе, обильные молокомъ сосцы. Десятокъ подростковъ стояли плотною кучею и тоже дремали. Не дремалъ только одинъ сторожевой, косячный жеребецъ и, держась поотдаль, зорко присматривался къ окрестностямъ, тянулъ носомъ воздухъ, настораживалъ уніи и, понемногу успокоившись, принимался потихоньку бродить вокругъ косяка, обнюхивая кучки помета и отфыркиваясь.
   Тихо и покойно было кругомъ и робкія животныя, казалось, были совершенно довольны своимъ положеніемъ. Вдругъ жеребецъ вздрогнулъ и даже прискакнулъ на одномъ мѣстѣ. Рысью пробѣжалъ онъ нѣсколько шаговъ по направленію къ водѣ, храпнулъ и замеръ, весь обратившись въ одно, самое напряженное вниманіе. Даже въ табунѣ замѣтно было какое-то безпокойство и лежавшія кобылки лѣниво поднимались на ноги.
   Изъ степи чуть доносился мѣрный, однообразный топотъ. Эти звуки неслись съ противуположнаго берега Соленаго озера. Широко оно въ этомъ мѣстѣ; только въ совершенно ясную погоду можно замѣтить желтоватую береговую полосу. Но по водѣ, да еще тихою ночью звуки доходятъ отчетливо и не для такого чуткаго уха, какимъ обладаетъ дикая лошадь.
   Успокоился было жеребчикъ, но подозрительные звуки не затихали, не удалялись, а, напротивъ, все яснѣе и яснѣе поражали слухъ. Чу, вотъ еще что-то прибавилось, будто металлъ звякнулъ о металлъ, или кованое копыто наступило на камень.
   Съ легкимъ ржаніемъ жеребецъ обѣжалъ вокругъ своего косяка и всѣ куланы сбились въ кучу. Вся куча шагомъ потянулась въ степи, дальше отъ озера и долго еще виднѣлась темная масса, постепенно уменьшаясь въ своемъ размѣрѣ и сливаясь въ общей линіи темнаго горизонта.
   А между-тѣмъ звуки, всполошившіе чуткихъ дикарей, теперь уже опредѣленно достигали до слуха, нельзя было сомнѣваться въ ихъ происхожденіи. То былъ конскій топотъ, лошадей было двѣ; обѣ онѣ шли собачьей рысью, "тротомъ", одна ступала тяжелѣе, значитъ, она была подъ всадникомъ, другая -- легче, значитъ, ее вели въ поводу. Металлическое стремя звякало по временамъ, можетъ быть, оно задѣвало за оковку какого-нибудь оружія.
   Нота какой-то заунывной пѣсни пронеслась надъ озеромъ, усталый конь фыркнулъ и споткнулся. Яснѣе и яснѣе слышалось все это, но только не видно было ни коней, ни всадника. Мглистое туманное отраженіе луннаго свѣта отъ сѣрыхъ песковъ скрывало путника; но вотъ, на самомъ почти берегу, показались темные силуэты, отразились въ озерѣ кверху ногами, исчезли, еще разъ отразились на другомъ мѣстѣ и выдвинулись изъ этого луннаго столба, протянувъ отъ себя по степи длинныя тѣни.
   
   Эхъ да не одна... то во полѣ дороженька
   Пролегала...
   
   Уныло тянулъ всадникъ и, словно въ дремотѣ, согнулся надъ шеею своего коня, лѣниво помахивая нагайкою.
   Если онъ и воспѣвалъ поле, по которому пролегало много дорогъ, то по тому полю, по которому онъ самъ ѣхалъ, не пролегало ни одной. Всадникъ держалъ путь цѣликомъ степью, руководясь ему одному извѣстными соображеніями. Этотъ всадникъ не заблудился. Онъ былъ слишкомъ опытенъ для того, чтобы заблудиться. Онъ хорошо зналъ пустыню; зналъ всѣ ея капризы и особенности. Ему не надо было дорогъ, онъ самъ ихъ прокладывалъ вездѣ, гдѣ только къ тому не представлялось положительно непреоборимыхъ препятствій. Довольно было только взглянуть на этого всадника, на его лошадей, на его вьюки, на то, какъ все это предусмотрительно, съ знаніемъ дѣла, прилажено, чтобы узнать въ неаъ травленнаго степного волка, видавшаго на своемъ вѣку разные виды.
   Всадникъ былъ одѣтъ въ полосатый сине-сѣрый халатъ туркменскаго покроя, въ кожанныя желтыя шаровары, поверхъ халата, и на головѣ у него былъ ушастый лисій малахай съ краснымъ суконнымъ верхомъ; за плечами висѣлъ одноствольный штуцеръ, танеровскій казачій, за кушакомъ, подтягивающимъ шаровары, торчала рукоять револьвера, шнурокъ котораго былъ накинутъ на шею, ножъ съ утопленною (т. е. входящею въ ножны) костяною ручкою и висѣлъ на ремняхъ кожанный кошель съ патронами и другой, поменьше, съ табакомъ и курительными принадлежностями. За сѣдломъ ловко переброшены были переметныя сумки, куржумы, туго набитые и перехваченные поверхъ волосянымъ арканомъ, такъ-что висѣли покойно даже на самомъ быстромъ алюрѣ и не толкали въ бока лошади; поверхъ сумокъ прилаженъ былъ небольшой мѣдный котелочекъ и складной таганъ. На передней лукѣ висѣлъ теркешь съ чашками и кунганъ для чаю. Все сѣдло и вьюкъ плотно прикрыты были сверху полосатою, тканною изъ верблюжьей шерсти попоною, такъ что вещи и не пылились и были предохранены отъ вліянія непогоди; кромѣ того, эта-же попона служила ковромъ во время отдыха. Вторая лошадь была тоже осѣдлана остролукимъ хивинскимъ сѣдломъ съ подушкою и за сѣдломъ свернуто было сѣрое байковое одѣяло. На этомъ конѣ висѣлъ мордою книзу, притороченный за всѣ четыре ноги молодой сайгаченокъ, добытый сегодня утромъ мѣткимъ выстрѣломъ танеровской винтовки. На эту лошадь, какъ на осѣдланную легче первой, вьючилась постоянно случайно во время пути добытая провизія. Оба коня были казачьей оренбургской породы, крѣпкіе, выносливые, имѣющіе много сходства съ обыкновенными киргизскими лошадьми средней орды, но только нѣсколько плотнѣе на видъ и шире въ костяхъ; они были вороной масти, оба со звѣздочками на лбу, съ надрѣзанными ушами, на прямыхъ низкихъ бабкахъ и съ длинными волнистыми хвостами, закрученными въ хитрый узелъ по тюркменскому обычаю. Трудно было разсмотрѣть лицо наѣздника, такъ оно было запачкано, вымазано и до половины прикрыто густою тканью малахая.
   Потихоньку, медленнымъ ходомъ подвигался терпѣливый всадникъ. Онъ ѣхалъ такъ, какъ слѣдуетъ: ни тише, ни скорѣе, все у него было разсчитано, да и ходъ лошадей былъ такъ вѣренъ, что, прослѣдивъ по часамъ хотя одну версту, можно было навѣрное, съ математическою точностью опредѣлить часъ и даже минуты прибытія его на данное мѣсто.
   Такимъ размѣреннымъ ходомъ путешествуютъ только опытные степные бродяги, и только тогда, когда имѣютъ въ виду очень продолжительное путешествіе.
   Всадникъ, повидимому, избралъ ночь для движенія и день для отдыха. Это было для него очень выгодно: во-первыхъ, ночью не жарко и кони менѣе утомляются, а во-вторыхъ, не такъ замѣтно; а это тоже входило въ разсчетъ путешественника.
   Давно онъ уже въ дорогѣ; подобравшіе животы кони похудѣли и перестали горячиться, втянувшись въ мѣрную побѣжку. Подъ ремнями уздечекъ и подпругъ бѣлѣлась мыльная пѣна.
   Русская пѣсня смолкла. Другой мотивъ, болѣе веселый, плясовой смѣнилъ монотонные звуки дороженьки. Ба! да это краковякъ. Вотъ ясно слышны польскія слова припѣва.
   Всю ночь ѣхалъ всадникъ, давно онъ уже миновалъ берега Солено-горькаго озера. Миновалъ песчанные наносы, бѣлѣвшіеся въ сторонѣ, пересѣкъ какую-то торную тропу... и завидѣлъ на свѣтлой полосѣ утренней зари темный силуэтъ отдаленнаго кургана.
   Впереди и вправо разстилалась безконечная степь, лѣвѣе виднѣлась волнистая линія песковъ тальды-кумъ, всадникъ направлялся наискось къ этимъ пескамъ, и не успѣло еще хорошо разсвѣсти, какъ ноги его лошадей вязли по щиколотки въ сыпучемъ пескѣ, прокладывая себѣ дорогу между барканами незначительной высоты. Всадникъ зорко приглядывался по сторонамъ и впередъ, привставая на стременахъ, и вообще принялъ видъ человѣка, что-то отыскивающаго. Онъ уже бывалъ здѣсь и зналъ, что искалъ, только его немного смутили конскіе слѣды, еще не занесенные пескомъ, которые раза три попались ему на его дорогѣ.
   Въ одномъ мѣстѣ песокъ былъ темнѣе цвѣтомъ, чѣмъ окружающіе барханы, онъ былъ влаженъ и лежалъ плотнымъ слоемъ. Это была небольшая котловина, обрамленная песчанымъ кольцеобразнымъ валуномъ, и въ центрѣ этой котловины виднѣлся оригинальный родникъ, одно изъ чудесъ степи. Представьте себѣ небольшой песчаный конусъ, вершина котораго ссѣчена и углублена, въ этой природной чашкѣ стоитъ прозрачная холодная вода и сколько вы не выбирайте ее оттуда, чашка будетъ полна. Это волшебная, неисчерпаемая чашка, словно нарочно поставленная въ глухомъ безводномъ пространствѣ, внушаетъ кочевому дикарю суевѣрное боготвореніе, и чтитъ номадъ эти спасительные родники, съ молитвой подходя къ нимъ для удовлетворенія своей жажды. Вода въ родникѣ постоянно какъ-будто кипитъ; это происходитъ оттого, что со дна ея пробивается струйка водяной жилы, а песокъ, окружающій родникъ, всасываетъ излишекъ воды и не даетъ ей переливаться черезъ край; вода, вслѣдствіе этого, находится въ постоянномъ движеніи и, несмотря на время дня, сохраняетъ одну и ту-же, довольно низкую, температуру.
   Въ кочевьяхъ средней орды родники довольно часты, но здѣсь они составляютъ одно изъ самихъ рѣдкихъ степныхъ явленій и, скрытые въ сторонѣ отъ караванныхъ путей, между безплодныхъ песковъ, становятся секретомъ, которымъ обладаютъ далеко не многіе изъ окрестныхъ кочевниковъ. Вотъ къ такому-то роднику пріѣхалъ путешественникъ о дву-конь и намѣревался здѣсь провести день и дать отдохнуть своимъ усталымъ конямъ, пробѣжавшимъ въ одну ночь около восьмидесяти верстъ, т. е. сдѣлавшимъ за одинъ разъ два большихъ караванныхъ перехода.
   Всадникъ слѣзъ съ лошади и привязалъ ее за ногу къ приколу; другую лошадь онъ пустилъ по волѣ (онъ зналъ, что никакой степной конь не уйдетъ далеко отъ своего товарища), а самъ, расправивъ онѣмѣвшія немного ноги, пошелъ на барканъ взглянуть, нѣтъ-ли чего кругомъ подозрительнаго, да кстати нарвать бурьяну и колючки для того, чтобы было чѣмъ развесть огонь и поджарить на немъ кусокъ жирной сайгачины.
   Скоро маленькій синеватый дымокъ тонкою струею поднялся изъ котловины и весело затрещало пламя, пробѣгая по сухимъ стебелькамъ скуднаго топлива и накаливая желѣзныя ножки тагана и тонкія стѣнки мѣднаго чайника.
   Выстоявъ въ этомъ мѣстѣ самую жару, путешественникъ опять привелъ въ порядокъ свои вьюки и поѣхалъ дальше. Выбравшись изъ Тальди-кумъ, онъ взялъ направленіе на юго-западъ. Опять степь потянулась ровная, какъ скатерть и только правѣе синѣла полоса озера Челкара. Эта синяя полоса словно отдѣлилась отъ горизонта и облакомъ висѣла на воздухѣ, въ одномъ мѣстѣ эта черта переломилась и уступомъ шла далѣе, словно отраженіе въ составленномъ изъ двухъ кусковъ зеркалѣ. Длинная вереница верблюдовъ тянулась еще выше; два, три животныхъ рисовались отчетливо, можно было даже замѣтить вьюки, остальныя легкими, голубоватыми тѣнями чуть обозначались, поднимаясь изъ водъ озера-миража и, мало-по-малу, расползаясь въ колеблющемся отъ зноя воздухѣ. Всѣ эти отраженія дрожали и волновались, особенно тѣ, которыя находились ближе къ горизонту.
   Проѣхалъ всадникъ съ версту и явленіе исчезло, уступивъ мѣсто новому: какіе-то странные предметы медленно двигались, извиваясь отлогою дугою. Внимательно изучалъ всадникъ этотъ новый миражъ и даже засмѣялся отъ удовольствія. Онъ узналъ большія воловьи повозки, пары рогатыхъ оренбургскихъ воловъ, верблюдовъ, перемѣшавшихся между повозокъ. Густой, пепельно-сѣрый, степной смерчъ высокимъ крутящимся столбомъ закрылъ видѣніе, покружился на одномъ мѣстѣ и донесся къ югу. Миражъ исчезъ, словно вихрь закрутилъ его вмѣстѣ съ вырванными кустами бурьяна, двумя птицами, не смогшими вырваться изъ этого воздушнаго водоворота, и увлекъ его въ пески, гдѣ онъ и разсыпался, налетѣвъ на высокіе барканы.
   -- Они, произнесъ всадникъ,-- идутъ хорошо, этотъ проклятый казакъ водить умѣетъ...
   Нѣсколько разъ подносилъ онъ къ глазамъ большой бинокль, присматривался къ горизонту и снова пряталъ трубку въ кожаный футляръ, висѣвшій черезъ плечо на ремешкѣ.
   Нѣсколько черныхъ точекъ виднѣлось впереди, всадникъ не догонялъ ихъ, а ѣхалъ на встрѣчу, потому-что эти точки быстро росли, формируясь въ нѣчто опредѣленное. То былъ верблюдъ и два всадника, на верблюдѣ былъ всадникъ и сверху сидѣла женщина въ киргизскомъ бѣломъ тюрбанѣ, съ открытымъ лицомъ и погоняла длинною нагайкою усталое животное, тянувшееся на поводу, конецъ котораго былъ привязанъ къ сѣдлу передняго всадника.
   Оба всадника, по костюмамъ, были мирные киргизы челкорскихъ ауловъ, расположенныхъ на южномъ берегу этого озера.
   Опытнымъ взглядомъ всадникъ оцѣнилъ встрѣтившихся кочевниковъ и спокойно поѣхалъ къ нимъ на встрѣчу, держась поближе къ сторонѣ, чтобы съѣхаться вмѣстѣ.
   -- Да будетъ гладка дорога передъ твоею лошадью, привѣтствовалъ его передній киргизъ.
   -- И надъ тобою да будетъ рука Аллаха.
   -- Спасибо, куда глаза твои смотрятъ?
   -- На Малые барсуки къ Бію-кашикъ-ходжа... Какъ степь живетъ?
   Всадникъ остановилъ своихъ лошадей, остановился и маленькій караванъ.
   -- Народу много гуляетъ у святаго мѣста Аулье, у Девлетъ-яра нехорошіе люди стоятъ. Коли ты не къ нимъ,-- обходи дальше.
   -- Много?
   -- Лошадей сорокъ.
   -- Тюркмены?
   -- Бузачинцы съ Усть-юрта, есть курома {Здѣсь слово "курома" употреблено, какъ общее выраженіе -- сбродъ, потому и цѣлый уѣздъ куроминскій получилъ свое названіе, что населеніе его составилось изъ сбродныхъ киргизскихъ племенъ, выходцевъ изъ разныхъ мѣстъ.}.
   -- Ну, прощайте.
   -- Прощай... Да, караванъ русскій прошелъ вчера, передъ вечеромъ (арбинной караванъ), да остановился.
   -- Что такъ?
   -- Узналъ, что у Девлетъ-яра нечисто; пережидаетъ, повозки базаромъ поставили, воловъ близко пасутъ, стерегутъ въ оба; на курганъ сторожевика поставили...
   -- Проклятый казакъ, эдакъ онъ все дѣло попортитъ, подумалъ всадникъ и добавилъ громко:
   -- Далеко стоятъ?
   -- Съ пути влѣво, на забитыхъ колодцахъ, въ саксаулѣ.
   -- Ну, прощайте, повторилъ нашъ наѣздникъ, и повторилъ такимъ тономъ, будто-бы говорилъ: "ахъ чортъ-бы васъ подралъ съ вашими вѣстями".
   Киргизы поѣхали въ одну сторону, всадникъ въ другую. Раза два оглянулся послѣдній, раза два оглянулись и тѣ.
   -- Эдакъ пораспроси вотъ путемъ, какъ разъ нарѣжешься, думалъ всадникъ,-- спасибо, народъ словоохотный.
   "Что за чортъ, думали киргизы,-- по виду совсѣмъ изъ нашихъ, а не нашъ", а баба, что сидѣла на верху, та съ разу порѣшила: яу {Яу -- разбойникъ.}, такой-же, какъ и тѣ, что стоятъ у могилы.
   И снова все было гладко да ровно кругомъ, снова не видно было нигдѣ ни одного живого существа, даже миражи исчезли, потому-что солнце давно уже перешло за полдень, и весь колоритъ степи измѣнился изъ сѣроватаго, знойнаго, въ красноватый съ лиловымъ, туманнымъ горизонтомъ.
   

VIII.
Вагенбургъ въ саксаулѣ.

   Въ сторонѣ отъ караванной дороги, въ рѣдкихъ заросляхъ саксаула, на небольшой возвышенности расположился оригинальный лагерь. Оренбургскія воловьи повозки, длинныя, на широкихъ колесахъ, стояли четвероугольникомъ, связанныя попарно задними колесами; скрещенныя дышла были приподняты и образовали ворота, въ которыя могъ проѣхать даже всадникъ, пригнувшись предварительно къ шеѣ своего коня. Повозки были тяжело нагружены и ихъ прикрытые войлокомъ верхи далеко виднѣлись сквозь саксаульную чащу; издали казалось, что это слоны забрались въ саксаулъ и выстроились рядами; громадный паровикъ, установленный на восьми парахъ здоровыхъ бычьихъ колесъ, занималъ цѣлый фасъ импровизированнаго укрѣпленія. Человѣкъ десять погонщиковъ, казаковъ и киргизъ, возились у повозокъ, улаживая на досугѣ всѣ дорожныя поврежденія. Въ сторонѣ, въ четверти версты отъ лагеря, кусты саксаула трещали и колыхались, оттуда повременамъ показывались: то пѣгій бокъ, то рогатая, широколобая голова, то махалъ хвостъ, сбивающій со спины назойливаго, кровожаднаго овода; иногда слышалось хриплое мычаніе и взлетали кверху комки земли и пыль, взбитые ногою разсердившагося на что-нибудь животнаго. Тамъ паслись упряжные обозные волы, обгладывая молодые побѣги саксаула и сгрызая верхушки нолыпи и степной колючки. За ними, на небольшомъ курганѣ, лысая вершина котораго далеко виднѣлась надъ саксаульною чащею, поднимался столбъ чернаго дыма и мигало красноватое пламя. Тамъ сидѣли сторожевые и варили себѣ что-то отъ скуки, сжигая даровое, обильное топливо.
   Въ центрѣ укрѣпленнаго лагеря, была поставлена круглая, татарская палатка, возвышавшаяся надо всѣмъ своимъ яркозеленымъ конусомъ; тамъ на коврѣ лежали три человѣка и прихлебывали чай изъ стакановъ. Одинъ изъ нихъ былъ въ бѣломъ парусинномъ пальто, въ фуражкѣ, въ высокихъ щеголеватыхъ сапогахъ и обладалъ всѣми признаками цивилизованнаго европейца; двое другихъ были въ рубахахъ, засунутыхъ въ киргизскіе штаны, вымазанные дегтемъ, заскорузлые до того, что согнулось-бы лезвее ножа, если-бы пришлось ихъ рѣзать. Корявые, мозолистые, черные, какъ сажа, пальцы неуклюже придерживали стаканы и кусочки сахара; босыя ноги обладали такими прочными, неуязвимыми подошвами, что никакой въ свѣтѣ тарантулъ или скорпіонъ не могъ-бы прокусить эту мозолистую кожу. Одинъ изъ нихъ былъ совсѣмъ старикъ съ сѣдыми длинными усами, съ обритой щетинистой бородой и гладко остриженною головою, другой былъ еще молодой парень и, судя по сходству, сынъ старика. Европеецъ былъ Симсонъ, сопровождавшій транспортъ Лопатина, двое другихъ были казакъ Ефимъ Мяконькій съ сыномъ, взявшіе на себя воловью доставку до Кязалинска. Этотъ старикъ и былъ тотъ самый "проклятый казакъ", раздосадовавшій такъ таинственнаго всадника.
   -- Насъ немного и мы-бы не устояли на пути, т.-е. оно, можетъ быть, сами-то и отбились-бы, но скотину нашу не отстояли-бы, ни за что, говорилъ старикъ.-- Ты говоришь, сколько этихъ собакъ было? обратился онъ къ своему сыну Прокопу.
   -- Человѣкъ двадцать пять, о дву-конь всѣ, я хорошо разглядѣлъ, отвѣчалъ молодой казакъ, осторожно кладя на дно опрокинутаго стакана недогрызенный кусочекъ сахара.
   -- Да ты близко-ли подъѣзжалъ? пытливо посмотрѣлъ Ефимъ Мякенькій въ глаза своему сыну.
   -- А то нѣтъ?!-- Прокопъ тряхнулъ головою.-- Одёжу я взялъ у Девлетки-работника и малахай его надѣлъ, чтобы не такъ въ глаза бросилось съ перваго разу; а поѣхалъ на саврасомъ; тотъ лихо скачетъ, такъ чтобы, не ровенъ часъ, удрать можно было... Ну, подобрался я къ нимъ сзаду, отъ могилы; ѣду эдакъ себѣ сторонкою, словно самъ по себѣ; мнѣ-то все видно, а имъ за мазарками не видать... Кони всѣ на приколахъ, важные кони; у стѣны пики поставлены; ружья у всякаго, снарядъ въ порядкѣ, извѣстно барантачи. Я было еще ближе подъѣхалъ, да "саврасый",-- прострѣли-те брюхо,-- какъ заржетъ, тѣ и встрепенулись. Не успѣлъ я съ бархану спуститься, а мнѣ наперерѣзъ двое, сзаду четверо, а одинъ, какъ-есть, около самого меня, лѣшій его знаетъ, откуда выскочилъ, гикнули: я ходу, безъ памяти гналъ, Мосула на дорогѣ встрѣтилъ, кричу:-- бѣги, чортъ, трухмены! Замѣтался онъ, сердечный, лошаденка подъ нимъ хромая была (соловой, что у Балдуевцевъ дорогою купили). Ну, его и накрыли...
   -- Убили, что-ль?
   -- А не знаю; взвылъ онъ волкомъ; должно, ножомъ куда пырнули, не видалъ. Ужь у самаго саксаула отстали проклятью. Кабы не савраска, гдѣ удрать, то-есть ни въ жисть...
   -- Но вѣдь и насъ человѣкъ пятнадцать, замѣтилъ Симсонъ,-- силы почти равны; можно было-бы идти.
   -- А тебѣ, купецъ, хозяйскаго добра не жалко, что-ли? Коли не жалко, такъ мы свою скотину бережемъ. Они на нее больше и зарятся, произнесъ Ефимъ.
   -- Извѣстно, до воловъ нашихъ добираются, а то, что имъ еще? Нѣтъ, надо погодить.
   -- Да долго-ли ждать прійдется? нетерпѣливо перебилъ Симсонъ и всталъ на ноги.
   -- А сколько прійдется. Благо, спасибо Владычицѣ Небесной, мѣсто привольное Богъ воздалъ: топливо, вода, припасу у насъ всякаго много, кормъ есть, чего но ждать? Вотъ коли-бы гдѣ на пескахъ довелось, али вотъ середь голаго мѣста, ну, тогда все одно пропадай. Отсидимся.
   -- Надысь Калашниковы эдакъ тоже отсидѣлись, вставилъ, съ своей стороны, Прокопъ.
   -- Долго ждать насъ не станутъ; имъ тоже кормиться надо, откроютъ вамъ дорогу,-- это вѣрно, утѣшалъ нетерпѣливаго англичанина старый казакъ.
   -- Я долженъ къ сроку...
   -- Какіе тутъ въ степи сроки... Мы еще такихъ и не слыхали, улыбнулся Прокопъ.-- Вечеряетъ, батька, пора воловъ поить. Я пойду.
   -- Время. Скажи тамъ на курганѣ,-- больно огонь широко распустили, балуются со скуки, какъ-бы чащу не запалили; бѣды наживемъ.
   -- Ладно, скажу. За угощеніе благодаримъ покорно, протянулъ Прокопъ Симсону свою руку и вышелъ изъ палатки.
   -- Будемъ ждать, вздохнулъ англичанинъ.
   -- Выждемъ... какъ-бы про себя произнесъ Ефимъ.
   -- Батько, всполохъ на курганѣ! крикнулъ Прокопъ, вбѣгая въ палатку.
   Симсонъ поблѣднѣлъ, закусилъ губу и, захвативъ въ охапку револьверъ и свою двустволку, кинулся къ выходу.
   -- Всѣхъ къ воламъ... загонять живо!.. ревѣлъ Ефимъ Мякенькій и полѣзъ на верхъ паровика, чтобы осмотрѣться кругомъ и сообразить степень опасности.
   На сторожевомъ курганѣ темная фигура махала жердью съ навязанною на концѣ тряпкою. По саксаулу шелъ гулъ и трескъ: волы ревѣли и, сгоняемые всѣми погонщиками, приближались къ вагенбургу. Нѣсколько верблюдовъ, задравъ хвосты и пугливо поглядывая по сторонамъ, метались, натыкаясь на повозки; саврасый жеребецъ ржалъ и рвался на приколѣ. Четыре киргиза вмѣстѣ съ Прокопомъ раздвигали возы, чтобы пропустить скотину внутрь лагеря.
   Еругомъ-же все было покойно; ничего подозрительнаго но было замѣтно и Эдуардъ Симсонъ взмостился на паровикъ, гдѣ стоялъ уже старый Ефимъ и внимательно осматривалъ замокъ своей ружницы.
   Сторожевые оставили курганъ и между саксауломъ мелькали ихъ шапки, быстро приближающіяся къ лагерю.
   -- Что за чортъ, произнесъ Ефимъ,-- какая такая бѣда?..
   -- Кажется, насъ потревожили даромъ эти трусы... началь Эдуардъ Симсонъ.
   -- Погоди, остановилъ его старикъ.-- У тебя ружье далеко стрѣляетъ?
   -- А что?
   -- Вонъ до того кургана хватитъ?
   Онъ указалъ на курганъ, гдѣ стоялъ передъ этимъ сторожевой пикетъ. Огонь, не поддерживаемый болѣе, сталъ гаснуть, дымъ опалъ и расползался по низу, клубясь между кустами. На красноватомъ фонѣ вечерняго неба мелькнула тонкая черточка, рядомъ съ ней другая...
   -- Видѣлъ?
   -- Что такое?
   -- Пики трухменскія. Берегись!..
   Симсонъ чуть не полетѣлъ съ своего возвышеннаго поста, такъ онъ порывисто отшатнулся и ухватился рукою за веревки ближайшаго закрутка.
   Старикъ снялъ шапку и набожно перекрестился.
   О выпуклый, металлическій бокъ паровика, испещренный закругленными головками болтовъ, что-то звонко щелкнуло, расплюстнулось и, оставивъ чуть замѣтный знакъ, отскочило. Клубъ дыма вспыхнулъ на курганѣ, донесся звукъ выстрѣла. У подножья кургана мелькнули красные халаты и блеснула кольчуга. Силуэтъ всадника показался на вершинѣ и пропалъ, показался еще разъ, къ пому прибавилось еще двое...
   -- Отвѣчай, шепнулъ Ефимъ Симсону.-- Мое ружье недостанетъ.
   Симсонъ приложился.
   -- Задирать-ли ихъ? онъ приподнялъ голову и вопросительно смотрѣлъ на стараго казака.
   -- Стрѣляй. Надо ихъ постращать, а то очень расходятся... Я ихъ натуру знаю.
   -- Есть! крикнулъ съ угла Прокопъ, наблюдавшій за результатомъ выстрѣла англійской двустволки.
   Симсонъ ничего не видѣлъ за дымомъ. Когда дымъ разсѣялся то вершина кургана оказалась пуста.
   -- Можетъ, теперь отстанутъ, произнесъ Ефимъ.
   Атаки барантачей болѣе не повторялись; съ ихъ стороны это была только простая рекогносцировка.

-----

   Однако, эта попытка заставила обозниковъ удвоить свою осторожность. Воловъ на ночь такъ и не выгоняли изъ-за возовъ. Прокопъ самъ залегъ въ саксаулѣ, невдалекѣ отъ вагенбурга, и отъ его чуткаго уха не ускользнулъ-бы ни одинъ, сколько-нибудь внушающій подозрѣніе, звукъ. На паровикѣ, какъ на самомъ высокомъ пунктѣ, сидѣлъ смѣнный сторожевой... Эдуардъ Симсонъ былъ въ тревожномъ состояніи и волновался.
   -- Вотъ пріятная перспектива, думалъ онъ.-- Пожалуй, еще одолѣютъ они насъ, въ плѣнъ попадемся, увезутъ чортъ знаетъ куда...
   Онъ немного трусилъ. Ему представились всѣ ужасы плѣна въ степи у дикарей, онъ припомнилъ все, что читалъ до сихъ поръ объ этомъ, начиная съ разсказовъ Мунго-Парка до послѣднихъ газетныхъ извѣстій.
   -- И отчего это конвой не даютъ торговымъ караванамъ? Что за безпечность такая относительно нашихъ интересовъ. Ну, вотъ, возможна-ли правильная торговля... А, что такое? Кажется, шумятъ въ той сторонѣ?
   -- Нѣтъ, ничего, спокойно отвѣчалъ Ефимъ,-- это вѣтеръ въ саксаулѣ; ну, оно и гудитъ.
   -- А что они обыкновенно убиваютъ тѣхъ, кто при караванахъ, или въ плѣнъ берутъ? спросилъ Эдуардъ Симсонъ у старика.
   -- Коли очень барахтаться кто будетъ, ну, съ тѣмъ покончатъ; а то имъ въ полонъ таскать много прибыльнѣе.
   -- Я думаю, легче умирать, чѣмъ къ нимъ попасться?
   -- Что такъ, отъ нихъ уйти можно. Оно точно, что съ первоначалу трудно, а потомъ обтерпишься и ничего, я два раза былъ у нихъ въ полону.
   -- Не можетъ быть?
   -- Да, два раза, покойно говорилъ старый казакъ.-- Разъ еще мальчикомъ, по десятому году; ну, тогда былъ недолго. Съ отцомъ это я попался, отецъ покойникъ тоже ходилъ въ степь съ волами; возили крупу, муку -- и еще кое-что по торговой части. Былъ у отца пріятель, купецъ бухарецъ Саидъ-Хаджа; узналъ это онъ о нашей бѣдѣ и у хана хлопоталъ черезъ муллу ихняго, самого важнаго; насъ съ отцемъ и выкупили. А второй разъ... тс!..
   Изъ чащи донесся рѣзкій свистокъ; сторожевой на паровикѣ щелкнулъ куркомъ своего ружья.
   Лупа поднялась уже довольно высоко и солонцеватая степь за саксауломъ бѣлѣлась, словно покрытая снѣгомъ: тамъ, тихимъ шагомъ, ѣхалъ всадникъ на вороной лошади и велъ другую въ поводу. Всадникъ, повидимому, даже и не замѣчалъ лагеря, хотя ѣхалъ отъ него не болѣе какъ въ трехстахъ шагахъ.
   -- Что за дьяволъ? пожалъ плечами Ефимъ Мякенькій, выглядывая изъ-за воза.-- Погоди Егоръ...
   Онъ остановилъ сторожевого казака, который было прицѣлился въ проѣзжающаго.
   Всадникъ остановился и повернулся лицомъ къ повозкамъ. Онъ стоялъ нѣсколько минутъ въ такомъ положеніи и, казалось, не рѣшался, подъѣзжать-ли ему къ обозу или нѣтъ. Наконецъ, онъ рѣшился и тронулъ впередъ своихъ лошадей.
   -- Кого Богъ посылаетъ? окликнулъ старикъ, когда всадникъ подъѣхалъ ближе.
   Ефимъ окликнулъ по киргизски.
   -- Свой... торговый человѣкъ. Ѣду въ Казалу, отвѣчалъ всадникъ до русски.-- Что стоите на дорогѣ?
   -- А то, что и тебѣ совѣтуемъ остановиться, коли бережешь свою голову, говорилъ Прокопъ, неожиданно поднявшись почти около самого всадника.
   Вороные копи шарахнулись, такъ неожиданно увидѣвъ бѣлую фигуру, словно изъ подъ земли вынырнувшую.
   -- Въ степи, что-ли, не чисто? спрашивалъ проѣзжій.
   -- У могилы барантачи; на насъ нападали, да мы отбились.
   -- Ну, такъ я съ вами переночую, коли пустите.
   -- Милости просимъ, коли добрый человѣкъ, произнесъ старикъ.
   -- А коли худой, подозрительно взглянулъ Прокопъ,-- такъ у насъ тоже глаза есть, небось не проглядимъ.
   -- Экій ты неласковый, усмѣхнулся всадникъ, слѣзая съ лошади.
   -- Не могу припомнить, а голосъ положительно знакомый, шепнулъ Симсопъ старому казаку.
   -- Усталъ я страсть и спать хочется, говорилъ незнакомецъ, убирая лошадей и привязывая ихъ къ дышлу повозки.
   -- Ужинать будешь?
   -- Поѣмъ, коли дадите. И долго-ли это стоите такимъ манеромъ?
   -- Вотъ уже цѣлые сутки... Издали ихъ замѣтили, а то-бы на дорогѣ влопались...
   -- Кони у тебя хороши больно, замѣтилъ Прокопъ.
   -- Ничего, годятся,-- это у васъ лапша?
   -- Съ бараниною; вотъ въ возьми ложку.
   -- А что, теперь съ нами поѣдете? обратился Эдуардъ Симсонъ къ гостю.
   -- Да уже прійдется, въ обществѣ все веселѣе и не опасно.
   -- И намъ выгодно,-- хорошо вооруженный человѣкъ не будетъ лишнимъ.
   -- Слышь ты, батько, пойди сюда, толкнулъ въ бокъ отца молодой казакъ,-- дѣло есть.
   -- Что тамъ еще? лѣниво поднялся Ефимъ.
   -- Тамъ въ возу колесо. Да пойди самъ погляди.
   Отецъ съ сыномъ отошли къ одному изъ возовъ.
   -- Ну, что ты?
   -- Да-что, больно у меня сердце не лежитъ къ этому!-- Онъ кивнулъ въ ту сторону, гдѣ сидѣлъ гость и съ апетитомъ ѣлъ лапшу изъ большой деревянной чашки.-- Какъ-бы худа какого не было,-- кто его знаетъ? Ѣдетъ одинъ, ровно волкъ; къ намъ вотъ подъѣхалъ совсѣмъ не по дорогѣ, нивѣсть откуда. Можетъ, онъ одной масти съ тѣми...
   -- Поглядимъ -- увидимъ; не тать-же его теперь.
   -- Гнать не слѣдуетъ, а я-бы его скрутилъ да и шабашъ.
   -- Поспѣемъ, коли надо будетъ: насъ много,-- онъ одинъ.
   -- Но могу припомнить, гдѣ это я васъ видѣлъ? говорилъ громко Симсонъ, обращаясь къ сосѣду.
   -- Не встрѣчался я съ вами никогда,-- у меня память хорошая,-- это вѣрно, отвѣчалъ тотъ.
   -- Можетъ быть, но вашъ голосъ... голосъ...
   -- Сходство всякое бываетъ... Ко сну такъ клонитъ, что страсть. Лошадей своихъ напою уже съ разсвѣтомъ.
   -- Вотъ вамъ коверъ, если хотите.
   -- Благодарю покорно. Спокойной ночи!
   -- Ты, батька, ложись, а я не лягу -- сна нѣту, говорилъ Прокопъ.
   -- Что-жъ, посторожи -- дѣло хорошее.
   Старикъ снялъ шапку, повернулся лицомъ къ востоку и началъ молиться. Набожно склонилась на грудь сѣдая, усатая голова, рука размашисто, отчетливо переходила отъ лба на животъ, съ одного плеча на другое. Казакъ былъ старовѣръ и крестился всею ладонью.
   Тяжело дышали, сопѣли и пережевывали кормъ лежащіе тѣсною кучею волы. Подъ телѣгами слышался тихій говоръ погонщиковъ; гость давно уже храпѣлъ, безпечно свернувшись подъ своимъ одѣяломъ; улегся и старикъ, кряхтя и почесываясь; не спалъ только сторожъ на паровикѣ -- Эдуардъ Симсонъ, ходившій по вагенбургу въ какомъ-то ажитированномъ состояніи, и казакъ Прокопъ, подозрительно поглядывавшій на вороныхъ лошадей, покойно стоявшихъ у дышла.
   Луна стояла высоко, почти надъ самою головою, и обливала соппую степь своимъ серебристымъ свѣтомъ. Кругомъ было покойно и тихо, но въ этой тишинѣ невольно чуялось что-то недоброе, сжимавшее сердце англичанина и отразившееся даже на состояніи духа всѣхъ погонщиковъ. Всѣ спали, что-называется, однимъ глазомъ и готовы были вскочить и взяться за оружіе при малѣйшемъ намекѣ на опасность.
   Когда разсвѣло, Прокопъ еще разъ сдѣлалъ развѣдку въ ту сторону, гдѣ стояли гробницы "Девлетъ-яръ". Въ степи никого не было видно; пригллдывался-приглядывался казакъ вдаль -- ничего подозрительнаго. "Что за дьяволъ, неужели ушли? подумалъ Прокопъ и подъѣхалъ ближе.-- Золу издалека видно, пометъ конскій видѣнъ; вонъ то самое мѣсто, гдѣ стояли ихъ кони. Не въ гробницы-ли забрались?-- такъ нѣтъ: лошадей много,-- шутка-ли: штукъ полсотни!-- всѣхъ въ мазарку не попрячешь. Должно быть, и въ самомъ дѣлѣ ушли".
   Еще ближе подъѣхалъ, на курганъ взобрался, обогнулъ кругомъ -- никого. А отсюда далеко видно кругомъ -- мѣсто высокое, выше нѣтъ во всей этой степи. Вонъ ихъ воза стоятъ, вонъ даже воловъ можно разглядѣть; поятъ ихъ, должно быть, ребята: всѣ у колодца столпились. Вонъ и это чудище -- паровикъ стоитъ. "Да, ушли... въ ночь ушли. Это передъ вечеромъ они послѣднюю попытку дѣлали", окончательно рѣшилъ Прокопъ и поѣхалъ рысью къ вагенбургу.
   Не успѣлъ онъ подъѣхать къ зарослямъ, какъ услышалъ, что въ лагерѣ какая-то суматоха. Погналъ коня казакъ, вскачь пошелъ по чащѣ, раздвигая кусты грудью своего саврасаго.
   Столпились всѣ погонщики въ кучу, въ серединѣ кругъ оставили, въ кругу стоитъ кто-то; всѣ наперерывъ его разспрашиваютъ; громче всѣхъ слышны голоса англичанина и того "гуся", что на вороныхъ пріѣхалъ.
   Голый, въ однихъ только совершенно изодранныхъ штанахъ, съ окровавленными боками, то всхлипывая, словно плача, то хрипло смѣясь, стоялъ киргизъ Мосолъ, попавшійся-было въ плѣнъ къ барантачамъ. Онъ разсказывалъ исторію своего освобожденія.
   -- Сперва я все ползкомъ да ползкомъ: поверху-то свѣтло, а въ ложбинѣ темно: а тутъ, на мое счастіе, жеребцы подрались,-- одинъ съ прикола сорвался.
   -- Какъ-же ты ноги развязалъ? спросилъ кто-то изъ толпы.
   -- Перетеръ о камень,-- самъ ужь пророкъ помогалъ, не иначе.
   -- Что-же, тебя били много? Это они тебѣ лобъ разсѣкли, говорилъ "гусь".
   -- Рѣзать-было совсѣмъ хотѣли, да потомъ бросили...
   -- Такъ они при тебѣ еще собирались уходить? перебилъ Симсонъ.
   -- Какже, при мнѣ. Старшій ихъ, черный такой, весь чапанъ на немъ кольчужный, говорилъ: "Что-же мы ждать-то будемъ? Здѣсь, видимое дѣло, плоха пожива, а въ другомъ мѣстѣ упустимъ что получше".
   -- Да вѣрно-ли? усомнился Ефимъ Мяконькій.
   -- Вотъ высохни я, какъ этотъ прутъ, если самъ не слышалъ!-- Мосолъ поднялъ съ земли какую-то былинку.
   -- Тамъ, говорятъ, у нихъ народу столько-же, какъ и насъ, и ружья хорошія. Вчера-то -- ха, ха! Вечеромъ-то одного ихняго убили,-- важнаго батыря ухлопали: я видѣлъ, какъ привезли.
   -- Это я стрѣлялъ, похвастался Симсонъ.
   -- Да само собою разумѣется, уйдутъ, если уже не ушли, произнесъ всадникъ, пріѣхавшій вчера ночью.-- Въ невѣрную схватку вступать имъ нѣтъ никакого разсчета. Мы можемъ выступать смѣло.
   -- Вы полагаете? не безъ оживленія произнесъ Симсонъ.
   -- Понятное дѣло!
   -- Эге, да это нашъ Мосолъ! вскрикнулъ Прокопъ, протискиваясь впередъ.
   -- Ну что, сынку? Что новаго привезъ?
   -- Да что: курганы чисты, былъ у самыхъ могилъ: ни души нѣту.
   -- А, что я говорилъ? обрадовался Симсонъ.
   -- Такъ ушли? переспросилъ обладатель вороныхъ лошадей у Прокопа.
   Тотъ взглянулъ на него искоса и произнесъ:
   -- Ушли... да ты, можетъ, это лучше нашего знаешь?-- Онъ понизилъ голосъ и не спускалъ глазъ съ того, кто стоялъ передъ нимъ, покойно набивая себѣ трубочку.
   -- Ты, братъ, никакъ умомъ повихнулся?
   -- Всяко бываетъ... Я вѣдь не въ обиду.
   Прокопъ отвернулся и пошелъ къ воламъ.
   -- Ну, вотъ, жару переждемъ маленько, а тамъ и воловъ запрягать будемъ, рѣшилъ Ефимъ Мякенікій.
   -- Наконецъ-то! вздохнулъ Симсонъ.
   -- Еще-бы денекъ-другой переждать... ворчалъ Прокопъ, заслышавшій распоряженіе своего отца.
   Какъ рѣшилъ старый Ефимъ, такъ и сдѣлали. Часамъ къ четыремъ пополудни караванъ выбрался изъ саксаула, и возы длинною вереницею потянулись по степной дорогѣ. Верблюды вьючные шли стороною. Прокопъ уѣхалъ много впередъ и далеко виднѣлся его "саврасый", особенно когда ему приходилось повернуться къ солнцу своимъ широкимъ, на-диво вычищеннымъ крупомъ.
   

IX.
Ренегаты.

   Не доходя полуперегона до "Малыхъ Барсуковъ", правѣе караванной дороги, тянется гряда песчаныхъ холмовъ, то подступая почти къ самому пути, то отходя назадъ къ обширнымъ пространствамъ, когда-то бывшимъ озерамъ, теперь-же покрытымъ топкою, соленою грязью. Берега этихъ грязей поросли мелкими сортами кустарниковъ, рангомъ и разными видами степной колючки. Это превосходныя пастбища для овецъ, которыя любятъ бродить по солончакамъ и лизать вонючую грязь. Киргизы, пользуясь обильными колодцами и родниками, разсѣянными по всѣмъ "Барсукамъ", сгоняютъ сюда безчисленныя отары овецъ, и берега этихъ затоновъ оживляются пасущимися стадами и кое-гдѣ чернѣющимися кибитками кочевниковъ.
   Теперь-же ни одной овцы не было видно кругомъ, не изъ одной лощины не показывался привѣтливый дымокъ жилья... Быстро свернулись и собрали свои стада подвижные степняки и ушли отсюда дальше на западъ, въ глубь песковъ, подальше отъ опаснаго сосѣдства; а сосѣдство это, такъ всполошившее мирныхъ киргизъ, было не постоянное: сегодня здѣсь, а завтра можетъ аллахъ вѣдаетъ гдѣ. Киргизы знали это и поставили по высокимъ постамъ конныхъ сторожей, которые должны были извѣстить аулы, когда минетъ опасность.
   Всю эту тревогу надѣлала вереница всадниковъ, двигающаяся отдѣльными маленькими отрядами позади холмовъ, ближе къ соленымъ грязямъ. Шайки эта пришли отъ Девлетъ-яра, заняли мѣсто за большимъ холмомъ, въ неглубокой балкѣ, и стали на отдыхъ. Только теперь они стали осторожно: огня не разводили, лошадей поставили тѣснѣе и сами зря не бродили по степи и въ глаза никому не кидались, какъ прежде, когда они занимали возвышенную площадку у святыхъ могилъ. Тѣ, кто шли караваннымъ путемъ, какъ-бы ни присматривались вправо, ничего не видали-бы, кромѣ песчаныхъ, желтѣющихся на солнцѣ холмовъ, и навѣрное могли быть далеки отъ подозрѣнія, что за этими-то, мирными на видъ, холмами скрывается грозная опасность.
   Немного было счетомъ этихъ наѣздниковъ, но за то нельзя было и трехъ насчитать одинаковыхъ. Со всѣхъ концовъ степи сбрелись искатели легкой наживы; тутъ были и тюркмены, и киргизы-адаевцы, и бузачинцы и безъимянный сбродъ, ни вѣсть откуда появившійся. Группировалось-же все это около трехъ джигитовъ, отличавшихся отъ остальныхъ развѣ только тѣмъ, что у двухъ были бороды съ просѣдью, а третій былъ рыжій и съ лица шибко смахивающій на бѣглаго русскаго солдата; у него даже борода раздваивалась по срединѣ, гдѣ въ прежнее время пробривалась дорожка, неуспѣвшая еще сровняться съ бакенбардами, да и ухватки его были совсѣмъ не татарскія, хотя по одеждѣ его никто-бы не отличилъ отъ природнаго хивинца.
   Большинство всадниковъ было въ кольчугахъ и въ лисьихъ малахаяхъ; на одномъ только тюркменѣ Ата-Назарѣ была крутая бѣлая чалма, издали отличавшая его отъ прочихъ всадниковъ.
   Барантачи сидѣли въ кругу и держали совѣтъ. Говорилъ сѣдой Чабыкъ, адаевецъ; кто слушалъ, а кто только такъ видъ дѣлалъ, что слушаетъ, а на самомъ дѣлѣ дремалъ, пережевывая табачную жвачку и машинально сплевывая по временамъ слюну.
   И кони ихъ, высокіе, подобранные, стояли, понуривъ головы. Барантачи сдѣлали большой крюкъ, верстъ въ сотню, чтобы попасть отъ могилъ Девлетъ-Яръ къ предверьямъ "Малыхъ Барсуковъ". Прямо же, близь дороги, они идти не рѣшились изъ боязни, что русскій обозъ наткнется на ихъ слѣды и опять приметъ оборонительныя мѣры.
   -- Вѣрить-ли намъ твоему тамыру (пріятелю)' или нѣтъ? Ты ужь лучше скажи прямо; по крайней мѣрѣ, мы время терять не станемъ и пойдемъ туда, гдѣ намъ будетъ повыгоднѣе... говорилъ Чабыкъ и смотрѣлъ въ глаза рыжему, котораго всѣ звали Иванъ-баемъ, добавляя къ его русскому имени киргизское окончаніе.
   -- А какъ знаешь, мнѣ все равно, нахально усмѣхнувшись, отвѣчалъ рыжій.
   -- Ты, можетъ, опять надъ нами свои штуки играешь; вѣдь у тебя на концѣ языка правда не поставила своей кибитки... Она даже въ гостяхъ тамъ не бывала.
   -- Не вѣришь,-- уходи; я тебя развѣ держу? Останусь я съ своими, да вотъ, можетъ, Рахимъ-Берды съ своими останется, Ата-Наваръ... тотъ меня не броситъ... Мы и одни управимся.
   -- А правда, началъ тюркменъ Ата-Назаръ,-- тотъ, когда пріѣзжалъ къ намъ, выругалъ насъ, говорилъ: "воронами на виду сидятъ, воробьевъ пугаютъ... развѣ это не правда, что мы двое сутокъ у Девлета стояли? За что джигита у насъ убили?.. кто хотѣлъ прямо возы брать нахрапомъ, не ты, что-ли, старый ишакъ?..
   Онъ злобно взглянулъ на Чабыка, тотъ пожалъ плечами.
   -- Все въ волѣ пророка: не попустилъ,-- ну, и не взяли. А отчего онъ на насъ прогнѣвался, не отъ тебя, что-ли?
   -- Какъ отъ меня? удивленно спросилъ тюркменъ.
   -- Зачѣмъ своихъ жеребцовъ въ "аулы" поставилъ? Все святое мѣсто испакостили...
   -- Ну, ужъ и ты хорошъ тоже, вмѣшался рыжій.-- Лошадь что, лошадь -- животъ чистый: отъ нея ничего не сдѣлается; а въ прошедшемъ году, когда почту въ Кара-Кумахъ грабили, кто въ божьемъ котлѣ {Въ нѣкоторыхъ степныхъ пунктахъ -- у святыхъ мѣстъ -- устраиваютъ каменный таганъ и въ него вмазываютъ плоскій чугунный котелъ съ прикованною на цѣпи ложкою. Котломъ этимъ можетъ пользоваться всякій проходящій и проѣзжающій -- и котлы эти называются божьими котлами. Это одинъ изъ видовъ степной благотворительности.} собакъ борзыхъ поилъ? Эге, братъ, чужіе грѣхи считать умѣешь...
   Всѣ расхохотались.
   -- Тогда ничего отъ этого не было. Мы свое дѣло благополучно окончили; самъ знаешь, оправдался Чабыкъ.
   -- Скоро было очень; аллахъ-то можетъ еще не успѣлъ узнать; такъ вотъ теперь за прошедшее тебѣ бока пощупалъ. Это вѣрно.
   -- Слушай, Иванъ-бай, ты его гдѣ зналъ прежде? спросилъ Рахимъ-Берды,-- ты намъ не сказалъ про то...
   -- Это про кого ты спрашиваешь?
   -- А вотъ про того, что къ намъ ночью на вороныхъ коняхъ пріѣхалъ.
   -- Случалось, видались и прежде. Да тебѣ что?
   -- Не проведетъ онъ насъ?
   -- Какой ему барышъ проводить... Онъ тоже подъ хозяиномъ состоитъ; не свою, чужую волю правитъ.
   -- Зачѣмъ онъ опять къ нимъ въ обозъ поѣхалъ?
   -- Значитъ, нужно.
   -- Вотъ еще что мутитъ у меня на сердцѣ... вставилъ Рахимъ-Берды.-- Это какъ-бы насъ киргизъ батракъ не выдалъ: вѣдь они собаки къ своимъ привязчивы.
   -- Не выдастъ; я ему такое шепнулъ, что побоится. Тамъ, говорю, тотъ будетъ, что отъ насъ поѣхалъ. Ежели чуть что замѣтитъ, тутъ тебѣ и конецъ,-- а обдѣлаемъ дѣло, тебѣ-же барышъ; коня, говорю, получишь, халатъ, и съ нами поѣдешь вольною птицею. Онъ не дуракъ, пойметъ "гдѣ мясо, гдѣ камень". Ну, чтожъ, Чабыкъ-бай, уйдешь, что-ли, отъ насъ или можетъ раздумалъ?
   Рыжій Иванъ-бай засмѣялся и нахально глядѣлъ на старика, оскаливъ свои клыкастые, волчьи зубы.
   -- Отстань, угрюмо произнесъ Чабыкъ и затянулся изъ походнаго кальяна.
   -- Вонъ и наши ѣдутъ! крикнулъ кто-то.
   -- Эге! ну, никакъ пусто... сказалъ Рахимъ, всматриваясь въ четырехъ всадниковъ, медленно приближающихся со стороны соленыхъ грязей.
   Ближе подъѣхали всадники, теперь можно было видѣть, что у одного только изъ нихъ перекинутъ былъ поперекъ сѣдла баранъ и бился о стремя своею рогатою головою.
   -- Плохо?! крикнулъ имъ Ата-Назаръ.
   -- Яманъ (дурно), отвѣчалъ передній.-- Всѣ ушли, какъ куяны (зайцы), отъ орловъ, по норамъ попрятались. Кибитки сняты, по всѣмъ грязямъ пусто. Ужь очень они стали пугливы.
   -- Вотъ только одного этого и нашли, говорилъ другой, при. поднимая барапа и сбрасывая его на песокъ.-- Да и то каскырь {Волкъ.} прежде насъ его тронулъ.
   Дѣйствительно, часть бараньяго зада была до костей обнажена отъ мяса и по рванымъ краямъ раны можно было не трудно узнать волчью хватку.
   -- Потерпимъ немного, усмѣхнулся Иванъ-бай, искоса поглядывая на недовѣрчиваго Чабыка,-- вотъ обозъ русскій заберемъ, тамъ, сказывали, всякой снѣди въ волю припасено.
   -- "Не пей кумысъ, пока кобылъ не подоилъ", огрызнулся Чабыкъ.
   -- Ладно. На крайній барханъ ступай кто-нибудь двое. Лежите на брюхѣ,-- коліями поторчать на виду. Какъ что -- знать дайте... Кто пойдетъ: твои, Ата, что-ли?
   -- Своихъ посылай, они у тебя ползуны.
   -- Ну хороши-же вы "яу", какъ погляжу... ни твоихъ не пошлю, ни своимъ не прикажу. Самъ пойду. Эдакое дѣло да чужому глазу довѣрить -- вороны!..
   И Иванъ-бай поднялся на ноги.

-----

   Это былъ мужчина небольшого роста, коренастый, немного хромой, съ необыкновенно развитыми, длинными руками, могучія кисти которыхъ достигали почти до колѣнъ. Силу этихъ рукъ, словно отнятыхъ у какого-нибудь гориллы и приставленныхъ къ человѣку, хорошо знали по всѣмъ кочевьямъ между Аральскимъ и Каспійскимъ морями, да пожалуй, и дальше...
   Лѣтъ двадцать пять жилъ онъ въ степи и зналъ ее такъ, какъ не знали коренные номады. А въ степь онъ попалъ еще мальчикомъ, слѣдующимъ образомъ: отецъ его служилъ въ багрильщикахъ у одного изъ астраханскихъ рыбныхъ торговцевъ. Разъ какъ-то, вмѣстѣ съ сыномъ, двѣнадцати-лѣтнимъ мальчишкою, и человѣками десятью работниковъ, отправились они къ восточному берегу Каспійскаго моря, къ Мангишлаку на рыбную ловлю. Шкуна ихъ бросила якорь у песчанаго мыска, недалеко отъ озера "Батырь", и часть экипажа высадилась на берегъ, кто говоритъ, что пострѣлять сайгаковъ, а кто говоритъ -- за другимъ дѣломъ, менѣе благонамѣреннымъ. Хозяинъ шкуны былъ вмѣстѣ съ послѣдними, а на суднѣ остался отецъ рыжаго Баньки и человѣка три рабочихъ. Къ солнечному закату подошли къ судну четыре каика (узкія, длинныя туземныя лодки); хотѣли подойти поближе, да астраханцы не подпустили, не безъ основанія подозрительно глядя на оборванныхъ тюркменъ, припрятавшихъ свое оружіе на дно каиковъ, подъ сѣти... Пираты боялись двуствольныхъ ружей экипажа, подъ выстрѣлами которыхъ не совсѣмъ было удобно брать штурмомъ скользкіе, высокіе борти судна...
   Наступила ночь... полѣзъ одинъ изъ матросовъ на рею сторожить, остальные заснули, и, должно быть, заснули крѣпко... Страшный вопль часового поднялъ всѣхъ сразу на ноги... Вся палуба затряслась, когда съ высоты трехъ саженъ, какъ мѣшокъ, набитый костями, свалился матросъ и брызгалъ во всѣ стороны своею кровью... Луна взошла уже на небѣ и ясно было видно, какъ корчился и изгибался несчастный, какъ двѣ какія-то свѣтлыя черточки впились въ его тѣло и дрожали при каждомъ его движеніи... это были хивинскія стрѣлы, тонкія камышины съ зубчатымъ, тонкимъ, какъ шило, остріемъ и красиво оперенныя съ другого конца цвѣтными обрѣзками кожи и конскими волосами... Кинулись къ ружьямъ оторопѣлые рыбаки... заметались... кудаже это запропастились ихъ двустволки? Багры съ насаженными топорами тоже пропали!.. а изъ-за бортовъ, со всѣхъ сторонъ, глядятъ скуластыя, узкоглазыя рожи, со всѣхъ сторонъ ростутъ темныя тѣла, и заходили доски палубы подъ топотомъ нѣсколькихъ десятковъ босыхъ ногъ; по гладкой полной поверхности пронеслось гиканье и вой торжествующихъ пиратовъ.
   Отецъ Ваньки долго отбивался, вооружившись какою-то снастью; его убили, остальныхъ двоихъ скрутили и спустили въ каикъ. Все, что было на суднѣ цѣннаго и удобнаго для перевозки, забрали, шкуну сожгли.
   Красное зарево пожара, отразившись и въ водѣ, и на темномъ небѣ, далеко было видно въ степи... видѣли его и тѣ, что были на берегу, у озера, впослѣдствіи тоже попавшіеся въ недобрыя руки.
   -- Когда-же ты мнѣ дашь тѣ деньги, что обѣщалъ? сказалъ рыжій Ванька старому хивинцу, когда каики далеко отошли отъ горѣвшей шкуны и тянулись камышами, придерживаясь берега...
   -- Когда... Ахъ ты, волченокъ проклятый, засмѣялся старикъ,-- тогда, добавилъ онъ, положивъ свою руку на стриженную голову мальчика,-- тогда, когда будешь большимъ волкомъ и съумѣешь добыть себѣ самъ...
   -- Ладно. согласился рыжій,-- другой разъ не надуете...
   Это былъ первый подвигъ ренегата Иванъ-бая, "кызылъ-каскыра" (красный волкъ).
   Въ двадцать лѣтъ онъ уже далъ знать о себѣ по всей степи. Въ пограничныхъ фортахъ нашихъ узнали о его подвигахъ. Голова его была оцѣнена; но, вѣрно, дешево, потому что не находилось охотниковъ позариться на посулы русскихъ властей.
   Онъ женился на дочери одного изъ кочевыхъ султановъ, красивой хивинкѣ, потомъ еще взялъ себѣ одну жену изъ другого рода. Онъ могъ позволить себѣ эту роскошь, потому что разбои и грабежи каравановъ давали ему на это средства.
   Онъ былъ отваженъ и дерзокъ въ своихъ предпріятіяхъ до того, что появлялся даже въ русскихъ укрѣпленіяхъ и развѣдывалъ тамъ обо всемъ, что ему надлежало знать... Въ какомъ-нибудь жалкомъ "лаучи" (погоньщикѣ верблюдовъ), оборванномъ, грязномъ, пріютившемся на базарѣ, въ ожиданіи нанимателя, или въ киргизѣ, пригнавшемъ въ фортъ на продажу десятокъ курдючныхъ барановъ, никто не могъ узнать извѣстнаго степного разбойника...
   Онъ появлялся даже въ Оренбургѣ, а потомъ въ Нижнем-Новгородѣ, одѣтый бухарскимъ торговцемъ, ходилъ по караванъ-сараю, перевидался со всѣми своими пріятелями (а у него ихъ было не мало) и уѣхалъ оттуда на почтовыхъ подъ видомъ Саидъ-Абасса, бухарскаго уроженца, торговца хлопкомъ и бараньими шкурами.
   Разъ только попался онъ. Бурею разбило лодку, на которой онъ съ двумя хивинцами переплывалъ заливъ "Мертвый култукъ". Его спасло одно изъ рыболовныхъ судовъ изъ Астрахани-же. Все обошлось-бы, пожалуй, благополучно, но одинъ изъ башкиръ, работниковъ на этомъ суднѣ, узналъ въ этомъ безжизненномъ тѣлѣ, распростертомъ на палубѣ, грозу степей -- "рыжаго Ивана".
   Разбойникъ очнулся связаннымъ, нисколько не удивился этому, попросилъ ѣсть; -- ему доли. Разговорился онъ, разспрашивалъ о томъ, о семъ, куда его везутъ и т. д., кончилъ тѣмъ, что вздохнулъ и произнесъ: "Ну, значитъ, воля Господня. Погрѣшилъ довольно, пора и поплатиться". Хозяинъ судна былъ старовѣръ и замѣтилъ, что Иванъ перекрестился по ихнему обряду...
   Черезъ мѣсяцъ "Рыжій" опять появился въ степи. Какъ онъ вырвался, никто не зналъ. Самъ-же онъ разсказывалъ о своемъ освобожденіи такія небылицы, что даже легковѣрные до всего фантастическаго и таинственнаго дикари и тѣ пожимали плечами и приговаривали потихоньку: "что только за языкъ Богъ далъ человѣку, чего только онъ не стерпитъ?"
   Началъ Иванъ-бай свои новые подвиги тѣмъ, что собственноручно зарѣзалъ свою первую жену: онъ узналъ, что та, въ его отсутствіи, пошалила съ однимъ изъ молодыхъ батырей сосѣдняго кочевья. Султанъ, отецъ зарѣзанной, сперва обидѣлся и разсердился на своего зятя, но потомъ, убѣдись въ правотѣ оскорбленнаго мужа, помирился съ нимъ и далъ ему, взамѣнъ первой, вторую свою дочь.
   Скоро дѣла пошли по старому, да, должно быть, еще лучше, потому что изъ Астрахани прислали сказать, что за голову Ивана плату удвоили и что тому, кто привезетъ ее, будь онъ самъ разбойникъ, простятся всѣ его грѣхи и на свободу опять его отпустятъ...
   Посмѣялся рыжій надъ послѣднимъ обѣщаніемъ. Хотѣлъ-было самъ отвезти свою голову, получить за нее деньги и опять вернуться въ степь, да раздумалъ.

-----

   Не прошло и четырехъ часовъ, какъ ушелъ Иванъ-бай сторожить на барханъ, какъ онъ уже назадъ возвращался. Конь подъ всадникомъ стлался по песку и издали было слышно, какъ храпѣли и фыркали раздутыя отъ быстраго бѣга ноздри.
   -- Гонитъ шибко, поднялся Ата-Назаръ.
   -- Къ лошадямъ! крикнулъ Рахимъ-Берды.
   Вся баранта всполошилась.
   -- Дождались! подскакалъ Иванъ и коня своего осадилъ такъ, что тотъ вспахалъ песокъ передними ногами.-- Колесная пыль видна отъ Девлета... Это наши крестники.
   -- Пошли Аллахъ милости дѣтямъ своимъ, со вздохомъ произнесъ старый Чабыкъ и пошелъ къ своимъ аргамакамъ, что стояли у самаго края и, прижавъ уши, такъ вотъ и наровили брыкнуть того, кто къ нимъ неосторожно подберется.
   Съ сѣвера тянулось большое пыльное облако, что-то неясное мелькало въ этомъ облакѣ... Ближе и ближе подвигалось оно къ холмамъ, вотъ уже можно различить воловъ, возы, всадниковъ, верблюдовъ, идущихъ стороною, и надъ всѣмъ этимъ чернѣющуюся массу паровика, медленно подвигающуюся на своихъ двѣнадцати колесахъ. Восемь паръ здоровыхъ воловъ и четыре верблюда тащили эту машину и глубокій двойной слѣдъ прокладывался по степной дорогѣ.
   Барантачи, затаивъ дыханіе, сидѣли на своихъ лошадяхъ. Они пригнули пики почти до самой земли, согнулись сами, впились глазами въ обозъ и, какъ борзые на натянутыхъ сворахъ, ждали только сигнала къ атакѣ. А сигналъ этотъ долженъ быть поданъ оттуда, изъ этого самаго обоза, и даже самъ Иванъ-бай поблѣднѣлъ немного, отыскивая глазами между возовъ всадника на вороной лошади.

-----

   Тяжелые возы скрипѣли; волы, опустивъ подъ ярмомъ свои рогатыя головы, шли мѣрнымъ шагомъ, помахивая хвостами и вперивъ въ песокъ свои мутные, слезящіеся глаза. Работники шли пѣшкомъ, заложивъ за спины руки и также, какъ и волы, глазами созерцали дорогу; кое-кто спалъ на возахъ, лежа на брюхѣ, подставивъ свою спину подъ палящіе лучи солнца. Уныло визжало какое-то, плохо подмазанное колесо, монотонно гремѣли бубенчиками стороною идущіе верблюды...
   Однообразное, мѣрное движеніе, такое-же медленное, какъ и движеніе вонъ тѣхъ черепахъ, что парами ползаютъ по степи, прячась подъ тѣнь сухихъ стеблей прошлогодняго репеня, скучное, безконечное, нагоняетъ тяжелую дремоту...
   Дремлютъ и тѣ немногіе всадники, съѣхавшіеся вмѣстѣ подъ тѣнь паровика... Клюетъ носомъ старый Ефимъ Мяконькій и чуть было не выронилъ изъ зубовъ свою коротенькую трубку, чуть-чуть не свалился съ сѣдла и Скоблякъ, башкиръ... да во время проснулся, вздрогнулъ, оглянулся кругомъ мутными, сонными глазами и протеръ ихъ рукавомъ своей грязной рубахи... Прокопъ уѣхалъ впередъ; хотѣлъ было развѣдать: все-ли покойно у родника, за холмами? Да въ одномъ изъ переднихъ возовъ ось загорѣлась, дымъ повалилъ изъ-подъ воза, и Прокопъ остался мѣнять негодную ось, и своротилъ возъ въ сторону, чтобы не мѣшать движенію остального обоза. Киргизъ Мосолъ, что изъ плѣна вырвался, возился вмѣстѣ съ Прокопомъ, поднимая на крюку одну сторону воза, пока казакъ стаскивалъ поврежденное колесо.
   -- Вотъ дойдемъ къ ночи до родничка, у песковъ,-- "чиликомъ* его орда прозываетъ... хорошій родникъ, вода чудесная... говорилъ старый Ефимъ.
   -- Тамъ и ночевать будемъ? спрашивалъ всадникъ на вороной лошади, держась тотчасъ же за крупомъ казачьяго коня...
   -- Тамъ будемъ.
   -- Это первый переходъ такой длинный, замѣтилъ Симсонъ.-- Вѣдь мы тронулись почти за часъ до разсвѣта...
   -- Тамъ дневку сдѣлаемъ... произнесъ Ефимъ.
   Перекинулись двумя-тремя словами и опять замолчали; опять задремалъ Ефимъ; англичанинъ тоже сдѣлалъ какое-то странное движеніе на сѣдлѣ и открылъ глаза нѣсколько шире чѣмъ-бы слѣдовало...

Эхъ, да не одна... то... эхъ, да не одна...

   затянулъ всадникъ на вороной лошади и пытливо взглянулъ вправо.
   А тамъ все было спокойно и тихо; словно вытянутые въ рядъ виднѣлись конусы желтоватыхъ, песчаныхъ холмовъ, синею полосою проглядывали въ промежуткахъ соленыя грязи.
   -- Надули, черти!.. подумалъ всадникъ, снялъ изъ-за плеча свою двухстволку, поглядѣлъ на замки, снова закинулъ оружіе на прежнее мѣсто.
   -- Эй... хозяинъ... толкнулъ локтемъ башкиръ Скоблякъ стараго Ефима.
   Тотъ встрепенулся.
   -- Чего ты?..
   -- Тамъ, хозяинъ, что-то не ладно, кивнулъ башкиръ на холмы,-- какъ-бы чего не было...
   -- Посмотрите, говорилъ Симсонъ своему сосѣду,-- вонъ, на холмѣ видите... орелъ сидитъ, кажется?..
   -- Шапка трухменская... сказалъ Скоблякъ.
   -- Прокопъ гдѣ?.. спросилъ Ефимъ.
   -- У переднихъ возовъ...
   -- Падаль лежитъ какая-то, равнодушно замѣтилъ всадникъ на вороной лошади.

Во по-лѣ дороженька... да пролегала...

   Онъ отвязалъ поводъ своего заводскаго коня, намоталъ его ему на шею и пустилъ на волю... Эта лошадь могла-бы ему помѣшать.
   -- Я начинаю припоминать, говорилъ Эдуардъ Симсонъ,-- Послушайте, но были-ли вы въ Самарѣ?.. Въ трактирѣ, у пристани; мы вмѣстѣ, кажется... Ой!..
   Несчастный англичанинъ захлебнулся дымомъ въ упоръ, прямо ему въ лицо направленнаго выстрѣла. Лошадь его взвилась на дыбы и, затянутая судорожно стиснутой рукою убитаго, рухнулась на песокъ, вмѣстѣ съ своимъ всадникомъ.
   Раскинулъ руками Ефимъ Мяконькій, нагнулся къ шеѣ коня; тотъ поддалъ задомъ и отскочилъ. Свалился "старый волкъ" и легъ ничкомъ, поперегъ англичанина, прямо къ солнцу своимъ пробитымъ, развороченнымъ затылкомъ...
   -- А, ты за-одно съ ними, собака! заревѣлъ Скоблякъ и навалился на убійцу.
   Тотъ встрѣтилъ нападеніе прикладомъ своего разряженнаго ружья... пошатнулся въ сѣдлѣ, и они схватились въ рукопашь, вцѣпившись другъ въ друга руками, силясь сорвать съ сѣдла одинъ другого.
   Отъ холмовъ, лавою, пригнувъ пики, погоняя дикимъ гиканьемъ своихъ аргамаковъ, неслись барантачи и отхватывали всю переднюю половину растянувшаго обоза.
   -- Сбивай въ кучу!.. покрывалъ все отчаянный голосъ Прокопа...
   Весь окровавленный, спотыкаясь и зажимая бокъ рукою, онъ бѣжалъ пѣшкомъ къ паровику... Онъ не видѣлъ, что тамъ произошло... Кровь проступала межъ его пальцами... Все кружилось передъ глазами и путалось: и возы, и воли, испуганные, задравшіе кверху хвосты, и верблюды, мечущіеся во всѣ стороны, и дикіе наѣздники, мелькающіе тамъ и сямъ... Вдругъ все это исчезло разомъ... Помертвѣлые глаза ничего не видѣли, уши ничего не слышали...
   -- Сбивай въ кучу... Ватько!.. чуть слышно прошептали губы Прокопа.
   Онъ упалъ.
   -- Эко сцѣпились, точно вьюны, наскакалъ рыжій Иванъ и осадилъ коня передъ борцами... Нѣшто помочь тебѣ, землякъ...
   Онъ вынулъ изъ-за своего широкаго пояса длинный пистолетъ турецкой работы, подобралъ коня и поднялъ вооруженную руку...
   Два тѣла сплелись, словно прилипли другъ къ другу... Сдавленныя груди тяжело дышали, осоловѣлые глаза въ упоръ смотрѣли другъ на друга... Скоблякъ пытался зубами вцѣпиться въ горло своего противника и жевалъ воротъ его халата, грызъ шнурокъ отъ складного образка, выбившагося наружу...
   -- Какъ-бы того не попортить, ворчалъ Иванъ-бай и, нагнувшись почти къ самымъ борцамъ, выжидалъ удобное мгновеніе.
   

X.
Новыя лица.

   -- Вотъ мы и вторыя сутки сидимъ здѣсь, на одномъ мѣстѣ, произнесъ Ледоколовъ съ досадою, закрывая книгу, которую читалъ, и засовывая ее подъ подушку.
   -- Что-же дѣлать? Нѣкоторымъ приходилось по недѣлямъ просиживать на станціяхъ, или, вѣрнѣе сказать, на мѣстахъ, гдѣ предполагаются станціи; вотъ какъ здѣсь, напримѣръ.
   -- Что вы тамъ дѣлаете?
   -- Наблюдаю горизонтъ, съ помощью вашего превосходнаго полевого бинокля, и изыскиваю средства къ дальнѣйшему нашему движенію.
   Малороссъ сидѣлъ на козлахъ и почти не отрывалъ бинокля отъ своихъ глазъ, щурясь и всматриваясь въ прозрачныя линіи миражныхъ озеръ, въ безконечную даль безлюдной степи.
   -- Школа терпѣнія, вздохнулъ Ледоколовъ, помолчавъ немного.-- Сигару хотите?
   -- Вонъ что-то чернѣетъ; не то всадникъ, не то... не разберешь что...
   -- Хотите сигару?
   -- Верблюдъ... или постойте-ка. Чтоже это въ самомъ дѣлѣ? Позвольте...
   Бурченко, не оставляя своимъ наблюденій, протянулъ руку.
   -- Вотъ кого-то еще судьба посылаетъ. По дорогѣ пыль.
   -- Экипажъ?
   -- Не видать за пылью. Что-то большое, кажется...
   -- Ужь не дормезъ-ли съ нашими дамами?
   -- Можетъ быть. Далеко еще, верстъ пять, пожалуй, будетъ: не скоро дотащутся. Вы, кажется, оживились немного?.. не хотите-ли бинокль?
   -- Нѣтъ, пользуйтесь имъ; меня это нисколько не интересуетъ.
   -- Будто?.. А мнѣ показалось...
   -- Какъ ни симпатична она, но, наученный горькимъ жизненнымъ опытомъ, я смотрю иначе на эти явленія.
   -- Я тоже вотъ смотрю... (Бурченко даже всталъ на ноги) и вижу дормезъ... Теперь это ясно видно.
   -- Близко?..
   Ледоколовъ сдѣлалъ движеніе, будто тоже хотѣлъ лѣзть на козлы.
   -- Гм!
   Бурченко улыбнулся и подвинулся немного. Ледоколовъ, впрочемъ, остался на мѣстѣ.
   -- Грустную роль беретъ на себя эта дѣвушка. Судя по намекамъ, по разсказамъ, которые мнѣ приходилось слышать... началъ Ледоколовъ.
   -- Нисколько не грустную. Коли она также умна, какъ красива, то въ накладѣ но будетъ... Вѣрочка эта, бѣлобрысенькая, та тоже молодецъ, скоро розыщетъ, гдѣ раки зимуютъ. Кучеренокъ -- ну, тотъ мелко будетъ плавать, натуришка не богатая. Да на что -- вотъ сама маменька. Вы думаете, устарѣла барыня... нѣтъ, еще посмотрите, какъ поработаетъ...
   -- Вы все смотрите съ точки зрѣнія наживы... барыша...
   -- А то какъ-же?.. Вѣдь это все тоже своего рода горные инженеры, вотъ какъ и мы съ вами. Мы будемъ рыскать по горамъ и запускать въ ихъ нѣдра свои буры и щупы, онѣ тоже, т. е. оно положимъ... впрочемъ, это рѣшительно все равно, дѣло въ результатахъ.
   -- Но, послушайте, продавать такъ свою молодость, дѣвственность, сердце, душу -- все за деньги, не согрѣть себя ни разу истиннымъ чувствомъ, оскорблять такъ свою духовную природу...
   -- Чего-съ?
   -- Это не можетъ пройти безнаказанно. Рано или поздно человѣкъ остановится, оглянется назадъ, на свою молодость... Это будетъ ужасная минута...
   -- Вотъ вы опять въ крайности ударились... Вотъ вы изволили видѣть, какъ Спѣлохватовъ металъ?
   -- Ну, это къ чему?
   -- Вы, я думаю, замѣтили, что онъ, бивши чуть не каждую карту, нѣтъ-нѣтъ, да и дастъ что-нибудь и понтеру... Такъ вотъ и въ этомъ дѣлѣ. Вотъ вы все говорите "продавать да продавать", а иныя такъ ухитряются, что, повидимому, и продаютъ товаръ, да изъ лавки его не выпускаютъ. Все зависитъ только отъ умѣнья и ловкости, а это все достигается рядомъ опытовъ, а чтобы сдѣлать опытъ, надо сдѣлать рѣшительный шагъ. Ботъ эти барыни и шагнули, да какъ, чуть не пять тысячъ верстъ сразу. Да напуститъ на васъ Аллахъ премудрости, храбрыя барыни! Нѣтъ, это не дормезъ, а впрочемъ, ничего не разберешь; пыль поднялась такая!..
   Бурченко протеръ стекла бинокля и опять приставилъ его къ глазамъ.
   -- Онѣ самыя!..
   -- Брозе?!..
   Ледоколовъ вскочилъ тоже на козлы и взялъ бинокль изъ рукъ своего путевого товарища.
   Оригинальный видъ представлялъ распряженный тарантасъ, стоящій посреди необозримой, гладкой, какъ море, степи, и эти двѣ бородатыя фигуры, въ парусинныхъ пальто, взобравшіяся на козлы, наблюдавшія съ сосредоточеннымъ вниманіемъ что-то такое, что опять скрылось изъ глазъ, заслоненное густымъ пыльнымъ облакомъ.
   Чуть слышно доносился свистъ ямщиковъ-киргизовъ. Темная, тяжелая масса, поскрипывая и позванивая разболтавшимися гайками, медленно ползла по дорогѣ.
   Ледоколовъ поправилъ рукою свою бороду и стряхнулъ съ нея завязшую соломенку; Бурченко справился, все-ли у него застегнуто.
   Ближе и ближе подвигался чудовищный экипажъ. Теперь ясно уже было видно, что это такое; всякое сомнѣніе исчезло. Это не былъ дормезъ госпожи Брозе и ея дочери.
   Легкая досада промелькнула на лицѣ Ледоколова.
   -- Однако, слѣземъ съ козелъ, на всякій случай, предложилъ Бурченко.
   Большая колымага, въ родѣ тѣхъ еврейскихъ фуръ, которыя попадаются частенько въ нашихъ западныхъ губерніяхъ, на деревянныхъ осяхъ и бычьихъ колесахъ, запряженная четверкою верблюдовъ, приближалась къ станціи. Верблюды были запряжены по-парно: пара въ дышлѣ и пара впереди. Передняя пара, должно быть, сильно притомилась и начала приставать, потому-что "лаучи" слѣзъ съ горбовъ одного изъ верблюдовъ этой пары и, перекинувъ поводья черезъ плечо, шелъ впереди пѣшкомъ и тащилъ усталыхъ животныхъ. На задней парѣ сидѣлъ другой "лаучи" и дремалъ. Плоская крыша этой колымаги была завалена узлами, перехваченными накрестъ веревками; изъ боковыхъ отверстій, служащихъ для входа и выхода или, вѣрнѣе, для влазу и вылазу, торчали углы подушекъ въ ситцевыхъ наволочкахъ, торчала даже женская нога, обутая въ полосатый синій чулокъ и красную туфлю безъ задка.
   -- Это что за явленіе? удивился Ледоколовъ.
   -- А вотъ узнаемъ... Во-первыхъ, это верблюды не почтовые; видимое дѣло, они ѣдутъ на долгихъ. Гдѣ-же это мы ихъ обогнали и не видѣли?
   -- Ночью какъ-нибудь, должно быть.
   Колымага дотащившись до станціи, остановилась. Лаучи, молча, не обращая никакого вниманія на тарантасъ и двухъ русскихъ путешественниковъ, словно ихъ тутъ и не было, принялись отцѣплять постромки и выводить верблюдовъ. Внутри колымаги незамѣтно было никакого движенія; оттуда только слышался храпъ и тяжелое, носовое дыханіе спящихъ.
   -- Пойти поглядѣть, подумалъ Бурченко и подошелъ къ колымагѣ. Надо было встать на подножку, чтобы заглянуть внутрь. Такъ онъ и сдѣлалъ. Съ противуположной стороны въ это время лѣзъ Ледоколовъ.
   Шесть женщинъ, пять молодыхъ и одна преклоннаго возраста, необыкновенно развитыхъ, ожирѣлыхъ до того, что всѣ формы лоснились, спали на перинахъ. Между жирнымъ затылкомъ въ чепцѣ и угломъ кованнаго сундучка торчали тараканьи усики и длинный красный носъ чистѣйшаго кавказскаго типа.
   -- Наблюдаете? произнесъ Бурченко, замѣтивъ, съ какимъ вниманіемъ созерцалъ его vis-à-vis эту интересную картину.
   -- Что-же это такое?..
   -- Я полагаю, это тоже горные инженеры. Однако, это уже слишкомъ! Какъ ни интересно все это, но наблюдать на такомъ близкомъ разстояніи.!.
   Бурченко соскочилъ съ подножки, Ледоколовъ тоже опустился на землю. Въ колымагѣ послышалась возня; нога въ туфлѣ спряталась, вмѣсто нея высунулась черномазая голова восточнаго человѣка, оглянулась, щуря на солнцѣ заспанные, маслянистые глаза, и стала вылѣзать.
   -- Уфъ... какъ-же жарко... послышался женскій голосъ.
   -- Ой, какъ-же минѣ хочется пить, говорилъ другой женскій голосъ,-- Амалатъ Богдановичъ, у васъ бутилка?..
   -- А я-же почему знаю... отвѣчалъ Амалатъ Богдановичъ и, замѣтивъ постороннихъ, поспѣшилъ оправить свой архалукъ съ нашитыми на груди патронами и закрутилъ усъ.-- Мое почтеніе... Мы тоже проѣзжаемъ въ Ташкентъ... Здѣсь можно пить чай?.. почему-то обратился онъ къ Ледоколову.
   -- Отчего-же нельзя, отвѣчалъ за него Бурченко.-- Въ степи просторно, и чай пить никому не возбраняется.
   -- Очень это хорошо... Боже мой, Боже мой! и отчего это только такъ жарко?.. У насъ, въ Шемахѣ, тоже очень жарко; въ Варшавѣ не такъ чтобы совсѣмъ; въ Петербургѣ тоже очень хорошо, тамъ не жарко...
   -- Не можетъ быть? удивился Бурченко.
   -- Нѣтъ, не жарко. Вотъ въ Ревелѣ и въ Кенигсбергѣ... тамъ опять очень хорошо. Вы бывали въ Кенигсбергѣ?
   -- Не случалось.
   -- Прекрасный городъ... Вы бывали въ Ташкентѣ?
   -- Въ Ташкентѣ былъ.
   -- Вотъ и мы ѣдемъ въ Ташкентъ... Да что-же вы спите все; вставайте, вылѣзайте; здѣсь будемъ пить чай и гулять будемъ немножко.
   Изъ колымаги выбросили большой коверъ. Амалатъ Богдановичъ ухватилъ его за уголъ и поволокъ на то мѣсто, гдѣ ложилась тѣнь отъ ихъ экипажа. За ковромъ послѣдовало нѣсколько подушекъ, наволочка съ булками. За всѣмъ этимъ полѣзли дѣвицы, за дѣвицами пожилая дама съ самоваромъ подъ мышкою и двумя металическими чайниками. Кавказецъ почтительно принялъ отъ нея посуду и помогъ ей спуститься на землю.
   -- Ставь самоваръ, Амалатъ... Пусти меня тутъ сѣсть, Каролина, произнесла почтенная дама и лѣниво, съ самой сладкою миною, раскланялась съ нашими пріятелями.
   Амалатъ засуетился надъ самоваромъ, пыхтя и раздувая его трубу, и осторожно закупоривалъ боченокъ, изъ котораго наливалъ воду.
   -- А нельзя будетъ полюбопытствовать, обратился Бурченко къ восточному человѣку,-- что именно вы предполагаете устроить въ Ташкентѣ?..
   -- Новый ресторанъ.
   -- Ну, а вотъ эти барыни, что-же будутъ дѣлать?
   -- Будутъ подавать господамъ кушанье и играть на арфѣ, серьезно отвѣтила за своего мужа Августа Ивановна.
   -- А что, позвольте теперь васъ спросить... обратился, въ свою очередь, восточный человѣкъ къ малороссу.
   -- Что прикажете?
   -- Когда вы изволили быть въ Ташкентѣ, не было тамъ еще ресторановъ?
   -- Такихъ, какъ вашъ, еще не было, да и теперь нѣтъ. Вы первый.
   -- Ой, какъ-же это хорошо. Слышите, Августа Ивановна, мы первые.
   -- О!.. осклабилась почтенная дама.-- Вы, господа, къ намъ, пожалуйста, заходите, когда мы устроимся...
   -- Непремѣнно...

-----

   -- А близко здѣсь аулы? спросилъ киргиза Бурченко.
   -- Должно быть, недалеко. Вотъ видишь солнце? Оно теперь уже на низъ пошло, какъ дойдетъ совсѣмъ до земли, можно назадъ успѣть вернуться.
   -- Ну, поѣзжай въ аулъ.
   -- Зачѣмъ-же ты въ аулъ посылаешь?
   -- А по своему дѣлу. Сдѣлаешь, цѣлковый дамъ.
   -- Что-же тебѣ тамъ надо?
   -- Скажи тамъ, г. бію, или кто тамъ есть постарше, чтобы прислалъ сюда лошадей или верблюдовъ отвезти нашъ тарантасъ въ аулъ. Скажи, молъ, купцы ѣдутъ; хотятъ у нихъ погостить.
   -- Купцы? киргизъ подозрительно посмотрѣлъ на проѣзжихъ.
   -- Извѣстно, купцы, а ты думалъ: чиновники?
   -- То-то. Ну, я тамъ скажу. Давай цѣлковый.
   -- Половину на, а остальную когда приведешь лошадей. Ты скажи имъ, что я за лошадей тоже заплачу, слышишь?
   -- Слышу-у... Эхъ!.. далеко какъ аулъ, очень далеко, и такъ далеко, что не хочется ѣхать.
   Киргизъ лѣниво потянулся и сдѣлалъ видъ, будто собирается прилечь.
   -- Вѣдь экая хитрая свинья, ты-же вѣдь говорилъ, что близко, что къ солнечному закату назадъ вернуться можно?
   -- Да какъ ѣхать; если уже очень гнать... Да нѣтъ, у меня верблюды очень устали. Не поѣду.
   -- А, ну, хорошо-же, такъ я самъ поѣду.
   Бурченко выбиралъ глазами между лежащими верблюдами, котораго-бы взять. Темно-бурый наръ, недавно только остриженный, почему-то ему приглянулся больше прочихъ. Онъ подошелъ и взялъ за волосяной арканчикъ, продѣтый въ надорванныя ноздри животнаго.
   -- Кой (оставь), не твой верблюдъ! крикнулъ киргизъ.
   -- Ладно, испорчу -- заплачу.
   Малороссъ дернулъ за поводъ и издалъ гортанный хриплый звукъ, которымъ обыкновенно поднимаютъ верблюдовъ на ноги. Въ ту минуту, когда животное подобрало задъ, чтобы подняться, Бурченко вскочилъ на сѣдло и верблюдъ поднялся вмѣстѣ съ всадникомъ.
   -- Ну, прощай, до свиданья товарищъ! крикнулъ Бурченко и тронулся.
   -- Вѣдь вы не знаете дороги? крикнулъ ему вслѣдъ Ледоколовъ.
   -- Въ степи надо знать только, въ какую сторону ѣхать; а это я знаю.
   -- Смотри, Малликъ, какъ-бы тебѣ не вышло чего; остерегъ пожилой лауча молодого товарища.-- Пожалуется тамъ бію, что ты его не послушалъ.
   -- Эй, шайтанъ аттанаузинсигейкъ. Я его догоню.
   -- Садись вотъ на этого, да догоняй. Поѣзжайте лучше вмѣстѣ.
   Киргизъ поднялъ другого верблюда, сѣлъ и пустился тяжелою, развалистою иноходью догонять Бурченко. А тотъ далеко уже виднѣлся въ степи, безпрестанно погонялъ своего верблюда ударами нагайки, уже чуть мелькалъ въ пыли бѣлою спиною своего парусиннаго балахона. Ледоколовъ взялъ бинокль и наблюдалъ обоихъ всадниковъ. Разстояніе между заднимъ и переднимъ все становилось меньше и меньше, наконецъ, они сошлись; поспорили, должно быть, помахали руками. Бурченко вернулся, а киргизъ исчезъ совершенно изъ глазъ, погнавъ своего верблюда туда, гдѣ были аулы.
   -- Фу, какъ раскачало... отвыкъ, произнесъ Бурченко, слѣзая съ верблюда.
   Амалатъ Богдановичъ со всею своею компаніей, съ недоумѣніемъ и подозрительно смотрѣли на происходившіе передъ ихъ глазами маневры. Они положительно не понимали, что это такое дѣлается. Даже самъ Ледоколовъ недоумѣвалъ немного.
   -- Вотъ мой планъ, говорилъ Бурченко.-- Намъ приведутъ лошадей; мы поѣдемъ въ аулы. Оттуда мы договоримъ кого-нибудь везти насъ степью, мимо почтоваго тракта, отъ аула къ аулу и т. д. Если мы будемъ и медленнѣе двигаться, то, по крайней мѣрѣ, путешествіе наше будетъ интереснѣй. Да еще это вопросъ: медленнѣе-ли?
   -- Позвольте васъ попросить съ нами чай кушать, подошелъ къ нимъ Амалатъ Богдановичъ.
   -- Пожалуйте, господа, съ пріятнѣйшей улыбкою протянула Августа Ивановна.
   -- Помилуйте, въ такомъ пріятномъ обществѣ.
   Бурченко подставилъ локоть Ледоколову, тотъ взялъ его подъ руку. Они подошли къ ковру. Эмма, Матильда, Розалія и Каролина пораздвинулись и дали мѣсто гостямъ.
   

XI.
Грозныя вѣсти.

   Только-что начало заходить солнце и въ степи посвѣжѣло, какъ съ той стороны, куда уѣхалъ лауча, посланный опытнымъ степнякомъ, показалась довольно большая группа верблюдовъ, рѣзкимъ пятномъ обозначаясь на красномъ фонѣ заката. Верблюды шли скоро, рысцою -- ясно, что они были на-легкѣ, безъ вьюковъ; виднѣлись два или три всадника; впереди же всѣхъ катилъ посланный лауча, издали еще давая знать рѣзкимъ крикомъ о своемъ приближеніи.
   Дамы хотя и были предупреждены Ледоколовымъ о томъ, что послано въ аулы за верблюдами и что, вѣроятно, ихъ скоро приведутъ, все-таки перетрусили при видѣ быстро-приближающейся кавалькады и съ визгомъ полѣзли въ свою фуру. Даже храбрый кавказецъ пожелтѣлъ и оттопырилъ губу; онъ всталъ на подножку фуры и нѣсколько разъ повторялъ: "ахъ, Амалія Ивановна, я не знаю, что это... пожалуйста, поищите мой кинжалъ: онъ тамъ гдѣ-то, между подушками...".
   Съ верблюдами пріѣхало еще человѣкъ пять любопытныхъ киргизъ; всѣ они похаживали мило фуры, полы которой были спущены на всякій случай... Амалатъ Богдановичъ глядѣлъ испуганнымъ зайцемъ и вздрагивалъ каждый разъ, когда кто-нибудь изъ прибывшихъ черезчуръ уже близко подходилъ къ экипажу или-же обнаруживалъ свое намѣреніе заглянуть: да что-же тамъ внутри, о чемъ такъ хорошо разсказывалъ лауча, что вызвалъ ихъ изъ аула?
   Долго спорилъ и убѣждалъ пріѣхавшихъ Бурченко, стараясь доказать, что до ихъ ауловъ близко и что довезти ихъ туда не можетъ стоить по пяти цѣлковыхъ съ верблюда, какъ заломили киргизы. Тѣ настаивали на своемъ, уступали понемногу и потомъ вдругъ, ни съ того, ни съ сего, возвращались къ прежнему требованію. Наконецъ сладились, и то потому только, что малороссъ обѣщалъ самъ поѣхать въ аулы и нажаловаться на нихъ бію, а-то-такъ и самому губернатору, какъ доѣдетъ до "большого города".
   Порѣшили по рублю за каждаго верблюда и принялись запрягать ихъ въ легенькій тарантасъ Ледоколова.
   -- Тутъ и одному везти нечего, а вы мнѣ шестырехъ напутываете; только повозку поломаете! убѣждалъ Бурченко.
   -- Тяжелая арба! лаконически отвѣчалъ коренастый, полуголый киргизъ и, какъ-бы въ доказательство своихъ словъ, однимъ плечомъ приподнималъ на полъ-аршина отъ земли задокъ экипажа со всѣми привязанными тамъ чемоданами.
   Долго возились, спорили, шумѣли, наконецъ тронулись. Верблюды оказались никогда походившими въ упряжкѣ и чуть не разнесли по кускамъ тарантасъ. Дѣлать было нечего -- пришлось ограничиться только двумя верблюдами и отпречь четырехъ; деньги, впрочемъ, получены были за всѣхъ, да еще впередъ, на томъ основаніи, что, какъ заявилъ одинъ изъ киргизовъ, ведшій переговоры, "вашему брату, русскому, нельзя вѣрить ни на вотъ столько", причемъ онъ показалъ на своемъ пальцѣ, на сколько именно нельзя вѣрить русскому.
   -- И обидѣться не смѣешь, ибо они резонъ имѣютъ, замѣтилъ Бурченко.
   Товарищи подошли къ фурѣ, пожелали дамамъ счастливаго пути и благополучнаго прибытія на мѣсто дѣйствія, раскланялись и сѣли въ тарантасъ. На каждаго изъ верблюдовъ сѣло по киргизу; конные тоже прихватили ихъ своими арканами. Верблюды пугливо озирались, ежились и вотъ-вотъ норовили шарахнуться въ разныя стороны.
   Тронулись.
   -- Съ этой минуты мы начинаемъ путешествовать по новому методу, произнесъ Бурченко,-- и, повѣрьте, въ накладѣ отъ этого не будемъ.
   -- Я отдаюсь въ полнѣйшее ваше распоряженіе и преклоняюсь передъ вашею опытностью, отвѣчалъ ему Ледоколовъ.
   -- Путевою, только путевою, поскромничалъ малороссъ.-- Однако, они подхватываютъ! Смотрите, если мы часа черезъ два не будемъ въ аулахъ.
   Было темно и тарантасъ прыгалъ по кочкамъ, скрипѣлъ и сильно покачивался. Ѣхали безъ дороги, цѣликомъ степью; кусты колючки и бурьяна шуршали и потрескивали, попадая подъ экипажныя колеса; упряжные верблюды вздыхали, пыхтѣли и подбрыкивали на-ходу, когда тарантасъ набѣгалъ на нихъ и свободно подвязанныя оглобли задѣвали по цыбатымъ ногамъ животныхъ. Раза два верблюды распрягались или-же обрывали постромки; тогда приходилось останавливаться; начиналась опять возня съ упрямыми животными; для того, чтобы запречь ихъ, надо было класть ихъ на землю и надвигать къ нимъ тарантасъ руками. При усилившейся темнотѣ эта операція занимала очень много времени. Раза два тарантасъ крякнулъ чрезвычайно подозрительно.
   -- Я боюсь, какъ-бы намъ не пришлось бросить нашъ тарантасъ за негодностью и продолжать путь на вьюкахъ, заявилъ свое опасеніе Ледоколовъ.
   -- Все случается... утѣшилъ его Бурченко.
   -- Что это: аулы?
   Впереди что-то чернѣло и слышались голоса.
   -- Аулы ваши, что-ли, вонъ виднѣются? переспросилъ у ближайшаго киргиза Бурченко.
   -- Какіе аулы?-- нѣтъ, то не аулы: аулы еще далеко, отвѣчалъ киргизъ, приглядываясь впередъ.
   -- Что-же это тамъ?
   -- Это?-- караванъ.
   -- Да развѣ здѣсь дорога?
   -- Нѣтъ дороги. Это изъ нашихъ ауловъ чиновниковъ выпроваживаютъ.
   -- Какихъ чиновниковъ?
   -- А развѣ мы знаемъ какихъ? Вы лучше знаете.
   -- Ничего не понимаю!..
   Караванъ приближался. Можно было разсмотрѣть, что это тоже были какіе-то экипажи, запряженные лошадьми и верблюдами; ихъ конвоировали человѣкъ двадцать конныхъ. Всадники были вооружены и на болѣе свѣтломъ фонѣ неба чернѣлись тонкія черточки киргизскихъ пикъ. Колокольчики бренчали подъ дугами тѣхъ тарантасовъ, которые были запряжены лошадьми; слышалась протяжная, монотонная киргизская пѣсня; слышался какой-то подвыпившій, хриплый тенорокъ, отхватывающій:
   
   "Ой, барыня, барыня,
   Сударыня-барыня!"
   
   -- Что такое за чиновники? сталъ приглядываться Ледоколовъ.
   -- Комиссія какая-нибудь спеціальная; теперь онѣ въ ходу, эти комиссіи-то, высказалъ свое предположеніе Бурченко.
   Поѣзды поровнялись.
   -- Стой! Что за люди? крикнулъ съ козелъ передняго тарантаса казакъ-оренбуржецъ.
   Должно быть, онъ сдѣлалъ этотъ окликъ по приказанію сидящаго въ экипажѣ, потому что передъ этимъ онъ нагибался съ козелъ назадъ и выслушивалъ почтительно чой-то полушепотъ.
   -- Эй, придержи своихъ верблюдовъ, тамыръ, остановилъ своего возницу Бурченко.-- Купцы по своимъ дѣламъ! крикнулъ онъ въ отвѣтъ на окликъ.
   -- Стой, стой! кричалъ казакъ.
   -- Стой, стой! Да остановитесь-же вы, дьяволы! послышались голоса изъ другихъ экипажей.
   -- Это еще что за нахальство! чуть не вскрикнулъ Ледоколовъ и поднялся на ноги.
   -- Успокойтесь, это не къ намъ относится, удержалъ его товарищъ: -- это они на своихъ возницъ кричатъ.
   -- Чего стой?-- гайда, гайда! Не надо "стой", гайда дальше! подскакалъ къ переднему тарантасу конный киргизъ.
   -- Я стрѣлять буду, каналья: стой, тебѣ говорятъ! высунулась изъ экипажа темная фигура въ шинели и въ фуражкѣ съ кокардою.
   -- Не можешь ты стрѣлять! Гайда, ступай впередъ!
   Казакъ на козлахъ вырывалъ возжи изъ рукъ киргиза-ямщика, тотъ не давалъ и нахлестывалъ лошадей. Лошади бились и рвались изъ упряжи. Изъ другихъ тарантасовъ повыскакали пассажиры и подбѣжали къ переднему экипажу. Подвыпившій теноръ дотянулъ до конца свою "Барыню". Два сильно шатающихся кителя подошли къ тарантасу Ледоколова.
   Оба поѣзда остановились.
   -- Ничего не понимаю... какъ-бы про себя шепталъ Ледоколовъ.
   -- Догадываюсь, догадываюсь... такъ-же точно бормоталъ Бурченко.
   -- Господа купцы, вы-это куда? произнесъ одинъ изъ шатающихся кителей.
   -- Въ аулы, отвѣчалъ малороссъ.
   -- На свою погибель?
   -- Какъ такъ?
   -- Назадъ, назадъ скорѣе, если вамъ жаль вашихъ головъ!
   -- Бунтъ... да какой!.. таинственно предупреждалъ другой китель, пытаясь стать на подножку экипажа, но никакъ не попадая ногою куда слѣдуетъ.
   -- Гдѣ, кто?
   -- Однако, это новость! удивился Ледоколовъ и, признаться, немного струсилъ.-- Вотъ штука!
   -- Господа, я долженъ васъ предупредить, вѣжливымъ, пріятнымъ, самымъ, впрочемъ, офиціальнымъ баритономъ заговорила изъ своего экипажа фуражка съ кокардою,-- вся степь въ возстаніи и вы не въ безопасности. Мой совѣтъ...
   -- Удирайте скорѣе, да и все тутъ! перебилъ одинъ изъ кителей.
   -- Знаете, пока это еще не разошлось... пока-что... подвернулся сбоку не-то мундиръ, не-то охотничій кафтанъ (въ потемкахъ нельзя было разобрать).
   -- Да гдѣ-же возстаніе? Мы положительно ничего не слышали! удивлялся Бурченко.-- Тамъ все такъ покойно...
   -- Я вамъ это сообщаю, я предупреждаю васъ, а впрочемъ, какъ угодно! обидѣлась немного фуражка.
   -- Поворачивайте оглобли и утекайте съ нами, шепталъ китель.
   -- Я не знаю, впрочемъ, съ какими цѣлями вы ѣдете... не безъ двусмысленности говорила фуражка.
   -- Послушайте, а можетъ, и въ самомъ дѣлѣ опасность серьезная? тихо говорилъ Ледоколовъ.
   -- Пустяки! Это повтореніе стараго. Я уже понялъ, въ чемъ дѣло.
   -- Мы арестованы, заявилъ одинъ изъ кителей.
   -- Да-съ, въ плѣну, пояснилъ неопредѣленный костюмъ.
   -- Куда-же это васъ везутъ -- въ Хиву, что-ли? улыбнулся Бурченко.
   -- А не знаемъ, право...
   -- Выведемъ на большой трактъ и пустимъ! объяснилъ, наконецъ, конный киргизъ ломанымъ русскимъ языкомъ.
   Онъ понималъ, о чемъ говорили между собою встрѣтившіеся, и все время переводилъ содержаніе разговора своимъ товарищамъ. Въ это-же время онъ допрашивалъ киргизовъ, везшихъ Ледоколова и Бурченко, и, повидимому, остался доволенъ результатами своего допроса.
   -- Странный плѣнъ! удивился Ледоколовъ.
   -- Ну, господа, счастливаго вамъ пути! Каждый ѣдетъ разною дорогою: вы -- въ плѣнъ, мы -- въ возставшія степи, раскланялся Бурченко.
   -- Ваша фамилія? строго и холодно полюбопытствовала фуражка.
   -- Бурченко,-- къ вашимъ услугамъ; а товарищъ мой...-- вы позволите назвать себя?
   -- Ледоколовъ, поспѣшилъ предупредить его товарищъ.
   -- Гм. понимаю... произнесла фуражка и откинулась внутрь экипажа.
   
   "Шла барыня по мосту,
   Полна шляпка хворосту..."
   
   опять началъ теноръ.
   -- А что, господа, не можете-ли вы подѣлиться табакомъ: у меня весь вышелъ, а въ степи, вы сами понимаете... попросилъ неопредѣленный костюмъ.
   -- Съ удовольствіемъ, произнесъ Ледоколовъ и вытащилъ ящикъ съ сигарами.
   
   "Ай, барыня на печи,
   Суетъ въ карманъ кирпичи
   
   -- Развеселые плѣнники!
   -- Эй, лучше-бы вернуться!
   -- Гайда, гайда! опять начались понуканія конвоирующихъ киргизовъ.
   -- Прощайте!
   -- Счастливой дороги!
   Поѣзди разъѣхались и долго еще слышались въ степи звонъ колокольчиковъ и крики: "гайда, гайда!" -- и сквозь все это прорѣзывались по временамъ забористые куплеты "Барыни".
   -- Все-таки, я рѣшительно не понимаю, въ чемъ дѣло, говорилъ Ледоколовъ, прислушиваясь къ этимъ удаляющимся звукамъ.
   -- Въ аулѣ все узнаемъ подробно.
   -- Но, послушайте, все это такъ странно... Ну, ежели и въ самомъ дѣлѣ?
   -- Старыя пѣсни!..
   -- Жаль, что вы не распросили хорошенько этихъ киргизовъ.
   -- Они вамъ то-же-бы сказали, что и я сейчасъ говорилъ: пріѣдете, молъ, въ аулы, все сами узнаете. А что, тамыръ, далеко еще до вашихъ ауловъ?
   -- Вонъ они!..
   Киргизъ, сидящій на козлахъ, протянулъ руку съ ногайкою и указалъ вдали, на самомъ горизонтѣ, красныя пятна костроваго зарева.
   -- Ха-ха-ха!.. вдругъ расхохотался Бурченко.
   -- Чего вы?
   -- А вспомнилъ я о нашихъ барыняхъ, что сидятъ теперь на станціи. Теперь онѣ нашли себѣ надежную охрану. Вѣдь вся эта комиссія поѣхала въ ту сторону.
   -- Вотъ банкетъ зададутъ, на трактѣ-то!
   -- "Гранъ плезиръ!" вспомнилъ Бурченко.-- Тише вы подъ горку-то!
   Тарантасъ перебирался черезъ некрутую степную балку. Темныя горбатыя массы паслись по сторонамъ. Неподалеку заржала лошадь... другая, третья... Доносились голоса... Тарантасъ поднялся на противуположный высокій берегъ балки.
   Громадные широко-раскинувшіеся аулы, освѣщенные сотнями костровъ, оживленные, шумные, открылись передъ глазами путешественниковъ. Густые столбы дыма, снизу красные, сверху освѣщенные только что поднявшейся луною, клубились надъ аулами. Пестрая толпа,-- преимущественно женщины въ высокихъ бѣлыхъ тюрбанахъ,-- стояла на дорогѣ и дожидалась прибытія тарантаса. Черные, закопченные, Пузатые, совершенно голые съ торчащими на бритыхъ головахъ косичками кричали, кувыркались и орали по обѣимъ сторонамъ экипажа.
   -- Гей! гей! весело кричали киргизы-конвой.
   Рѣзкій свистъ и отвѣтные крики: гей, гей! неслись имъ на встрѣчу.
   -- Ну, вотъ мы и въ центрѣ возставшихъ ауловъ! произнесъ Бурченко.
   Тарантасъ остановился.
   

XII.
Курьезный документъ.

   Не успѣли пріѣзжіе выйти изъ экипажа, какъ ихъ со всѣхъ сторонъ окружили любопытные, жадные до всякихъ новостей кочевники.
   -- Откуда Богъ принесъ?
   -- Что привезли?
   -- Чего вамъ у насъ надо?
   -- Проваливайте, откуда пріѣхали!
   -- Къ намъ идите, гости божьи будете.
   -- Намъ, дѣвкамъ, подарковъ наготовили много?
   -- Гдѣ-жъ товары ваши?
   Посыпались со всѣхъ сторонъ самые разнообразные вопросы и заявленія.
   -- Вотъ такъ атака! произнесъ Ледоколовъ, пятясь назадъ къ тарантасу.
   -- Да дайте-же дорогу, чего пристали... Ну, здорово, здорово. А ты щипаться, жирная эдакая! Ой! да ну васъ, черти!.. Пусти, что-ли!.. слышался голосъ Бурченко.-- Что, братъ, заревѣлъ!.. не лѣзь подъ ноги, босоногій!.. нагнулся онъ куда-то внизъ.-- Ну, дорогу-же, говорятъ вамъ...
   Нѣсколько женщинъ полѣзли въ тарантасъ и начали тамъ рыться. Бурченко замѣтилъ это обстоятельство.
   -- Эй, эй вы тамъ, не трогать! крикнулъ онъ любопытнымъ красавицамъ.-- Слышь ты, тамыръ, обратился онъ къ одному изъ киргизовъ, пріѣхавшихъ съ ними;-- посторожи, братъ; поблагодарю послѣ... Разгони ихъ, пока я къ бію схожу!..
   -- Ладно, согласился киргизъ и принялся разгонять женщинъ, пустивъ въ ходъ: брань, кулаки и даже неизбѣжную нагайку "камчу". Впрочемъ, все это дѣлалось безъ всякаго озлобленія съ той и другой стороны.
   Молодой джигитъ, весь въ красномъ, съ шашкою "клынчемъ", засунутою за поясомъ, протолкался къ нашимъ пріятелямъ.
   -- Аманъ ясенъ сызъ? (здоровы-ли вы?) привѣтствовалъ онъ пріѣзжихъ.
   -- Здравствуй, братъ, отнесся къ нему Бурченко.-- Выручи ты насъ, ради Аллаха, видишь, какъ пристали эти сороки... просто не даютъ ходу!..
   -- Бабы! презрительно пожалъ плечами красный джигитъ.-- Ну, идите за мною. Султанъ Забыкъ въ свою кибитку зоветъ васъ.
   -- Пойдемте къ султану Забыку, пригласилъ своего товарища Бурченко и они тронулись сквозь толпу, раздавшуюся при появленіи "краснаго" и еще человѣкъ трехъ вооруженныхъ джигитовъ.
   Мягкая, словцо кошачья лапка, нѣжная рука ласково тронула за плечо Ледоколова,-- тотъ обернулся. Красивая, смуглая, какъ дубленая кожа, дѣвушка прижимались къ нему и хотѣла что-то шепнуть ему на ухо...
   -- Ты мнѣ платокъ подари пестрый и нитку красныхъ шариковъ на голову. Подаришь?.. и она нѣжно смотрѣла на русскаго изъ подъ своего бѣлаго джавлука (головного убора).
   Ледоколовъ ничего не понялъ и недоумѣвалъ.
   -- Я къ тебѣ за это прійду постель твою оправить и спину чесать ночью. Подаришь?
   -- Послушайте, Бурченко... вотъ тутъ она говоритъ... я ничего не понимаю...
   -- Что такое?.. остановился малороссъ.
   Дѣвушка фыркнула и спряталась въ толпѣ.
   Сопровождаемые конвоемъ изъ четырехъ джигитовъ, путешественники выбрались наконецъ изъ толпы, прошли мимо кибитокъ, изъ подъ приподнятыхъ кошемъ которыхъ выглядывали мужскія и женскія лица, провожая русскихъ по совсѣмъ ласковыми взглядами, прошли между двумя обширными загонами для мелкаго скота; косматыя собаки злобно рычали и лаяли, глядя на непривычные костюмы; перебрались черезъ небольшой ручей по вязанкамъ камыша и хворосту и направились къ большой бѣлой кибиткѣ, стоявшей особнякомъ отъ прочихъ, около которой собралось довольно таки народу и на длинномъ шестѣ развѣвался трехугольный бѣлый значекъ, украшенный на верху конскимъ хвостомъ и увѣшанными суконными кромками. Это и была ставка Рахима-Берды, бія, и султана Забыка, его брата. За бѣлою кибиткою виднѣлись верхушки другихъ желомеекъ и кибитокъ, гдѣ помѣщались ихъ семейства. Неподалеку, нѣсколько женщинъ ставили еще одну желомейку и въ то время, когда однѣ изъ нихъ устанавливали телѣги и ребра крыши, другія разворачивали широко сшитые войлоки и прилаживали къ нимъ тесьму для обвязки всей желомейки снаружи.
   Луна поднялась уже высоко и ровнымъ, молочнымъ свѣтомъ заливала все волнующееся кочевье; свѣтъ костровъ оказался теперь излишнимъ; внутри-же кибитокъ ярко пылали очаги и багровые лучи высоко поднимались изъ решетчатыхъ тендюковъ (верхнихъ отверзтій, предназначенныхъ для выхода дыма).
   Послѣ размѣна привѣтствій и обычныхъ переговоровъ, Ледоколова и Бурченко ввели въ кибитку, на порогѣ которой встрѣтилъ ихъ высокій, плотный старикъ, съ просѣдью въ клинообразной бородѣ и съ лукавымъ, словно подсмѣивающимся взглядомъ темно-карихъ косыхъ глазъ... На старикѣ былъ надѣтъ въ накидку простой верблюжій халатъ, изъ подъ котораго виднѣлся разстегнутый воротъ шелковой лиловой рубахи и узорные концы шитаго пояса; на головѣ его плотно сидѣла крошечная парчевая тюбетейка съ острымъ верхомъ, вся зашитая блестками и ярко сверкавшая при каждомъ движеніи старика. Это былъ хозяинъ кибитки и бій здѣшнихъ ауловъ, Рахимъ-Берды, человѣкъ пользующійся уваженіемъ и довѣріемъ чуть по всей степи.
   За очагомъ, на почетномъ мѣстѣ сидѣлъ другой киргизъ помоложе, тоже въ золотой шапочкѣ, одѣтый довольно оригинально: поверхъ длиннаго халата изъ какой-то полосатой бухарской ткани накинутъ былъ темнозеленый казакинъ, выложенный по бортамъ галунами, и на плечахъ киргиза красовались русскіе кованные эполеты съ прапорщичьей, одиновой звѣздочкою.
   -- Мы гостямъ всегда рады: гость -- божій человѣкъ и посылается къ намъ всегда, какъ особенная милость аллаха... закончилъ свое привѣтствіе Рахимъ-Берды и посторонился, какъ-бы приглапіая вошедшихъ пройти за очагъ.
   -- Благословеніе всему дому вашему, семейству и всему скоту, отвѣтилъ Бурченко, протягивая хозяину руку.
   -- Если только въ головѣ у васъ нѣтъ черной мысли и на языкѣ вашемъ не кочуетъ обманъ... Миръ вамъ и счастливый конецъ вашему пути.
   -- Благодарю и за себя и за товарища своего, поклонился малороссъ.
   -- Милости просимъ; пожалуйста, садитесь! приподнялся и подвинулся влѣво обладатель золотыхъ эполетъ. Онъ произнесъ эту фразу по-русски и самодовольно улыбнулся, замѣтивъ изумленіе на лицѣ Ледоколова.
   Это былъ султанъ Забыкъ, имѣющій русскій чинъ прапорщика и бывавшій по дѣламъ службы въ Оренбургѣ, Уральскѣ и даже разъ какъ-то въ Нижнемъ-Новгородѣ. По случаю своего офиціальнаго значенія онъ и носилъ, поверхъ туземнаго костюма, форменный казакинъ съ эполетами.
   -- Садитесь съ нами, еще разъ повторилъ Забыкъ и поправилъ на шеѣ красную анненскую ленту съ подвѣшенной на ней медалью.
   Послѣдній жестъ онъ тоже сдѣлалъ съ разсчетомъ.
   Не успѣли всѣ усѣсться по мѣстамъ, какъ кругомъ послышались глухіе голоса, ропотъ; слышно было, какъ толпа вокругъ кибитки все прибывала и прибывала... Въ открытыхъ дверяхъ мелькали фигуры и поминутно заглядывали все разныя и разныя лица.
   -- Однако, въ этомъ шумѣ я не замѣчаю ничего утѣшительнаго, шепнулъ Ледоколовъ на ухо своему товарищу.-- Вы слышите1!
   -- Слышу, странно что-то... отвѣчалъ тотъ такъ-же тихо.-- не добре -- гудитъ громада... Чу -- косъ!..
   Шумъ усиливался.
   -- Ата, выйди къ нимъ... Они мнѣ не вѣрятъ!.. заглянулъ въ кибитку красный джигитъ.-- Тебя опять зовутъ.
   -- Безпокойные... проворчалъ старый Рахимъ-Берды, крехтя поднялся съ мѣста и вышелъ.
   На дворѣ затихло. Слышенъ былъ только ровный голосъ бія и по временамъ отдѣльные недовѣрчивые возгласы.
   Бурченко стремительно всталъ, перешагнулъ прямо черезъ очагъ, помимо всякаго этикета, и вышелъ изъ кибитки.
   -- Куда вы?
   -- Я понялъ,-- я это уйму сейчасъ... скороговоркою произнесъ онъ.
   -- Зачѣмъ тебѣ ходить? попытался было остановить его Забыкъ, но самъ поднялся съ мѣста. Его такъ и подмывало выскочить вслѣдъ за Рахимъ-Берды.
   Въ кибиткѣ остался одинъ только Ледоколовъ.
   -- Говорятъ вамъ, что мы совсѣмъ не такіе люди... Стали-бы мы иначе пріѣзжать сюда къ вамъ безъ казаковъ да съ голыми руками!.. слышенъ былъ голосъ Бурченко.-- А ну, не вѣрите, такъ сторожите, коли не скучно... Чего?.. Что такое?.. Ладно... завтра уѣдемъ, коли верблюдовъ дадите... Нѣтъ съ нами; товары караваномъ идутъ, мы особнякомъ...
   -- Я въ томъ порукою... Я!.. кричалъ Рахимъ-Берды.
   -- Все-бы вѣрнѣе было, еслибъ уѣхали... возвысился сильный молодой голосъ.
   Еще пошумѣли, еще нѣсколько разъ принимался говорить Бурченко; говорилъ Рахимъ-Берды. начальнически кричалъ Забыкъ... Толпа затихала мало по малу... Наконецъ затихла совсѣмъ. Слышно было, какъ народъ расходился по своимъ кибиткамъ и, словно послѣдніе перекаты грома пролетѣвшей бури, глухо рокоталъ удаляющійся говоръ.
   -- Вотъ такъ митингъ... весело произнесъ Бурченко, входя снова въ кибитку;-- горячія головы, чортъ ихъ дери.
   -- Еслибы еще немного. Я ихъ унялъ-бы! Я ихъ унялъ-бы! сжималъ кулакъ и грозилъ въ пространство султанъ Забыкъ.
   Онъ гордо поднималъ плечи съ эполетами и внушительно жестикулировалъ правою рукою.-- Вмѣстѣ съ чиномъ прапорщика онъ пріобрѣлъ и совершенно начальническую осанку, хоть-бы и нѣсколькими чинами выше, такъ впору.
   -- Ну, ужь ты молчалъ-бы; только дѣло чуть не испортилъ, презрительно взглянулъ на него Рахимъ-Берды и, улыбаясь во весь ротъ, добавилъ:-- ну, теперь, кажется, они повѣрили...
   -- Въ чемъ дѣло? разскажите мнѣ, Бога ради!.. обратился Ледоколовъ къ Бурченко.
   -- Да что, пустяки совсѣмъ. Они не хотѣли вѣрить, что мы не изъ той шайки, что дорогою встрѣтили. Хотѣли и насъ выпроваживать изъ аула. Ну, да теперь, никакъ, повѣрили.
   -- Повѣрили, согласился Рахимъ-Берды.-- Да, вотъ успокоивай народъ тутъ, какъ знаешь, продолжалъ онъ.-- Пріѣхали вчера утромъ рано, только солнце всходить начало... Ну, мы ихъ приняли; думали: гости хорошіе. Не знаю я, большіе или маленькіе они люди...
   -- Одинъ большой, а то маленькіе... Я знаю, вставилъ отъ себя Забыкъ, знакомый уже немного съ градаціей офиціальныхъ чиновъ.
   -- Ну, вотъ пріѣхали они, требуютъ себѣ отдѣльныхъ кибитокъ, барановъ, молока... Все это мы имъ дали. Потомъ велѣли народъ сбирать.
   -- Это интересно! пододвинулся поближе Бурченко.
   Онъ подстрочно переводилъ все своему товарищу. Султанъ тоже, на сколько могъ, до-нельзя коверкая русскій языкъ, помогалъ ему въ этомъ.
   -- Я было не хотѣлъ народъ сбирать; догадывался ужо, что ничего путнаго изъ этого не выйдетъ, да вѣдь нашихъ знаете? До всякихъ новостей какіе охотники! Ну, смотрю я, а уже весь аулъ на ногахъ; собрались сами. Тутъ и началось!.. А что-же намъ кумысу не даютъ? да пора бы и ужинать! обратился разскащикъ къ двумъ женщинамъ, еще молодымъ, очень полнымъ, заглянувшимъ было въ дверь кибитки.
   -- Что-же дальше-то?
   -- Да что, дальше говорили такія рѣчи, что и слушать нельзя было...
   -- Говорили, что кочевать довольно -- больше нельзя... кочевать-то, вмѣшался красный джигитѣ,-- что всѣ кибитки они казенною печатью къ степи припечатаютъ, а кто печать сорветъ, тому...
   -- Ну, ты не говори этого; я не слыхалъ ничего про печати, остановилъ его Рахимъ-Берды.
   -- Да онъ не здѣсь, а тамъ, около загоновъ говорилъ... наши всѣслышали.
   -- Говорили, что пахать землю будутъ всѣ киргизы съ будущаго года, это точно, ну вотъ, что судъ у насъ и начальство будетъ совсѣмъ другое. Онъ пояснялъ мнѣ, какое именно, да я, признаться, не понялъ... Вѣдь вотъ и не дуракъ родился; прислушивался, прислушивался,-- ничего не понялъ. Двое пошли кибитки считать, а сами уже ничего не видятъ; на ногахъ шатаются и все бумагу изъ рукъ роняютъ. Такъ ничего и не сосчитали.
   -- Сколько дѣвокъ въ аулѣ, принялись считать; наши джигиты вступились; насилу розняли, опять вмѣшался красный джигитъ.
   -- Ну, я потихоньку собралъ стариковъ на совѣтъ: обдумать надо было, что дѣлать. Поговорили мы и порѣшили -- выпроводить ихъ изъ аула откуда пріѣхали... А тутъ еще гроза поднялась: джигиты переполошились... какъ ихъ унять? Вѣдь вотъ ты самъ видѣлъ только что; опять было гудѣть начали. Долголи бѣду новую на степь накликать!.. Что мы передъ вами? Все равно, что вошь передъ верблюдомъ... Пришелъ я къ ихъ старшему и говорю ему, что я ему по душѣ совѣтую сейчасъ уѣхать и всѣхъ, что привезъ, опять съ собою забирать. Тотъ на меня какъ крикнетъ: "А, ты бунтовать!.." и... эхъ, не хорошо... совсѣмъ не хорошо!..
   -- Ударилъ Рахимъ-Берды, кулакомъ по лицу ударилъ, съ таинственнымъ ужасомъ, понизивъ голосъ, произнесъ Забыкъ.
   -- Ловко! крякнулъ Бурченко.
   -- Ну, я и распорядился... Посадили ихъ силой въ ихъ повозки, джигитовъ снарядили въ конвой и отправили... Вы ихъ, я думаю, встрѣтили дорогою?
   -- Встрѣтили... Что-же, неужели безъ драки обошлось? Вѣдь ихъ много было, опять казаки съ ними были! удивился Бурченко.
   -- Нѣтъ, Аллахъ не допустилъ... они сильно оробѣли, когда къ нимъ подступили паши.
   -- Одинъ такъ все плакалъ, просилъ, чтобы его въ Хиву не везли только, засмѣялся Забыкъ.
   -- Я говорилъ ихнему старшому, что если имъ что нужно отъ васъ, чтобы сами не ѣздили, а за мною прислали, или за кѣмъ нибудь изъ старшихъ. Мы уже знаемъ, какъ говорить съ своими. А то долго-ли до бѣды!.. Ну, да теперь они больше не пріѣдутъ! самодовольно вздохнулъ старикъ.
   -- Пріѣдутъ! пророчески произнесъ Бурченко.
   -- Не пріѣдутъ!.. у меня бумага такая есть, что не пріѣдутъ...
   -- Какая такая бумага?
   -- А вотъ я тебѣ ее покажу.
   Рахимъ-Берды отперъ сундучокъ, стоящій у его постели, вынулъ оттуда кошель изъ красной кожи и началъ его разворачивать. Онъ дѣлалъ это медленно, обдуманно, тщательно раскладывая лопасти кошеля у себя на колѣняхъ.
   -- Вотъ она -- эта бумага. Смотри!
   Онъ показалъ восьмушку сѣрой бумаги, тщательно исписанную узорными татарскими письменами.
   -- На, читай!.. протянулъ онъ бумагу малороссу.
   -- Читай самъ, я по вашему не умѣю, отвѣчалъ тотъ.-- Читай громко, а я ужь пойму все!
   -- Ну, хорошо, слушай:
   "Мы, имена которыхъ стоятъ внизу, обѣщаемъ и клянемся вашими головами, душами и самимъ Богомъ, что впередъ въ аулы "Будугай Сабулъ-Урунаръ" пріѣзжать не будемъ и никакихъ неразумныхъ словъ тамъ говорить тоже не будемъ, ибо отъ неразумныхъ словъ и неразумныя дѣла дѣлаются. Если-же мы слова своего не сдержимъ, то да низойдетъ проклятіе Аллаха на наши лживыя головы... "
   За этою курьезною подпискою слѣдовали подписи уже по-русски. Не трудно было догадаться, что всѣ фамиліи были вымышленныя. Внизу-же красовалась большая форменная печать, оттиснутая черною копотью. Печать эта была приложена по настоянію Рахима-Берды, и уклониться отъ этого, вѣроятно, не было никакой возможности.
   -- Вотъ такъ документъ! развелъ руками Бурченко и расхохотался... да какъ! на всю кибитку... и даже за ея предѣлы, потому что вслѣдъ за этимъ неудержимымъ взрывомъ самаго веселаго хохота, за кошмами послышалась возня и въ той ширекой щели, гдѣ соединяется крыша со стѣнками, замелькали десятки блестящихъ глазъ и послышались отдѣльные вспрыски такого-же веселаго, добродушнаго смѣха.
   Подали ужинать. Цѣлый баранъ, зажаренный въ котлѣ, былъ поставленъ на треногѣ передъ гостями. Султанъ-Забыкъ взялъ ножъ, обтеръ его объ голенище своего сапога и очень ловко отдѣлилъ голову животнаго. Это считается самымъ почетнымъ кускомъ и предлагается только гостю. Затѣмъ, согласно степному этикету, баранъ поступаетъ въ полное распоряженіе гостя, который уже самъ отъ себя распредѣляетъ блюдо между присутствующими. Бурченко, положивъ себѣ и Ледоколову мяса въ отдѣльную миску изъ желтой глины, попросилъ хозяина избавить его отъ обязанности, налагаемой на него этикетомъ, и распорядиться ужиномъ самому. Такъ и сдѣлали.
   -- Какой-же товаръ вы везете? спросилъ хозяинъ своихъ гостей.
   -- А всякій, больше красный... Онъ другими дорогами идетъ, въ караванѣ.
   -- Гм!.. Что-же, хорошо торговля идетъ?
   -- Ничего... торговать можно.
   -- Плохо! неожиданно обрѣзалъ Рахимъ-Берды.
   -- Какъ такъ! совсѣмъ уже удивился Бурченко.
   -- А такъ. Это мы лучше вашего знаемъ. Вотъ ты смотри: десять лѣтъ тому назадъ, когда вы еще за Ахъ-Мечеть {Нынѣшній фортъ Перовскій.} не переходили, у насъ въ кочевьяхъ, въ трехъ родахъ -- четыре тысячи верблюдовъ считалось и никогда ихъ при аулахъ не было. Еще за годъ всѣхъ нанимали подъ караваны. Пріѣзжали караванъ-баши, задатки давали, и все лѣто ты-бы не увидѣлъ около ауловъ ни одного верблюда, кромѣ матокъ, да тѣхъ, что для своего обихода нужны: всѣ въ разгонъ уходили и денегъ у насъ было много. Одинъ только нашъ родъ за пятнадцать тысячъ рублей въ лѣто выручалъ за наемъ верблюдовъ. Не хватало верблюдовъ здѣсь, къ Каратовскимъ горамъ,-- вонъ, вишь, куда,-- ѣздили нанимать. Ну, а теперь не то.
   -- Что-же, меньше требуется?
   -- А вотъ завтра увидишь... На степи сколько ихъ даромъ пасется,-- лишніе остались. А держимъ мы ихъ теперь меньше, чѣмъ держали прежде. Опять вотъ весною моръ на нихъ былъ; у одного меня тридцать-двѣ головы пало. А все остались не нанятые... Сколько, бишь, у насъ на нынѣшнее лѣто подъ русскіе товары ушло? обратился Рахимъ-Берды къ султану Забыку...
   -- Немного. Сотъ пять ушло; больше не ушло.
   -- Ну вотъ оно и есть. А ужь коли вы мало своихъ товаровъ къ Бухарѣ везете, такъ и къ вамъ повезутъ ихъ не много... это вѣрно... что за торговля противъ прежняго! Кумысу, чарагымъ {Ласкательное слово, относится только къ женщинамъ.}, изъ старыхъ турсуковъ налей, обратился онъ къ прислуживающей женщинѣ.
   -- Да отчего-же это? какъ по-вашему?..
   -- По-нашему?.. Гм!.. отчего?.. конечно, все отъ воли Аллаха. Безъ его воли ничего не бываетъ: ни худого, ни хорошаго. Все отъ Аллаха.
   Говоря это, Рахимъ-Берды такъ плутовски улыбался, что называется: себѣ на умѣ, и эти умные, смѣющіеся глаза ясно говорили: "да, какже, отъ Аллаха! есть когда Аллаху въ такія дрязги вмѣшиваться. Знаемъ мы -- отчего, и ты самъ догадайся, коли знать тоже хочешь."
   -- Ну, коли хотите спать, я вамъ велѣлъ постели постлать въ особой кибиткѣ. Васъ джигитъ проводитъ, произнесъ Рахимъ-берды.
   -- Тонкій намекъ! замѣтилъ Бурченко.-- Пойдемте, обратился онъ къ своему компаньону.
   -- Да пошлетъ вамъ пророкъ самыхъ сладкихъ сновъ, напутствовалъ ихъ хозяинъ.-- Достакъ, проводи купцовъ! кивнулъ онъ красному джигиту.
   Пріятели поднялись, простились съ гостепріимными старшинами и вышли. Они тотчасъ-же замѣтили около одной изъ кибитокъ свой экипажъ, охраняемый сидящимъ на козлахъ джигитомъ; около этой кибитки толпилось нѣсколько женщинъ, хихикающихъ и подталкивающихъ другъ друга при приближеніи русскихъ купцовъ.
   -- Это онѣ кибитку для васъ ставили; теперь подарка ждутъ, объяснилъ имъ джигитъ Достакъ, заигрывая на ходу съ степными красавицами.
   -- Тутъ одинъ очень странный обычай есть, предупредилъ Бурченко Ледоколова.-- Вы, пожалуйста, не озадачьтесь очень и будьте вѣжливымъ кавалеромъ.
   -- Въ чемъ дѣло?.. въ чемъ?
   -- А вотъ увидите.
   Гости прошли въ дверь кибитки и начали осматриваться. Луна стояла прямо надъ головами и, сквозь верхнее отверстіе, ярко освѣщала всю внутренность переноснаго жилища. На войлокѣ, застилавшемъ все пространство, обнесенное телѣгами, положены были одно на другое нѣсколько ватныхъ одѣялъ и двѣ цилиндрическія полосатыя подушки. Больше ничего въ кибиткѣ не было.
   -- Хорошо, что они на новомъ мѣстѣ кибитку поставили, по крайней мѣрѣ, блохъ меньше будетъ, замѣтилъ малороссъ.-- Ну-съ, раздѣваемся и ложимся спать.
   И онъ началъ немедленно приводить въ исполненіе свое предложеніе.
   -- А пріятно, послѣ всѣхъ этихъ тревогъ, вытянуться эдакъ во всю длину, зѣвнулъ Ледоколовъ.-- Не то, что скорчившись въ тарантасѣ.
   -- Весьма пріятно; да вы скиньте сапоги-то.
   Въ кибитку, словно тѣни, неслышно прошмыгнули двѣ женщины и, крадучись, какъ кошки, подошли къ постелямъ. Въ одной изъ нихъ Ледоколовъ узналъ ту самую, что просила у него подарка, когда тотъ только что вылѣзъ изъ экипажа.
   -- Что это онѣ?
   Ледоколовъ вскочилъ и удивленно смотрѣлъ на своего товарища. Тотъ хохоталъ, глядя на его изумленную фигуру.
   -- Ничего, успокойтесь и ложитесь, а эти красавицы будутъ чесать вамъ спину и пятки. Это самая утонченная любезность относительно гостя. Да чего-же тутъ удивляться? Вѣдь Коробочка предлагала-же Чичикову послать ему дѣвку почесать пятки.
   -- Ну, ложись, тамыръ, ложись! нѣжно ласкалась къ Ледоколову смуглянка.
   -- Эхъ, хорошо, право! Это, знаете, дѣйствуетъ довольно успокоительно, лѣниво говорилъ Бурченко.-- Выше немного... вотъ такъ!.. пониже теперь,-- славно!
   -- Хи-хи... подсмѣивалась киргизка,-- а что подаришь?
   -- А вотъ увидишь.
   Онъ зѣвнулъ во весь ротъ такъ, что чуть челюсти не вывихнулъ и сталъ засыпать.
   Ледоколовъ тоже рѣшилъ "въ чужой монастырь съ своимъ уставомъ не соваться".
   На другой день Бурченко, съ помощью султана Забыка, нанялъ верблюдовъ вплоть до Сыръ-дарьинскихъ фортовъ, и путешественники оставили "взбунтовавшіеся" аулы. Рахимъ-Берды оказалъ своимъ случайнымъ гостямъ послѣднюю вѣжливость: онъ проводилъ ихъ верхомъ съ своими джигитами верстъ за десять отъ кочевья и дорогою, показывая направо и налѣво, все говорилъ: "Вонъ еще пасутся наши верблюды; а вонъ еще, видите, вонъ тамъ, за этою лощиною? Это все остались свободные, понанятые..."
   У кургана, вершина котораго занята была старою могилою какого-то давно скончавшагося степного батыря, хозяинъ и гости разстались, и каждый поѣхалъ своею дорогою: одинъ назадъ, къ себѣ въ аулы, другіе прямо въ степь, всю изжелта сѣрую, знойную, съ безконечнымъ горизонтомъ, вѣчно дрожащимъ однообразно-тояо тоннымъ миражемъ.
   

ГЛАВА XIII.
Образцы самаго точнаго перевода съ киргизскаго языка на русскій.

   Печальная, пустынная страна. Кругомъ, куда только ни достигаетъ глазъ утомленнаго путешественника, все одни пески -- пески. То словно окаменѣвшія въ минуту бури морскія волны, то словно покойныя, гладкія поверхности озеръ, обрамленныя плоскими, низменными берегами; однообразно желтые, накаленные такъ, что едва выдерживаетъ привычная, босая нога полудикаго киргиза и трескается пересохшій рогъ конскаго копыта,-- почти лишенные всякой растительности, мертвые пески...
   Кое-гдѣ, сквозь песчаную кору, пробивается что-то буроватое, сухое, выгорѣвшее: это жалкіе остатки жалкой степной флоры. Тамъ и сямъ шмыгаютъ, бороздя сыпучую почву, такія-же, безцвѣтно-желтоватыя, головастыя ящерицы и только быстрое движеніе да легкій шелестъ выдаютъ ихъ присутствіе...
   И воздухъ неподвижный, мглистый, пышащій разслабляющимъ жаромъ, словно замеръ надъ мертвою мѣстностью, и не видно въ немъ ни одного облачка, ни одной летящей птицы,-- словно все живое бѣжитъ отсюда и далеко обходитъ и облетаетъ это проклятое мѣсто, пробираясь въ другія, болѣе счастливыя страны.
   Только человѣкъ проложилъ себѣ путь черезъ эту пустыню и тянется узкою полосою почтовая дорога, взбираясь на наносные барханы, спускаясь въ ложбины, огибая сыпучіе откосы...
   Вершины двухъ закопчепыхъ, темно-бурыхъ кибитокъ виднѣлись изъ-за гряды песка, пересѣкающей наискось дорогу. Песокъ здѣсь былъ сильно утоптанъ, на немъ виднѣлись слѣды колесъ, конскій и верблюжій пометъ, кучки золы, остатки костровъ, на которыхъ прохожіе варили себѣ чай, разсохшаяся ступица телѣжнаго колеса, оглоданныя кости и многое тому подобное, свидѣтельствующее о томъ, что здѣсь иногда собирается довольно многочисленное общество.
   Въ одной изъ кибитокъ жили четыре казака уральца, другая предназначалась для проѣзжающихъ -- это была почтовая станція, одна изъ тѣхъ, о которыхъ съ таинственнымъ ужасомъ говорятъ, еще въ Самарѣ и Оренбургѣ, ѣдущіе въ степь семейные и не семейные переселенцы...
   Одинъ изъ казаковъ, въ одной рубахѣ, сидѣлъ у входа въ желомейку и чинилъ сѣдельный потникъ, другой варилъ что-то въ котлѣ, мѣшая щепкою, двое остальныхъ спали въ желомейкѣ, разметавшись крестообразно подъ вліяніемъ удушливаго жара. Лошади, осѣдланныя и стреноженныя, бродили около, подбирая своими губами какія-то былинки и обнюхивая остатки костровъ; и прислушивались онѣ по временамъ,-- что за непривычный гулъ и говоръ несется оттуда, вонъ изъ-за тѣхъ бархановъ, гдѣ, въ глубокой ложбинѣ, вырыты два степныхъ колодца, къ которымъ ихъ водятъ поить и откуда на ихъ спинахъ привозятся тяжелые турсуки съ солоноватою водою на разную хозяйскую потребу.
   А тамъ, вотъ уже четвертый день, собралось большое и шумное общество и расположилось лагеремъ по дну ложбины, окруживъ кольцомъ сіяющія отверстія колодцевъ.
   Слухъ прошелъ по степи, и отъ начальника, что живетъ въ Каналѣ, тоже пришли вѣсти, и взбудоражились аулы, ближніе и дальніе, выслушавъ присланныхъ изъ уѣзда гонцовъ.
   Какое-то очень важное лицо должно было проѣзжать черезъ Кара-Кумы; и вотъ представители ауловъ и разныхъ кочевьевъ, кто за сто, кто за полтораста верстъ, а кто и далѣе, собрались къ почтовой станціи заявить проѣзжему свое сочувствіе и благодарить за разныя льготы и милости.
   Въ рогатыхъ, войлочныхъ шапкахъ, въ мѣховыхъ малахаяхъ угрюмо сидѣли они на пескѣ, подостлавъ подъ себя конскія попоны и верблюжьи халаты. Отощалые кони ихъ стояли на приколахъ и дремали; штукъ десять верблюдовъ бродили межъ барханами, неподалеку дымился полупотухшій костеръ изъ высохшаго помета, надъ костромъ прилаженъ былъ плоскій котелъ и шевелилась въ немъ, закипая, какая-то бѣловатая масса. Кальянъ дымился кое-гдѣ и слышалось его хрипѣніе; на темноватомъ фонѣ сырого песка сверкали мѣдные кунганы-чайники и одиноко стояли два оловянныя блюда и круглый мѣдный подносъ съ черствыми, совершенно высохшими лепешками и нѣсколькими пригоршнями заплесневѣлаго изюму и кусками наколотаго сахара,-- это были приношенія высокому проѣзжему,-- мѣстная хлѣбъ-соль, которую должны были поднести старѣйшіе изъ представителей: сѣдобородый Измаилъ-бай, высокій, тощій, высохшій, словно мумія, и такой-же черный Ибрагимъ-мулла, дюжій Гайкула, съ лицомъ, изборожденнымъ злою оспою, и ученый Ахматъ, знающій не только, что десять стиховъ корана, но даже умѣющій подписать свое имя цѣликомъ, тамъ, гдѣ его товарищамъ приходится по неграмотности прикладывать. только свои сердцеобразныя, родовыя печати. Этому самому Ахмату поручено было и говорить съ начальникомъ и давать ему отвѣты за себя и всѣхъ остальныхъ представителей.
   Ботъ уже четвертый день сидятъ здѣсь кочевые депутаты, скука ихъ одолѣла страшная, тоска... голодъ начинаетъ ворочаться въ ихъ выносливыхъ желудкахъ: провизія на исходѣ; изъ четырехъ барановъ, приведенныхъ для подарка проѣзжему, только два остались: одинъ здохъ, должно быть, гадина какая укусила, а другого вчера зарѣзали... Никакъ не ожидали киргизы, что имъ прійдется ждать такъ долго... и въ крайности уже покусились на жизнь пешкешнаго (обреченнаго въ даръ) животнаго.
   Угрюмо, тоскливо глядѣли загорѣлыя, типичныя лица. То поглядывали они на вершину бархана, гдѣ неподвижнымъ силуэтомъ рисовался сторожевой киргизъ, то прислушивались они, затаивъ дыханіе, не звенитъ-ли гдѣ далекій колокольчикъ, не слышится-ли стукъ экипажныхъ колесъ по твердой, улежавшейся степной дорогѣ.
   Покойно сидитъ, даже дремлетъ сторожъ: видно, ничего онъ не видитъ, кромѣ песка да знойнаго неба; ничего не слышитъ привычное ухо, кромѣ фырканья лошадей да чахоточнаго чиханія овецъ, косматыми комками свернувшихся около блюдъ съ хлѣбомъ-солью.
   И снова погружались въ нѣмое, созерцательное состояніе угрюмые киргизы, пока какой-нибудь подозрительный звукъ не выводилъ ихъ изъ этой томительной неподвижности.
   -- Пыль поднялась на дорогѣ. Русская арба ѣдетъ! крикнулъ сторожевой и разомъ всполошился весь лагерь.
   -- А, ну, слава Аллаху; дождались-таки, вздохнулъ Измаилъ-бай.
   -- Пророкъ еще не совсѣмъ прогнѣвался на насъ, произнесъ грамотѣй Ахматъ.
   -- Ге -- аттанаузенсигейнъ! выругался не безъ удовольствія корявый Гайкула, надѣвая, поверхъ своего верблюжьяго, красный суконный халатъ, обложенный по бортамъ позументомъ.
   Всѣ остальные тоже поспѣшили надѣть цвѣтные халаты.
   -- Стой, слушайте, что я говорить буду, слушайте! кричалъ, размахивая руками, грамотѣй Ахматъ.-- Сперва всѣ кругомъ становитесь, вотъ такъ: ты, мулла, здѣсь, ты, Байтакъ, сюда... Назаръ-бай правѣе, вы всѣ сзади. А ты, Измаилъ-бай, ты старше всѣхъ, впереди съ блюдомъ; я около тебя, Ибрагимъ-мулла слѣва... ну такъ, хорошо...
   Ахматъ окинулъ глазомъ всю картину и, повидимому, остался совершенно доволенъ.
   -- Какъ только начну я, продолжалъ онъ,-- а начну я такъ: "Высокопоставленный, многомудрый, извергающій разумъ и благочестіе... " Вы сейчасъ большой "хопъ" (поклонъ) и головы внизъ, такъ и держите...
   -- Барановъ кто держать будетъ? спросилъ кто-то изъ молодыхъ киргизъ.
   -- Барановъ сюда; барановъ впередъ тащи, чтобы сразу видно было,-- сюда тащи...
   -- Господи! пронеси грозу и пошли намъ всякія милости... Пророкъ великій, напусти мягкодушіе въ сердце большого начальника.
   -- Прежній былъ сердитъ, а про этого бѣда что говорили въ городѣ, тихо шепталъ кто-то сзади.
   -- Аллахъ не безъ милости...
   -- Никто, какъ онъ.
   -- Такъ всѣ и пойдемъ на станцію. И какъ только тюра полѣзетъ изъ арбы...
   -- Сюда идутъ! крикнулъ испуганный, тревожный голосъ...
   Холодный потъ выступилъ подъ теплыми халатами представителей. Сѣдобородый Измаилъ-бай чуть было блюдо изъ рукъ не выпустилъ и съ недоумѣніемъ смотрѣлъ на заправлявшаго встрѣчею Ахмата, а тотъ, совсѣмъ растерявшись, глядѣлъ впередъ, въ ту сторону, гдѣ чернѣли верхушки станціонныхъ желомеекъ.
   Ахматъ думалъ въ эту минуту: "что-же это такое? Гдѣ-же это слыхано, чтобы самъ начальникъ, самъ великом...."
   Два наносные бархана сошлись почти вмѣстѣ, образовавъ между собою узкую, извилистую лощину, по дну которой шла дорожка, соединяющая станцію съ колодцами. По этой дорогѣ шли двѣ фигуры: обѣ въ простыхъ парусинныхъ пальто, въ бѣлыхъ фуражкахъ, въ высокихъ охотничьихъ сапогахъ и съ дорожными сумочками черезъ плечо.
   -- Великій, многомилостивый, извергающій раз...
   Бурченко фыркнулъ, Ледоколовъ долго крѣпился и, наконецъ, разразился неудержимымъ смѣхомъ.
   Представители смутились и начали переглядываться. Подозрительные киргизы догадались, что дѣло не совсѣмъ ладно и инстинктивно почувствовали, что промахнулись.
   А дѣло вышло очень просто. Тарантасъ Ледоколова принятъ былъ сторожемъ за экипажъ ожидаемаго лица.
   -- А что, лошадей не дадутъ намъ? спросилъ Бурченко казака, чинившаго потникъ.
   Тотъ поглядѣлъ на спрашивающаго; видитъ: не военный, церемониться нечего.
   -- Извѣстно, не дадутъ, да и взять-то не откуда.
   -- Что-же такъ?
   -- Не велѣно,-- генерала ждутъ.
   -- Вотъ какъ! что-жъ долго ждать будутъ?
   -- Неизвѣстно. Вонъ тамъ, у колодцевъ, давно уже ждутъ, четыре дня пятый; можетъ, еще прождутъ недѣлю.
   -- Это долго.
   -- Ничего не подѣлаешь. Приказаніе такое есть, чтобы пока генералъ не проѣдетъ...
   -- Я предупреждалъ васъ, обратился Бурченко къ своему путевому товарищу.-- Надо было все по ауламъ ѣхать: долго, за то вѣрнѣе. Ну да это для кого другого, для насъ дѣло поправимое... Кто-же это ждетъ тамъ у колодцевъ?
   -- Епутаты.
   -- Какіе депутаты?
   -- Отъ орды, со всякаго кочевья старшины собраны... велѣно имъ ждать и хлѣбъ-соль поднести. Вотъ они, сердечные, теперь и маются.
   -- Знакомые порядки... Вы видали когда степныхъ депутатовъ?
   -- Нѣтъ, не случалось, отвѣчалъ Ледоколовъ.
   -- Пойдемъ смотрѣть... это очень интересно. Я постараюсь устроить дѣло такъ, что эти депутаты помогутъ намъ въ дальнѣйшемъ нашемъ движеніи.
   Спутники вылѣзли изъ тарантаса, отряхнулись, попросили казака тѣмъ временемъ вскипятить чайникъ, за что уралецъ принялся съ видимымъ удовольствіемъ: онъ сообразилъ что тугъ представится возможность и ему напиться чаю, да, можетъ быть, еще и чего другого,-- и пошли по дорогѣ къ колодцамъ.
   -- Однако, ихъ не мало, удивился Ледоколовъ, замѣтивъ еще издали волнующуюся толпу.
   -- Знакомые порядки.-- Вотъ посмотрите, сегодня или завтра переводчикъ съ казаками пріѣдетъ... Ахъ, шуты, они насъ за генерала приняли. Вотъ комедія.
   -- Не можетъ быть!
   -- Чего, не можетъ быть: выстроились въ порядокъ.
   Въ эту минуту грамотей Ахматъ началъ свою привѣтственную рѣчь.
   -- Будьте здоровы; да пошлетъ вамъ Аллахъ всякихъ благъ, произнесъ Бурченко оратору.
   -- Будь здоровъ и ты... сказалъ тотъ.
   Киргизы окружили пріѣзжихъ.
   -- Ты кто-же такой?-- ты вѣдь не большой тюра? спрашивалъ Измаилъ-бай.-- Ты передовой отъ него, что-ли?
   -- Нѣтъ, мы такъ, сами по себѣ,-- кто мы такіе, спрашиваютъ, замѣтилъ Бурченко товарищу.
   -- Понимаю.
   -- Мы простые люди, маленькіе, ѣдемъ по своему дѣлу...
   -- Савдагуръ? (купцы?)
   -- Купцы...
   -- А мы васъ за того приняли. Что-же, онъ скоро пріѣдетъ? Вы изъ той стороны?
   -- Нѣтъ, мы изъ степи, да, впрочемъ, слышали, что скоро, дня черезъ два.
   -- Вой-вой! что-же мы ѣсть будемъ? вскрикнулъ Ибрагимъ.
   -- Осторожнѣй, шепнулъ ему на ухо Ахматъ,-- кто ихъ знаетъ, что это за люди; можетъ...
   Онъ шепнулъ ему что-то такое, отчего Ибрагимъ вдругъ замолчалъ и сталъ прятаться въ толпѣ.
   -- Это ты напрасно его пугаешь, замѣтилъ движеніе Ахмата Бурченко,-- мы не лазутчики, а люди хорошіе, вотъ спроси, Батуйка съ нами пріѣхалъ, онъ знаетъ.
   Грязный, лоснящійся отъ сала молодой киргизъ подошелъ къ толпѣ, едва передвигая ногами въ спущенныхъ шароварахъ.
   -- Да кто васъ тутъ разберетъ?.. недовѣрчиво произнесъ Ахматъ.-- А вѣдь намъ уже не разъ доставалось; мы тоже народъ травленый.
   -- Осторожность не мѣшаетъ. Что-жъ, долго вы тутъ ждете-то эдакъ, всѣмъ обществомъ? Да что-же мы стоимъ,-- мы сядемъ.
   Онъ сѣлъ на песокъ, Ледоколовъ тоже, киргизъ Батуйка легъ на брюхо, у самаго колодца, гдѣ песокъ былъ сыроватѣй и прохладнѣе; подумали, помялись киргизы и тоже усѣлись въ кружокъ.
   -- Долго ждемъ, лаконически отвѣтилъ корявый Гайкула.
   -- Такъ, а скучно, надоѣло, думаю?..
   -- Нѣтъ, такая великая особа, ждать нужно...
   -- Да полно грязь глодать (лгать). Вотъ намъ самимъ ждать приходится -- бѣда!..
   -- А намъ не бѣда? проговорился Ибрагимъ-бай.
   -- Смерть, подхватилъ кто-то сзади всѣхъ.
   -- Ну, вотъ такъ-то.
   -- Эхъ, воодушевился разомъ Ибрагимъ-бай.-- Вотъ я изъ своего аула пять дней ѣхалъ, да здѣсь пятый сижу, да, можетъ, ждать сколько буду, да назадъ пять дней, а дома, безъ хозяина, что будутъ жены дѣлать съ одними работниками... Лошади мои отощали; развѣ на этомъ кормѣ можетъ прожить скотина,-- Ибрагимъ указалъ на барханы;-- а съ собою взять много нельзя было, то есть оно можно, да развѣ мы знали, что насъ затѣмъ требуютъ, чтобы мы здѣсь на пескѣ даромъ сидѣли.
   -- Конечно.
   -- А вотъ я выѣхалъ, слухъ такой пошелъ, перебилъ Измаилъ-бай,-- на "Барсуки" пришли барантами хивинскіе. Мой аулъ въ той сторонѣ; я ничего теперь не знаю, что тамъ дѣлается? можетъ, что такое, что... Эхъ, какъ подумаю...
   Слезы зазвучали въ дрогнувшемъ голосѣ старика.
   -- У меня перекочевка началась, говорилъ Гайкула,-- а тутъ сюда вытребовали,-- просто бѣда. Да и безъ бабъ скучно...
   Одинъ только осторожный Ахматъ не высказывалъ никакихъ жалобъ и все еще подозрительно смотрѣлъ на русскихъ, особенно на Ледоколова, лицо котораго почему-то казалось ему болѣе офиціальнымъ.
   -- А вотъ вы возьмите да и пожалуйтесь начальнику, когда тотъ пріѣдетъ...
   -- Что ты!.. Мы тоже свои головы бережемъ, этотъ проѣдетъ въ Ташкентъ, а нашъ съ нами останется. Мы вотъ тутъ сидимъ, у себя по ауламъ, а головы наши тамъ.
   -- Какъ знаете, а мой совѣтъ: пожалуйтесь, все, что знаете дурного, все и разскажите...
   -- Не поможетъ; только себѣ бѣду наживемъ.
   -- Слушайте вы. Я вотъ вамъ говорить буду... Можетъ-ли быть такая сторона, чтобы только одни хорошіе люди жили? Вездѣ бываютъ и худые и хорошіе, и пожалуй, что худыхъ больше. Вы вотъ жалуетесь, что васъ жмутъ, а самому большому начальнику сказать боитесь. Откуда-же онъ узнаетъ? А вы все разскажите; этотъ, что ѣдетъ,-- я знаю его,-- человѣкъ добрый и вамъ худа не желаетъ; онъ васъ выслушаетъ, дѣло разберетъ, и тотъ кто правъ -- правымъ и останется, а виноватаго, можетъ, по шапкѣ погонятъ. Это вѣрно.
   -- Да, вѣрно; вѣрно-то оно вѣрно, да страшно.
   -- Да по мнѣ какъ хотите; я говорю для вашей пользы. А только случая вамъ упускать не слѣдуетъ; другого такого не скоро дождетесь. Я вамъ говорю. Эти бараны у васъ для чего?
   -- На поклонъ привели...
   -- Вотъ вы жалуетесь, что провизія вышла у васъ, а это что? Зарѣзали-бы ихъ обоихъ и съѣли.
   -- А генералу?
   -- Ему этого не надо. Онъ только правду любитъ, а барановъ у него, пожалуй, больше вашего...
   -- Мы и такъ хотѣли было одного прирѣзать сегодня, да страшно было.
   -- Катайте безъ страха. Насъ вотъ угостите. Батуйка, кати арбу нашу сюда: все равно, тамъ толку никакого не будетъ.
   Батуйка позвалъ съ собою еще одного киргиза и потащился на станцію.
   Не прошло и часу, какъ Бурченко снискалъ себѣ полнѣйшее расположеніе всего общества. Бивуакъ у колодцевъ оживился, тарантасъ былъ привезенъ, баранъ зарѣзанъ и Бурченко собственноручно принялся жарить шашлыкъ, распространявшій вокругъ себя самый гастрономическій, апетитъ возбуждающій запахъ.
   Даже подозрительный Ахматъ разговорился и принялся разспрашивать Бурченко о всѣхъ подробностяхъ ихъ степного путешествія.
   -- Вотъ видите, говорилъ малороссъ Ледоколову,-- другіе скучаютъ на станціяхъ, а мы вотъ окружены самымъ аристократическимъ киргизскимъ обществомъ, банкетъ вотъ собираемся учинить. Что, кипитъ вода? отнесся онъ къ киргизу Батуйкѣ.
   -- А у васъ тутъ важно, господа поштенные, подъѣхалъ верхомъ уралецъ со станціи. Онъ гналъ передъ собою остальныхъ лошадей къ колодцамъ, для вечерняго водопоя.
   -- Ничего, къ намъ милости просимъ, пригласилъ его Ледоколовъ.
   -- А мы было тамъ чайничекъ вашему степенству приготовили, замялся казакъ,-- тамъ, вотъ, и товарищи.
   -- Зови всѣхъ сюда!
   -- А станція какъ-же?
   -- Кто ее украдетъ?
   -- Ну, ладно, я тамъ одного на всякій случай оставлю, все надежнѣе будетъ.
   Казакъ напоилъ лошадей и погналъ ихъ къ желомейкамъ.
   -- Вѣдь вотъ между вами много хорошаго народу есть, наивно произнесъ старикъ Измаилъ-бай.
   -- А что-же вы думали, что только киргизы люди хорошіе?
   -- Нѣтъ, не то. За то и худые есть у васъ, такіе, что его волкомъ назвать только можно; да что, хуже всякаго волка, отъ того палкою отбиться можно, да онъ и робокъ...
   -- А эти не робки?-- Бурченко усмѣхнулся, припоминая схватку на станціи "Сары-су".
   -- Эхъ, да что и говорить.
   -- Солдатъ вашихъ много очень шло въ прошломъ году... замѣтилъ Ибрагимъ;-- съ эмиромъ бухарскимъ воюете?
   -- Это не по нашей части, наше дѣло торговое, уклонился Бурченко.
   -- Нѣтъ, вотъ какъ наша сотня съ эсауломъ Сѣровымъ, подъ Иканомъ въ передѣлъ попала, началъ уралецъ съ георгіевскою петличкою на армячинной рубахѣ.
   Онъ воспользовался случаемъ, чтобы похвастаться передъ проѣзжими.
   -- А ты былъ подъ Иканомъ?
   -- Какъ-же, окружили насъ со всѣхъ сторонъ... ни взадъ, ни впередъ.
   -- Да ты говори по-киртзски; вѣдь умѣешь? И они послушаютъ.-- Бурченко указалъ на киргизъ.
   -- По-киргизски не такъ складно выйдетъ, а я могу.
   Послушали уральца, какъ онъ разсказывалъ про иканское дѣло. Оказалось, что киргизскіе старшины знаютъ всѣ подробности лучше самого очевидца и участника.
   -- У нихъ изустная передача всякихъ вѣстей такъ устроена, что вся степь узнаетъ о происшествіи, прежде чѣмъ дойдутъ почтовыя свѣденія, пояснилъ Бурченко Ледоколову.-- Лучше всякихъ газетъ, просто телеграммы, да и шабашъ.
   У кого-то нашлась киргизская балалайка-саазъ, это разнообразило импровизированный вечеръ. Только жаль, что темно было совсѣмъ: огня такого, чтобы распространялъ свѣтъ на значительное разстояніе, нельзя было разложить, по недостатку горючихъ матерьяловъ, а сухой пометъ только тлѣетъ и, хотя даетъ значительный жаръ, за то не даетъ свѣту. Верблюдовъ собрали и уложили рядами, подсыпавъ имъ подъ морды саману (рубленой соломы) и начали укладываться спать. Ледоколовъ съ своимъ товарищемъ опять забрались въ тарантасъ.
   Весь лагерь погрузился въ глубокой сонъ: заснули люди, заснули верблюды, тяжело вздыхая во спѣ и пережевывая свою вонючую жвачку, заснули и лошади, растянувшись на пескѣ... а изъ-за бархана, въ глубокой темнотѣ мелькнула пара огненныхъ точекъ, мелькнула еще одна, еще... то поджарые, степные волки, почуявъ мясной запахъ, подобрались потихоньку къ лагерю и поглядывали издали на уцѣлѣвшую, единственную овцу, не рѣшаясь очень ужь близко подходить къ такому многолюдному сборищу.
   Къ разсвѣту поднялась тревога на станціи: пріѣхалъ переводчикъ изъ Казалы, съ нимъ пришла полу-сотня казаковъ и привели упряжныхъ казачьихъ лошадей для подъема генеральскихъ экипажей,-- роскошь, которую дозволяли себѣ только самые крупные сановники; остальные-же должны были довольствоваться загнанными и все еще полудикими, киргизскими лошадьми и верблюдами.
   Въ этомъ краѣ создался совершенно оригинальный, административный типъ переводчика, лица, повидимому, самого незначительнаго, по роду своей служебной дѣятельности, но на самомъ дѣлѣ не такого маловажнаго, какъ это кажется сначала. Тамъ, гдѣ власть находится въ рукахъ лицъ, незнакомыхъ съ мѣстнымъ языкомъ, переводчикъ-толмачъ -- все; онъ не только передатчикъ воли и распоряженій начальства, онъ безконтрольный истолкователь того и другого. Онъ неизбѣжный посредникъ между жалующимся и лицомъ, которому приносится жалоба, онъ докладчикъ по всякому дѣлу, возникшему между туземцами. Киргизъ, вовсе незнающій русскаго языка, русскій, незнающій киргизскаго,-- переводчикъ между ними, и ему открывается обширное поприще эксплуатировать и того и другого. Сами они всѣ безъ исключенія азіяты, получившіе свое образованіе въ Россіи. Хитрые и пронырливые, они, съ арабской покорностью и предупредительностью, почти пресмыкаются предъ представителями русской власти и надменно, съ самымъ наглымъ презрѣніемъ, относятся къ зависящимъ отъ нихъ туземцамъ...
   Понятно, что всякій туземецъ, имѣющій хотя какое-нибудь дѣло до представителя русской власти, спѣшитъ снискать расположеніе и покровительство толмача; въ этомъ покровительствѣ залогъ къ успѣху, и ничего не жалѣетъ степной кочевникъ, чтобы только задобрить какого-нибудь тюра-толмача Бей-Булатова, или тюра-толмача Султанъ-Кучукова и братію...
   Сопровождая всюду своего начальника, который безъ переводчика не можетъ ступить шагу, онъ замѣняетъ для него все: и домашняго секретаря и письмоводителя, и адъютанта, и ближайшаго наперстника во всѣхъ интимныхъ сдѣлкахъ, и мало по малу, переводчикъ, забирая въ свои руки концы отъ разныхъ запутанныхъ узелковъ, крѣпко держитъ эти концы въ своихъ цѣпкихъ рукахъ, зная, что этимъ самымъ онъ держитъ въ рукахъ своего патрона, а значитъ, становится лицомъ, на дѣлѣ первенствующимъ, хотя, при разныхъ офиціальныхъ выходахъ, занимающимъ самую пассивную роль.
   Вотъ такой-то переводчикъ и пріѣхалъ на разсвѣтѣ на станцію и, пригрѣвшись подъ теплою шинелью военнаго покроя, зѣвалъ и потягивался, лежа въ своемъ тарантасѣ.
   Конвойные казаки вываживали усталыхъ, замыленныхъ лошадей, станціонные казаки возились у огня, кипятя для пріѣзжаго воду; урядникъ,-- онъ-же и временной смотритель почтовой станціи,-- почтительно стоялъ у подножки экипажа, неловко приложивъ кисть правой руки къ надорванному козырьку своей фуражки.
   -- Кто такіе? слышался изъ тарантаса охрипшій отъ сна и выпивки голосъ.
   -- А не можемъ знать,-- говорятъ, купцы.
   -- Гмъ, изъ Оренбурга, что-ли?
   -- Не сказывали.
   -- Что-же раньше генерала, что-ли, выѣхали, или обогнали гдѣ на пути?
   -- Изъ степи пріѣхали, не по тракту; на вольныхъ.
   -- Что за чортъ! Гдѣ-же они теперь?
   -- Тамъ, съ епутатами у колодцевъ, прикажете позвать?
   -- Позови...
   -- Ей, Мироновъ, бѣги къ колодцамъ, скажи купцамъ: начальникъ, молъ, требуетъ, чтобы живо!
   Одинъ изъ казаковъ побѣжалъ къ колодцамъ.
   -- Гмъ, что-то подозрительно, что такіе за купцы?
   -- Одежа нѣмецкая, съ лица словно какъ не изъ простыхъ...
   -- Помыться приготовь...
   -- Пожалуйте-съ.
   Худенькая черномазая фигура, съ азіятскимъ типомъ лица, съ заспанными, оплывшими глазами, прорѣзанными нѣсколько на-искось, въ форменномъ грязномъ кителѣ съ оберъ-офицерскими погонами и въ шароварахъ туземнаго покроя, приподнялась въ тарантасѣ, осмотрѣлась и занесла ногу черезъ облучекъ, ощупывая экипажную ступеньку.
   -- Подмести хорошенько вокругъ кибитокъ; золу убрать! это что тамъ за падаль валяется? оттащить подальше, чтобы не видно было! распоряжался переводчикъ, сидя на облучкѣ,-- Баулинъ, чай завари, водку достань изъ погребца...
   Распоряженія черномазаго человѣчка исполнялись быстро.
   -- Къ полудню раіонный начальникъ пріѣдетъ генерала встрѣчать. Самъ генералъ къ ночи быть долженъ по нашему разсчету. Тамъ ковры привезены; достлать ихъ въ желомейкѣ и стулья поставить складныя. Да что-же купцы не идутъ?
   -- Мироновъ, что-жъ ты; что-же купцы? засуетился урядникъ, замѣтивъ вернувшагося посыльнаго.
   -- Да не идутъ, замялся тотъ.
   -- Какъ не идутъ! кинулся на него переводчикъ.
   -- Такъ точно, говорятъ, вамъ нужды нѣтъ никакой, а коли ему нужно, пусть самъ прійдетъ.
   -- Гм... Такъ и сказали?
   -- Въ самый разъ.
   -- Подозрительно... купцы-ли? подумалъ переводчикъ; у него уже начали созрѣвать кое-какія соображенія.
   -- Вся орда сюда валитъ, ваше благородіе!
   -- А ну, хорошо, хорошо... шашку подай изъ тарантаса... шапка моя гдѣ? Погляди, тамъ, должно быть, завалилась...
   Онъ занялъ мѣсто на коврѣ, разостланномъ передъ входомъ въ желомейку, и важно развалился, приготовясь встрѣтить подходящую толпу.
   Яркими, цвѣтными пятнами рисовались халаты представителей на блѣдно-желтомъ фонѣ песковъ. Этотъ красивый контрастъ еще болѣе усиливался отъ сравненія съ скромною, сѣренькою одеждою казаковъ. Верхушки вышитыхъ золотомъ, высокихъ, остроконечныхъ шапокъ, широкіе галуны и шитье халатовъ сверкали и искрились, залитые лучами восходящаго солнца, суровыя лица смотрѣли важно. Киргизы шли не торопясь, покойною, степенною походкою и, подойдя шаговъ на десять къ жсломейкѣ, поклонились, положивъ руки на желудокъ, произнесли короткое привѣтствіе и сѣли.
   -- А, здорово, знакомые все, весело говорилъ переводчикъ.-- Ну что, пришлось ждать долго? Что дѣлать, служба. Я вотъ тоже жду; ну, да сегодня вечеромъ пріѣдетъ, эй тамъ, пошлите казаковъ бурьяну и колючки нарвать по барханамъ побольше, чтобы было чѣмъ огонь поддержать; неровно подъѣдетъ къ ночи, чтобы свѣтло было...
   -- Да ты вотъ пять часовъ ждать будешь, а насъ пять дней заставилъ. Все мы должны были бросить... началъ Ибрагимъ-бай.
   -- Что!.. еще скажи спасибо, что только пять. За мѣсяцъ притяну -- все ждать будете...
   -- Твоя сила.
   -- То-то моя. Заранѣе не собрать васъ, такъ потомъ, когда надо, никого не розыщешь. У тебя сорокъ кибитокъ перекочевали къ хивинцамъ, на ту сторону. Чего смотрѣлъ?
   -- А я что могу сдѣлать, оправдывался старикъ Измаилъ-бай.-- Нашъ народъ все равно, что птицы: гдѣ ему лучше, туда и идутъ.
   -- А ты за всѣхъ платить будешь. Эту подать на остальныхъ разложу; такъ и скажи.
   -- И остальные, пожалуй, уйдутъ.
   -- Да ты что-то разговаривать сталъ много. Я вѣдь кое-что слышалъ. Гляди, старый, не сдобровать тебѣ... пришлемъ казаковъ въ аулы: хуже будетъ.
   -- Твоя сила, лаконически отвѣтилъ и этотъ.
   -- За верблюдовъ кто въ крѣпость присылалъ деньги спрашивать? пытливо посмотрѣлъ переводчикъ прямо въ глаза ученаго Ахмата.
   -- Я не отъ себя, я за своихъ не требую; другіе съ меня спрашиваютъ. Ты, говорятъ, собиралъ съ насъ верблюдовъ казенную крупу перевозить... ты и поди, получай деньги...
   -- Я имъ такія деньги заплачу!.. Прошлогодняго захотѣли? намекнулъ переводчикъ на какое-то событіе.
   -- Сохрани и помилуй аллахъ!
   -- Да вотъ еще что: изъ какого это аула... а... гмъ...
   Переводчикъ замялся; онъ замѣтилъ Ледоколова и Бурченко, подходящихъ къ общей группѣ.
   -- Эти? шепнулъ онъ уряднику.
   -- Они самые, отвѣтилъ тотъ, также шопотомъ.
   -- Э, здравствуйте, господа! раскланялся переводчикъ, не мѣняя позы,-- мое почтеніе...
   Ледоколовъ и Бурченко приподняли фуражки.
   -- Позвольте отрекомендоваться, переводчикъ раіоннаго начальника, хорунжій Маслакъ-Бутузовъ.
   Наши пріятели назвали свои фамиліи.
   -- Очень пріятно. По своимъ дѣламъ ѣдете или имѣете какое порученіе?
   -- По своимъ.
   -- Интересную страну посѣтить вздумали; впрочемъ, съ вами, если не ошибаюсь, имѣлъ уже случай встрѣчаться въ этомъ краѣ.
   Хорунжій Маслакъ-Бутузовъ обратился къ Бурченко.
   -- Да я уже здѣсь бывалъ, можетъ, и видѣлись гдѣ... Генерала поджидаете? Встрѣчу на рубежѣ, такъ сказать, устраиваете? Это хорошо.
   -- Представители туземнаго населенія заявили свое желаніе видѣть его превосходительство. Вотъ за сколько верстъ собрались, руководимые единственно... народъ, знаете, признательный, чувствуютъ... чаемъ позвольте просить...
   -- Благодарю васъ, пили, а впрочемъ...
   Всѣ трое усѣлись на коврѣ. Казакъ-уралецъ приготовлялъ посуду; туземцы сидѣли поодаль, полукругомъ и молча наблюдали за русскими. Казаки возились, приводя въ порядокъ по близости станціонныхъ кибитокъ... Синеватыя тѣни въ лощинахъ исчезали мало-по-малу, по мѣрѣ того, какъ выше и выше подымалось солнце. Начинало сильно припекать. Наша компанія перебралась подъ спасительную тѣнь желомейки.

-----

   Было далеко за полдень. Жира стояла невыносимая. Шестерикъ казачьихъ лошадей, дружно натянувъ веревочныя постромки и уносы, тащилъ по глубокому, сыпучему песку тяжелый дормезъ, сверкавшій на солнцѣ своими стеклами. Впереди тихонько, чуть чуть рысцою шелъ небольшой казачій конвой; на длинной палкѣ, у одного изъ рыжебородыхъ уральцевъ, трепался красный значекъ съ вышитымъ наискось бѣлымъ крестомъ; казачій офицеръ, а за нимъ трубачъ на прихрамывающей сѣрой лошади ѣхали у самой дверцы дормеза. Въ экипажѣ полулежалъ старикъ съ сѣдыми усами въ бѣлой фуражкѣ съ большимъ козырькомъ и дремалъ надъ какою-то нѣмецкою книгою; на передней лавочкѣ сидѣлъ молодой офицеръ -- адъютантъ; судя по его слипающимся глазамъ и конвульсивной зѣвотѣ, отъ которой онъ, впрочемъ, удерживался, его одолѣвала самая сильная сонливость, но онъ боролся съ нею довольно успѣшно и ограничивался только тѣмъ, что почтительно клевалъ носомъ.
   За этимъ дормезомъ тянулся четверикомъ еще большой тарантасъ съ фордекомъ, за нимъ еще нѣсколько троекъ и въ заключеніе большая русская повозка форменно-казеннаго образца съ походною кухнею. Поѣздъ замыкался еще конною группою казаковъ, растянувшейся длинною вереницею по пустынной дорогѣ.
   Медленно тянулся этотъ поѣздъ, уныло брякали разнообразные колокольчики, лѣниво покрикивали казаки-погоньщики на своихъ усталыхъ лошадей. На всѣхъ лицахъ было написано только одно: "Эхъ, да когда-же мы, наконецъ, доберемся".
   -- А что скоро, братъ, станція? спрашивалъ генеральскій деньщикъ, сидѣвшій да козлахъ, казака-кучера.
   -- Не скоро... Вотъ видите эти казарки?-- Онъ указалъ на чуть желтѣющія вдали, на высокомъ барканѣ, могилы номадовъ,-- мы мимо нихъ поѣдемъ; такъ когда поровняемся съ ними, двадцать три версты еще считается...
   -- Занесла нелегкая въ проклятую сторону! то-ли дѣло у насъ въ Питорбурхѣ, или даже въ Польшѣ... прекрасно...
   -- Извѣстно, степь...
   -- Степь, вздохнулъ деньщикъ,-- прикажете?
   Онъ вытащилъ изъ кармана двѣ папиросы, одну закурилъ самъ, другую предложилъ казаку,
   -- Мы старой вѣры... табаку не куримъ.
   -- Напрасно; отъ скуки первой сортъ.
   Въ слѣдующемъ экипажѣ двѣ какія-то весьма солидныя по виду личности, положивъ къ себѣ на колѣни кожанную подушку, играли въ штосъ. Во всѣхъ остальныхъ тарантасахъ поголовно спали.
   Долго ѣхали такимъ образомъ. Солнце начало садиться и красный кровавый свѣтъ скользнулъ по вершинамъ бархановъ и яркимъ пятномъ отразился на стѣнахъ старыхъ гробницъ. Поѣздъ проѣзжалъ почти у подножья бархана, занятаго могилами, и на лиловомъ фонѣ вечерняго неба рѣзко очерчивались ярко освѣщенные фронтоны, зубцы и купола своеобразныхъ сооруженій.
   -- Необыкновенно оригинально и эфектно, замѣтилъ старикъ, выглядывая въ окно дормеза.
   -- Поразительно, ваше в--во, поспѣшилъ согласиться встрѣпепувшійся адъютантъ.
   -- Позвольте... вы ставите уголъ отъ дамы, это все на сварку и по рублю очко?
   -- Да-съ, и по рублю очко-съ... доносилось изъ второго экипажа.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   Наступила ночь, зажгли фонари, освѣтилось внутри экипажей. Громадный дормезъ съ яркимъ рефлекторомъ-фонаремъ на верху казался въ темнотѣ какимъ-то одноглазымъ чудовищемъ.
   Лошади, освѣженныя немного ночною прохладою, пошли бодрѣе и скоро вдали заалѣлись на горизонтѣ красноватыя пятна. Это было зарево костровъ, зажженыхъ по распоряженію хорунжаго Маслакъ-Бутузова.
   Оригинальная, живая картина представилась глазамъ путешественниковъ, когда усталыя лошади остановились на дорогѣ противъ станціонныхъ кибитокъ.
   Шесть громадныхъ костровъ, окаймляли ярко освѣщенное довольно большое пространство. Посрединѣ стояла желомейки, полы которой были откинуты, и тамъ пестрѣли полосатые и узорные ковры, тянувшіеся полосою вплоть до самаго генеральскаго экипажа; по одной сторонѣ, вытянувшись въ рядъ, стояли представители кочевого населенія; Измаилъ-бай и Ибрагимъ держали въ рукахъ блюда, Ахматъ стоялъ, выдвинувшись немного впередъ, готовый разразиться рѣчью. Раіонный начальникъ и переводчикъ, оба въ мундирахъ, стояли съ другой стороны; за бортомъ перваго торчала акуратно сложенная бумага. Казаки, сидя на коняхъ, выстроились фронтомъ по дорогѣ и третій разъ повторяли какое-то привѣтствіе, въ которомъ ничего нельзя было разобрать, кромѣ возгласовъ: разъ два и еще чего-то, кончавшагося протяжнымъ... ствомъ.
   Старикъ вылѣзъ изъ дормеза, коснулся рукою козырька своей фуражки и подошелъ къ туземцамъ усталою, неловкою походкою, расправляя на ходу онѣмѣвшія ноги. Адъютантъ запутался въ дверцахъ своею саблею и освобождался съ помощью деньщика.
   -- Ну, здравствуйте, произнесъ старикъ и ласково взглянулъ на суровыя лица представителей.
   Хорунжій Маслакъ-Бутузовъ сталъ около генерала.
   -- Скажите имъ, что я привѣтствую ихъ и желаю имъ всякаго благополучія.
   Хорунжій перевелъ.
   -- Велико-мудрый, высокопоставленный, извергающій разумъ и благочестіе... Мы всѣ, униженные рабы твои... началъ Ахматъ, замялся, потупился и замолчалъ.
   -- Дуракъ, шепнулъ ему по киргизски переводчикъ.
   Вдругъ быстро выдвинулся Ибрагимъ, взглянулъ на переводчика и глаза его сверкнули недобрымъ огнемъ.
   -- Мы ждали тебя, мы слышали, что ты добрый человѣкъ, и не дашь въ обиду тѣхъ, надъ кѣмъ ты поставленъ, началъ Ибрагимъ.
   -- Что онъ говоритъ?
   -- Ради пріѣзду вашего в--ства... заикаясь перевелъ хорунжій.
   -- Прижали насъ такъ, что намъ и солнце не въ радость, продолжалъ Ибрагимъ, воодушевляясь все болѣе и болѣе.-- Съ насъ берутъ все, что взять только можно, намъ-же не даютъ чего слѣдуетъ; и не допросимся, а поѣдешь просить, бѣды наживешь и на себя, и на весь родъ свой...
   -- Цѣлую недѣлю мы ждемъ твоего пріѣзда; согнали насъ издалека; а дома безъ хозяевъ, самъ знаешь, какъ идетъ дѣло, выдвинулся въ свою очередь сѣдобородый Измаилъ-бай,-- голодали мы здѣсь, лошадей своихъ поморили...
   -- Говоритъ, что живется имъ хорошо, благодаря начальству, перебилъ Маслакъ-Бутузовъ, загородивъ оратора.-- Обѣщаютъ молиться Богу, за долгоденствіе вашего в--ства и всего семейства вашего...
   Изъ темноты выдвинулся Бурченко и сталъ шагахъ въ трехъ отъ генерала, за нимъ чернѣлась борода Ледоколова.
   -- Хивинскіе барантачи наѣдутъ, бѣду какую-нибудь на дорогѣ сдѣлаютъ, а мы отвѣчаемъ; на насъ все свалютъ, мы, говорятъ, въ степи непокойно сидимъ, а мы отъ тѣхъ барантачей больше сами терпимъ, чѣмъ русскіе караваны, говорилъ Измаилъ-бай.
   -- Ну, будетъ-же вамъ бѣда, погодите, шепталъ переводчикъ.
   Раіонный начальникъ видѣлъ и догадывался, что дѣло идетъ скверно, совсѣмъ не такъ, какъ онъ предполагалъ, и стоялъ весь блѣдный съ отвислою вижнею губою; колѣни его тряслись и колотились одно объ другое. Рапортъ о благосостояніи раіона выскользнулъ изъ-за борта и лежалъ на пескѣ, рисуясь бѣлымъ четвероугольникомъ.
   -- Они говорятъ... говорятъ, что такъ довольны, что и сказать не могутъ, пустился на пропалую хорунжій Маслакъ-Бутузовъ.-- Они просятъ только объ одномъ, чтобы милость начальства и впередъ была надъ ними, и что лучше того, что теперь, они и не желаютъ...
   -- Ну! что вы врете, неожиданно, какъ бомба, пробившая потолокъ, раздался голосъ Бурченко.
   Пристально посмотрѣлъ генералъ въ ту сторону, улыбнулся и произнесъ:
   -- Подите сюда.
   -- Я хорошо знаю туземный языкъ, такъ-же, какъ и свой, я слышалъ все, что говорили вотъ эти...-- Бурченко указалъ на киргизовъ.-- Они приносили вамъ самыя возмутительныя жалобы, они говорили не красно, половины, какое! десятой доли не высказали того, что хотѣли. Позвольте мнѣ замѣнить теперь мѣсто переводчика.
   -- Кто вы такой?
   -- Отставной поручикъ Бурченко, ѣду по своимъ дѣламъ. Сюда попалъ случайно.
   -- Передайте имъ, что могутъ ѣхать съ Богомъ по своимъ ауламъ; чтобы ничего не боялись, чтобы впредь все говорили, что имъ нужно, скажите имъ, что я пришлю своего чиновника, который разберетъ всѣ ихъ жалобы и который имъ никакого зла не сдѣлаетъ.
   Бурченко передалъ депутатамъ слова генерала. Всѣ просіяли и вдругъ всѣ разомъ повалились въ ноги.
   Одинъ изъ тѣхъ чиновниковъ, что ставилъ по рублю очко, притащилъ изъ тарантаса довольно тяжелую шкатулку и началъ ее отпирать. Два казака принесли изъ другого экипажа большой чемоданъ съ почетными халатами.
   Каждому изъ киргизовъ надѣтъ былъ на плечи цвѣтной халатъ съ галунами и дана медаль на красной лентѣ. Халаты оказались малы и висѣли на дюжихъ плечахъ представителей словно гусарскіе ментики; бронзовыя медали такъ ярко, такъ привѣтливо блестѣли и блескъ этихъ медалей, казалось, отражался на просвѣтлѣвшихъ лицахъ наивныхъ кочевниковъ. Они были счастливы совершенно, они забыли о всѣхъ своихъ невзгодахъ и дѣйствительно съ какимъ-то благоговѣніемъ смотрѣли на старика генерала.
   -- Лошади готовы, ваше в--ство, гаркнулъ сзади начальникъ копвоя.
   -- Я надѣюсь еще видѣть васъ, отнесся старикъ къ Бурченко.-- Передайте-же имъ, чтобы ѣхали себѣ съ Богомъ, еще разъ повторилъ онъ и, не обращая вниманія на раіоннаго начальника и его толмача, сѣлъ въ дормезъ.
   Поѣздъ тронулся и мало-по-малу исчезъ во мракѣ, мигая изрѣдка вдали, красноватыми точками фонарей.
   Киргизы быстро отошли къ колодцамъ; вслѣдъ за ними пошли Ледоколовъ и Бурченко... Нѣкоторое время раздавалась хриплая ругань начальника раіона.

-----

   Всю ночь ликовали на колодцахъ обнадеженные депутаты. Брянчали струны сааза, гудѣлъ нивѣсть откуда явившійся бубенъ и слышались громкіе, торжествующіе возгласы.
   Послѣдняя дарственная овца была зарѣзана и два киргиза, засучивъ рукава халатовъ, возились около дымящейся туши, выгребая на песокъ окровавленныя внутренности животнаго.
   -- Эхъ, кумысъ весь вышелъ, бѣда, пожалѣлъ корявый Гайнула.-- Ты вотъ къ намъ въ аулы пріѣзжай, такого кумысу тебѣ дадимъ, что во всей степи не найдешь лучшаго, приглашалъ онъ Ледоколова.
   -- Да вамъ все равно по пути. Мы васъ на своихъ верблюдахъ повеземъ отсюда, говорилъ Ибрагимъ,-- скорѣй чѣмъ по русской дорогѣ пріѣдешь...
   -- А вы отъ крѣпости подальше; въ прирѣчномъ курганѣ какъ-бы вамъ худа какого не сдѣлали, заботливо предупреждалъ Ахматъ.
   -- Сами не дадимся въ обиду, похвастался Бурченко.
   -- А мы было боялись жаловаться... особенно, какъ вы съ толмачомъ чай пили вмѣстѣ... Ахматъ говорилъ намъ: смотрите, берегите ваши головы...
   -- Мы думали, ты подосланъ къ намъ, вставилъ Измаилъ-бай.
   -- А ужь какъ толмачъ обругалъ нашего Ахмата, злость меня разобрала такая, за горло готовъ былъ ухватить его, говорилъ Ибрагимъ.
   -- Ну, теперь да будетъ надъ нимъ милость пророка, для насъ настало хорошее время.
   -- Я полагаю, они правы, ожидая лучшаго будущаго, сказалъ Ледоколовъ.
   -- Вашими-бы устами да медъ пить, а за неимѣніемъ меда хватимъ чайку съ ромкомъ. Эй, тамыръ, ставь-ко къ огню поближе наши чайники.
   На разсвѣтѣ только угомонился бивуакъ и то не надолго, надо было вьючить верблюдовъ и готовиться къ отъѣзду по своимъ роднымъ ауламъ.
   И къ полудню опять все мертво и тихо было въ пескахъ, даже казаки станціонные уѣхали вмѣстѣ съ переводчикомъ. Только киргизенокъ, лѣтъ четырнадцати, сидѣлъ на корточкахъ, въ тѣни желомейки и глядѣлъ вдаль, гдѣ на вершинѣ песчанаго нанося взвился къ верху винтоообразный столбъ мелкаго песку, перенесся на другой сосѣдній наносъ, оттуда еще ближе, затихъ было, потомъ опять взвился, переползъ къ самой станціи и, подхвативъ клочекъ какой-то бумаги да нѣсколько папиросныхъ окурковъ, покружился немного на мѣстѣ и распался, обдавъ киргизенка мелкою, песчаною пылью.
   

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

I.
Негоціанты.

   Завтракъ былъ сервированъ роскошно. Стеклянный кувшинъ, налитый до краевъ шампанскимъ, стоялъ во льду; сквозь грани стекла краснѣлись ломти нарѣзанныхъ апельсиновъ. Голубоватое пламя спиртовой лампы чуть-чуть облизывало дно другого серебряннаго кувшина съ краснымъ виномъ,-- не мѣстнымъ первушинскинъ, а настоящимъ лафитомъ, выписаннымъ изъ Нижняго Новгорода. Такія-же спиртовыя камфорки подогрѣвали блюда съ превосходными котлетами изъ мяса горныхъ куропатокъ и фазановъ; надъ разнообразнѣйшимъ и самымъ пикантнымъ hors d'oevre-омъ возвышались графинчики съ водками и ликерами всевозможныхъ цвѣтовъ и наименованій.
   Въ комнатѣ былъ пріятный зеленоватый полусвѣтъ: солнечные лучи, врываясь въ открытое итальянское окно, должны были пройти сперва сквозь кисею, намоченную водою, пробраться между вырѣзными листьями экзотическихъ растеній, и, вслѣдствіе этихъ преградъ, вмѣсто жары вносили съ собою самую живительную, ароматическую прохладу.
   Завтракающихъ было двое: гость Станиславъ Матвѣевичъ Перловичъ, весь на сторожѣ, весь олицетворенное "берегись", немного постарѣвшій, съ тѣхъ поръ, какъ мы его видѣли послѣдній разъ на похоронахъ Батогова, запустившій себѣ американскую бородку, изъ желта-рыжеватую, съ просѣдью, весь въ бѣлой парусинѣ... даже его англійскія ботинки были сшиты не изъ кожи, а изъ чего-то бѣловатаго, мягкаго, эластическаго, такъ что, когда онъ всталъ и прошелъ зачѣмъ-то черезъ всю комнату, его шаговъ не было слышно, даже тамъ, гдѣ бархатистый тюркменскій коверъ не прикрывалъ квадратныхъ плитокъ кирпичнаго пола.
   Станиславъ Матвѣевичъ держалъ себя очень развязно, нѣсколько фамильярно, что называется, по-товарищески... по крайней мѣрѣ, ему очень хотѣлось такъ себя держать.
   Хозяинъ, Иванъ Илларіоновичъ Лопатинъ, нѣсколько обрюзглый, плотный господинъ, лѣтъ, что называется, "за сорокъ пять", гладко обритый, въ синихъ очкахъ въ золотой массивной оправѣ, сидѣлъ лѣниво, говорилъ сквозь зубы, протягивая слова и не выпуская сигары, жестикулировалъ округленно, мягко, относился къ своему гостю съ самою изысканною предупредительностью и вообще имѣлъ видъ человѣка, совершенно довольнаго своимъ положеніемъ, ничего ни желающаго лучшаго.
   Маленькій скорпіонъ, выползшій, вѣроятно, изъ подъ корзины съ виноградомъ, быстро побѣжалъ по столу, наткнулся на банку съ анчоусами, бросился вправо и погибъ, приплюснутый тяжелымъ портсигаромъ Лопатина.
   Это было единственное энергическое движеніе Ивана Илларіоновича во все время завтрака.
   -- Только при полной, честной поддержкѣ другъ друга возможно здѣсь развитіе нашихъ торговыхъ интересовъ, докончилъ что-то Перловичъ и немного покраснѣлъ.
   Ему показалось, что губа хозяина какъ-то странно улыбнулась. Впрочемъ, это, можетъ быть, былъ случайный отблескъ отъ графина, придавшій физіономіи Лопатина нѣсколько насмѣшливое выраженіе, потому что, когда Перловичъ вторично взглянулъ на своего собесѣдника, то онъ уже смотрѣлъ совершенно покойно, почти сонливо и, замѣтивъ, что Перловичъ потянулся за честеромъ, предупредительно пододвинулъ ему тарелку.
   -- Только при полной поддержкѣ... повторилъ Станиславъ Матвѣевичъ.
   -- Ну, конечно, только при полной поддержкѣ, согласился Иванъ Илларіоновичъ.
   -- Каждое дѣло тогда только можетъ достигнуть серьезныхъ результатовъ, когда его детали разработаны спеціалистами. Сжаться, сконцентрироваться въ однѣхъ рукахъ все не можетъ.
   -- Еще-бы, это совершенно понятно.
   -- Да, а вотъ подите-же: всѣ эти наши Захо, Федоровы, Тюльпаненфельды, Филатовы и компанія не могутъ понять этого...
   -- Ну, это такая все мелочь, маркитанты какіе-то.
   -- Одинъ другого подрываютъ, портятъ другъ другу каждое предпріятіе, интригуютъ, искуственно сбиваютъ и повышаютъ цѣны.
   -- Э... хм!..
   Опять что-то странное скользнуло по лицу Лопатина.
   -- Ну, результаты очевидны, продолжалъ Перловичъ, почему-то вдругъ понизившій тонъ.-- Всеобщій торговый застой, пустота нашихъ рынковъ...
   -- Да, вотъ, напримѣръ, крупная фирма Хмурова (она рушилась еще до моего пріѣзда); я увѣренъ, что главнымъ образомъ тутъ повліяли тѣ причины, которыя вы сейчасъ высказали.
   -- Между прочимъ онѣ... но...
   -- Вы позволите?
   Лопатинъ снялъ кувшинъ съ виномъ и налилъ стаканъ своего гостя...
   -- Да, я вамъ, кстати, хотѣлъ сообщить, такъ сказать, объясниться по поводу той послѣдней непріятности, невольной, впрочемъ, совершенно невольной, это я говорю на счетъ подряда на крупу и перевозку тяжестей караваннымъ путемъ. Вы на меня, вѣроятно, не будете въ претензіи, если узнаете, въ чемъ дѣло.
   -- Я уже знаю, произнесъ Перловичъ,-- и вы видите, я теперь у васъ,-- значитъ, о неудовольствіи моемъ не можетъ быть и рѣчи.
   -- Я такъ и думалъ. Я ничего рѣшительно не зналъ... Присылаютъ меня спросить цѣны, по какимъ-бы я могъ взяться за то и другое; я сказалъ; вдругъ, бацъ! узнаю, что вы еще прежде меня назначили большія. Я хотѣлъ отказаться, но нельзя было: губернаторъ настаивалъ... вы понимаете сами...
   -- Понимаю. Я здѣсь потерялъ около десяти тысячъ, это самое меньшее...
   -- Мнѣ предлагали другой подрядъ еще, но я ни за что и предоставляю его вполнѣ и нераздѣльно вамъ. Остальные конкуренты вамъ не страшны... вотъ развѣ...
   -- Я назначилъ цѣны крайнія, какія только возможны, за предѣлами этихъ цѣнъ -- убытокъ... Вѣрьте вы моей пятилѣтней опытности...
   -- Удивительно, я былъ даже пораженъ, прочитавши въ интендантствѣ ваше заявленіе. Такая дешевизна!
   -- А вы его развѣ читали?
   Перловичъ вздрогнулъ и задвигалъ креслами.
   -- Случайно.
   -- Я вотъ именно по поводу этого и хотѣлъ переговорить съ вами... Мы составляемъ здѣсь главную силу... Подорвать эту силу можемъ только мы сами-же. Отъ насъ-же зависитъ, чтобы эти силы удвоились, удесятерились... даже болѣе того...
   -- Я понимаю; вы мнѣ предлагаете союзъ.
   -- Не совсѣмъ, а добросовѣстное, братское раздѣленіе по спеціальностямъ; именно то раздѣленіе, о которомъ я вамъ говорилъ какъ-то на прошедшей недѣлѣ въ караванъ-сараѣ и сегодня, при началѣ завтрака.
   -- Я вполнѣ соглашаюсь съ вами и принимаю ваше предложеніе...
   Лопатинъ протянулъ черезъ столъ свою широкую ладонь, Перловичъ протянулъ свою. Надъ остатками блюда съ котлетами совершилось дружественное рукопожатіе.
   -- Вотъ, напримѣръ, вы затѣваете въ обширныхъ размѣрахъ улучшеніе мѣстнаго шелководства...
   Лопатинъ приподнялъ брови и отдѣлилъ нѣсколько свою спину отъ задка креселъ.
   -- Выписываете машины, спеціалистовъ...
   -- Вы это почему знаете?
   -- Случайно.
   -- Гм...
   -- Наконецъ, дѣло само такъ велико, что приготовленій къ нему скрыть невозможно...
   -- Особенно, принимая въ разсчетъ вашу пятилѣтнюю опытность.
   -- Хоть-бы и такъ. Я сейчасъ-же поставилъ себѣ непремѣннымъ долгомъ не мѣшать вамъ въ этомъ ни прямымъ путемъ, ни косвеннымъ... Я даже прекратилъ работы на своихъ ходжентскихъ шелкомотальняхъ.
   -- Но, кажется, онѣ и безъ того не пошли-бы у васъ, по другимъ причинамъ?
   -- Могли-бы пойти; но я прекратилъ, и прекратилъ это съ единственною цѣлью предоставить эту промышленную отрасль безраздѣльно вамъ.
   -- Это очень любезно и великодушно.
   Обѣ руки опять соединились, только нѣсколько ниже, такъ что парусинный рукавъ Перловича запачкался въ красноватомъ соусѣ котлетъ.
   -- Это только выгодно для меня, потому что я разсчитываю на подобную-же услугу съ вашей стороны.
   -- Весьма практично. Мнѣ остается только позаботиться, чтобы ваши разсчеты сбылись.
   -- Съ такими средствами, какъ у васъ, и съ вашимъ знаніемъ дѣла... началъ Перловичъ.
   -- Съ такою предпріимчивостью и опытностью, какъ ваша, перебилъ его Лопатинъ,-- дѣла каждаго изъ васъ могутъ пойти блистательно.
   -- Конечно; и отъ насъ-же зависитъ, чтобы дѣла ваши лопнули окончательно (видите, какъ я откровененъ); стоитъ только намъ придерживаться той подрывательной системы, которой держатся всѣ эти Захо и прочіе.
   -- Итакъ...
   -- Итакъ я очень даже радъ, что случилось это недоразумѣніе: я говорю о перехваченномъ вами моемъ подрядѣ.
   -- Перехваченномъ... гм! это выраженіе не совсѣмъ вѣрно.
   -- Какъ-бы то ни было, но это подало поводъ къ теперешнему нашему объясненію, результатомъ котораго я болѣе, нежели доволенъ.
   -- Я тоже.
   Собесѣдники помолчали нѣсколько минутъ Лопатинъ повременимъ изъ-подъ-лобья взглядывалъ на своего гостя. Перловичъ наблюдалъ за хозяиномъ, выглядывая изъ-за корзины съ фруктами.
   Синій дымъ отъ сигаръ тянулся надъ столомъ и слегка колебался, поднимаясь все выше и выше къ штучному потолку въ туземномъ вкусѣ. Съ улицы доносился стукъ экипажей, топотъ верховыхъ, выкрикиваніе мальчиковъ-таджиковъ, торговцевъ фруктами и разными сластями. Перловичу показалось, что хозяинъ началъ дремать, по крайней мѣрѣ, онъ замѣтилъ чрезвычайно подозрительный кивокъ его головы. Онъ поднялся со стула.
   -- Надѣюсь, мой уважаемый Иванъ Илларіоповичъ, что какъ-нибудь и вы соберетесь ко мнѣ запросто позавтракать. Я всегда дома отъ трехъ часовъ до шести.
   -- Непремѣнно, непремѣнно, поднялся тоже Лопатинъ,-- буду... вѣроятнѣе всего, завтра-же буду; мнѣ тоже хотѣлось-бы присмотрѣть себѣ мѣсто для дачи въ вашей сторонѣ. Вы мнѣ дадите кое-какія указанія?
   -- Съ удовольствіемъ... Итакъ, до завтра.
   -- Я велю сейчасъ подать вашу лошадь... Эй! Федотъ! Максимъ! кто тамъ?
   Прикащикъ въ длинномъ сюртукѣ, стриженный въ скобку, вынырнулъ изъ боковой двери.
   -- Лошадь господина Перловича... Вы верхомъ?! Какъ это хорошо! Какъ это полезно! А вотъ я такъ нѣтъ; пробовалъ: тяжело, знаете, въ мои лѣта...
   -- Ничего, привыкните; здѣсь это въ обыкновеніи; да во многихъ случаяхъ и нельзя иначе... Прощайте!
   -- До свиданья, до свиданья!
   Лопатинъ проводилъ своего гостя на крыльцо, посмотрѣлъ, какъ тотъ садился на лошадь, похвалилъ эту лошадь, раскланялся еще разъ, даже послалъ воздушный поцѣлуй отъѣзжающему Перловичу и вернулся въ свой кабинетъ.
   -- Ишь, подъѣзжалъ какъ, а, должно быть, большой руки мошенникъ, подумалъ онъ, глядя на кресло, гдѣ только что сидѣлъ Станиславъ Матвѣевичъ.
   -- Хитритъ, собака! думалъ Перловичъ, рысью переѣзжая городскую площадь и взглянувъ издали на высокія трубы лопатинскаго дома.
   

II.
Въ пріемной у губернатора.

   -- Если вы, господа, не боитесь сквозного вѣтра, то я распоряжусь сейчасъ, чтобы отворили окна, произнесъ дежурный адъютантъ, сдѣлавъ общій поклонъ и вытирая себѣ лобъ и шею носовымъ платкомъ.
   Онъ былъ въ мундирѣ, застегнутомъ на всѣ пуговицы, что въ такую жаркую погоду было очень и очень неудобно. "Господа", стоявшіе по угламъ и у круглаго стола, занимавшаго середину залы, тоже были въ мундирахъ и тоже страдали отъ жары. Они находились въ нескрываемомъ волненіи: они ждали и это ожиданіе такъ и высказывалось въ ихъ взглядахъ, хотя и перебѣгающихъ для виду съ одного предмета на другой, но все-таки упорно останавливающихся на одной и той-же точкѣ. Это точка была головка бронзовой дверной ручки, въ видѣ орлиной лапки, державшей полированный шарикъ.
   Было мгновеніе, что этотъ шарикъ дрогнулъ и запрыгалъ. Все затихло мгновенно, и словно вросло въ квадраты и треугольники дубоваго паркета; по тревога оказалась напрасною: дверная ручка перестала прыгать и все опять погрузилось въ томительное, тоскливое ожиданіе.
   -- Я полагаю -- отворить; знаете, это очиститъ воздухъ, вкрадчивымъ полушопотомъ отвѣтилъ массивный штабъ-офицеръ, комендантъ какой-то отдаленной крѣпосцы, вызванный для объясненій изъ своей трущобы.
   Три молодыхъ офицера ловко поклонились, что означало ихъ полное согласіе. Старичокъ въ мундирѣ гражданскаго вѣдомства поежился и отошелъ въ сторону, гдѣ, по его разсчету, не могъ коснуться до его подвязанной щеки предательскій сквозной вѣтеръ. Прочіе сдѣлали видъ, что не слышали вовсе адъютантскаго предложенія; только угреватый интендантскій чиновникъ значительно произнесъ:
   -- Будетъ-ли это пріятно его превосходительству?
   Адъютантъ распорядился.
   Въ пріемную губернаторскаго дворца, въ отворенныя окна ворвался цѣлый потокъ ароматическаго воздуха: изъ сада несло смолистымъ запахомъ молодыхъ почекъ, свѣжо-взрытою землею, свѣжестью арыка Бо-су, бойко бѣгущаго по дну оврага.
   -- Ухъ, хорошо! послышался чей-то довольный возгласъ.
   -- Тс! тс!
   Адъютантъ приложилъ ухо къ таинственнымъ дверямъ, пожалъ плечами и отошелъ.
   -- Долгонько изволятъ бесѣдовать съ этимъ господиномъ, такимъ-же полушопотомъ обратился къ нему массивный комендантъ.
   -- Да, уже часъ скоро, не глядя на послѣдняго, проворчалъ адъютантъ.
   -- Кто такіе-съ?
   -- Новый купецъ, Лопатинъ Иванъ Илларіоновичъ, выдвинулся поближе интендантскій чиновникъ.
   Легкій стукъ колесъ ресорнаго экипажа ровно и плавно катился по шоссе, повернулъ направо, прогремѣлъ по мостику, зашуршалъ по крупному песку, которымъ была усыпана площадка передъ подъѣздомъ дворца, и остановился. Слышно было, какъ фыркали лошади, какъ чьи-то шаги вбѣжали на крыльцо.
   -- Перловичъ! сообщилъ одинъ изъ присутствующихъ, узнавшій коляску, шагомъ отъѣзжающую отъ подъѣзда.
   -- Что-бы это значило, какъ вы полагаете? обратился къ своему сосѣду интендантскій чиновникъ.
   -- Вызывали, можетъ быть.
   -- Ну, нѣтъ! Я списокъ на сегодняшній день видѣлъ: его нѣтъ.
   -- Такъ, можетъ, какое дѣло есть.
   -- Гмъ, дѣло... нѣтъ-съ, не то!
   -- Я вамъ доложу, осторожно подобрался къ разговаривающимъ старичокъ въ гражданскомъ мундирѣ.-- Совсѣмъ тутъ другая причина. Э... хмъ... Станиславъ Матвѣичъ, мое почтеніе, какъ ваше здоровье?
   -- Здравствуйте, здравствуйте, говорилъ скороговоркою Перловичъ.-- Что, его превосходительство можетъ меня принять? обратился онъ къ дежурному адъютанту.
   -- Подождите, я доложу. Тамъ теперь...
   -- Кто талъ, кто?
   Станиславъ Матвѣевичъ отлично зналъ: кто, потому-что успѣлъ уже осмотрѣть всѣхъ присутствующихъ и зналъ, кого недостаетъ.
   -- Разбираетъ! хе-хе, шепталъ старичокъ интендантскому чиновнику,-- страшно стало.
   -- Вы не знаете, по какому дѣлу приглашенъ былъ Лопатинъ? спрашивалъ Перловичъ адъютанта, отведя его нѣсколько въ сторону.
   -- А, право, не знаю.
   -- Ну, ну-же... говорите, баронъ... ну!?
   -- Да ей-Богу-же!
   -- Давно онъ тамъ?
   -- Уже съ часъ скоро. Сейчасъ я пойду доложу объ васъ...
   -- Ахъ, пожалуйста!
   Станиславъ Матвѣевичъ отошелъ къ окну и сталъ смотрѣть въ садъ. Онъ былъ во фракѣ, съ складною шляпою въ рукахъ. Онъ былъ нѣсколько взволнованъ, узкія брови его нервно подергивались, пальцы коверкали лайковую перчатку.....
   -- И вотъ они теперь все другъ подъ друга подкапываются, шепталъ старичокъ, косясь то на спину Псрловича, то на дверь, ведущую во внутренніе апартаменты.
   -- А съ виду-то какіе пріятели... я вчера слышалъ, подъ руку прогуливаются по балкону и разговариваютъ, комплименты такъ и сыпятъ, такъ и сыпятъ.
   -- А сами такъ и наровятъ пакость какую-нибудь сдѣлать другъ другу.
   -- Да, вотъ тотъ теперь, то-есть готовъ душу прозакладывать, тамъ мины подводитъ, а этотъ контръ-мины обдумываетъ.
   Перловичъ быстро обернулся, прошелся по залѣ, остановился передъ дверью, переложилъ шляпу изъ-подъ одной мышки подъ другую, сѣлъ на стулъ, но тотчасъ-же опять вскочилъ и началъ прохаживаться.
   -- Ну, что? бросился онъ къ адъютанту, вернувшемуся въ пріемную.
   -- Ничего не сказалъ. Я подождалъ, сколько могъ, и ушелъ.
   -- Э-эхъ!
   -- Генералъ самъ сейчасъ выйдетъ... да вотъ, кажется, идетъ уже. Господа, прошу по мѣстамъ!
   Все задвигалось, прокашлялось и затихло, Перловичъ выдвинулся впередъ и закрылъ собою старичка въ гражданскомъ мундирѣ.
   -- Э-э-э, позвольте...
   -- У васъ шарфъ разстегнулся, шепнулъ адъютантъ одному изъ молодыхъ офицеровъ.
   Всѣ руки сразу начали ощупывать свои шарфы.
   Въ отворенныхъ дверяхъ показалась сперва широкая спина Лопатина и фалды его фрака съ торчащимъ кончикомъ платка, за этой фигурою блеснулъ шитый воротникъ и красный лампасъ.
   -- Благодарю васъ, очень благодарю, говорилъ генералъ.
   -- Помилуйте, ваше превосходительство!
   -- Очень, очень вамъ благодаренъ.
   -- Вы слишкомъ добры, ваше превосходительство.
   -- Не ко всѣмъ, нѣтъ, не ко всѣмъ. Да, наконецъ, тутъ личность совершенно не причемъ; главное, польза края, успѣхъ нашего дѣла. А я, съ своей стороны, все, что могу, что только въ предѣлахъ моей власти.
   -- Конечно, ваше превосходительство, всегда найдутся люди, готовые, такъ сказать, подставлять ногу всякому благому начинанію.
   -- Я васъ понимаю.
   -- Итакъ, ваше превосходительство...
   -- Все, что я вамъ уже обѣщалъ. До свиданья.
   Генералъ протянулъ руку Лопатину, тотъ подержалъ ее нѣсколько мгновеній между своими ладонями, еще немного попятился и, весь сіяющій, прошелъ черезъ пріемную.
   Онъ хорошо замѣтилъ Перловича, но сдѣлалъ видъ, что не замѣтилъ.его вовсе.
   Дверь во внутренніе апартаменты снова закрылась, къ недоумѣнію всѣхъ присутствующихъ.
   -- Могу я теперь взойти? Мнѣ такъ надо! говорилъ Перловичъ адъютанту.
   -- Пойду, еще разъ спрошу.
   -- Завтракъ накрываютъ на террасѣ!.. сообщилъ кто-то, заглядывая въ окно, выходящее въ садъ.
   -- Генералъ благодарятъ и проситъ записаться, появился въ дверяхъ адъютантъ,-- а васъ, Станиславъ Матвѣевичъ, онъ принять сегодня не можетъ.
   -- Но почему-же?!
   -- Не знаю, онъ сказалъ только: Перловичу скажите, что я его принять сегодня не могу; больше ничего.
   -- Прощайте, баронъ.
   Перловичъ быстро повернулся, закусилъ губу и вышелъ.
   -- А подрядецъ за нимъ-то, пожалуй, не состоится, подмигнулъ вслѣдъ отъѣзжающей коляскѣ Перловича интендантскій чиновникъ.
   -- Вчера пріѣзжалъ, тоже не принялъ. Въ совѣтъ подавалъ -- придержали, а тотъ цѣны сбавилъ... немного, а сбавилъ, сообщалъ старичокъ, садясь въ свои дрожки.
   -- Провалится...
   -- Вотъ это уже второе дѣло у него перебиваютъ; да какое дѣло!.. Вы куда теперь?
   -- Къ Лазоркину; у него Манюся его имянинница, звалъ на пирогъ.
   -- Довезите и меня.
   Интендантскій чиновникъ забѣжалъ съ другой стороны и полѣзъ въ экипажъ.
   -- Такая, я вамъ доложу, баталія открывается между нашими комерсантами -- бѣда!
   -- Ну, тотъ тоже себя за горло взять не позволитъ. Эй, налѣво въ переулокъ!
   Свернувъ налѣво, дрожки съ двумя сѣдоками скрылись за угломъ большого сарае-подобнаго зданія, надъ входною дверью котораго красовалась надпись:
   "Вновь открытыя московскія бани, съ отдѣльными номерами, съ мужскою и женскою прислугою".
   

III.
Розовыя мечты.

   Возвращаясь домой отъ губернатора, Лопатинъ находился въ самомъ оживленномъ настроеніи. Присутствіе Перловича въ пріемной его нѣсколько смутило, но онъ скоро оправился и, развалившись въ своей коляскѣ, насвистывалъ какой-то веселенькій мотивчикъ.
   "Вотъ и второй подрядъ у него изъ зубовъ, такъ-сказать, выхватываю, думалъ онъ и нѣжно поглаживалъ серебрянный набалдашникъ своей палки, голову бульдога въ треугольной шляпѣ.
   "Вѣрьте моей пяти-лѣтней опытности... хе-хе! усмѣхнулся онъ, припоминая недавнее посѣщеніе Станислава Матвѣевича,-- опытности... нѣтъ, братъ, намъ дѣлить съ тобою нечего, не съ руки, не приходится. Или я все заберу въ свои руки, или ты попробуй утопить меня, коли сможешь. Да-съ! потягайся-ко!
   Плавно катилась покойная коляска по новому городскому шоссе. Ряды тополей, окаймляющіе улицы, шелестѣли своею серебристою листвою, пріятный вѣтерокъ такъ ласкалъ и нѣжилъ нѣсколько вспотѣвшую лысину Ивана Илларіоновича.
   Онъ держалъ шляпу въ рукахъ и прикрылъ голову тонкимъ, бѣлымъ фуляромъ. Онъ уже успѣлъ освоиться съ нѣкоторыми мѣстными пріемами и привычками.
   -- Повернешь вокругъ крѣпости, проѣдешь на Бешь-агачъ, оттуда мимо губернаторскихъ дачъ къ Салару, приказалъ онъ своему кучеру изъ безсрочно-отпускныхъ стрѣлковъ.
   Иванъ Илларіоновичъ снова погрузился въ размышленіе и воспоминанія:
   "Ну, чтобы онъ теперь дѣлалъ въ Москвѣ, въ Петербургѣ или тамъ въ Нижнемъ, гдѣ онъ заканчивалъ свои послѣднія торговыя операціи... Кто говоритъ, состояніе, которымъ онъ обладалъ, довольно крупныхъ размѣровъ, дѣла его были не маловажныя, но все это терялось какъ-то, стушевывалось въ массѣ еще болѣе крупныхъ оборотовъ... никому въ глаза не бросалось... ну, положимъ, знали на биржѣ, на рынкахъ тамъ, что-ли, что есть, молъ, Лопатинъ купецъ... ну, и только! А тутъ... ха-ха! звѣзда первѣйшихъ размѣровъ; обширнѣйшія Палестины для всякихъ торговыхъ оборотовъ. Дѣйствуй только! А что главное: это извѣстность. У губернатора принятъ.
   И вотъ передъ Лопатинымъ, въ клубахъ шоссейной пыли, стали проходить всѣ мельчайшія подробности аудіенціи.
   -- Вотъ Хмуровъ, напримѣръ, человѣкъ уже совершенно пустѣйшій; авантюристъ и больше ничего, а каково пошелъ, каково! Европейская извѣстность. Отъ иностранныхъ державъ орденскія украшенія получалъ. Портретъ вонъ въ "Всемірной Иллюстраціи" напечатанъ былъ: сидитъ это въ русскомъ кафтанѣ, тигръ лежитъ у самыхъ ногъ, значитъ, въ полномъ повиновеніи. "
   Иванъ Илларіоновичъ приложилъ палецъ ко лбу и почесалъ за ухомъ. Онъ соображалъ: какого и ему-бы завести звѣря. Развѣ опять тигра,-- страшно!
   "Непремѣнно, подумалъ онъ,-- какъ увижу Скворцова, спрошу у него, что онъ посовѣтуетъ.
   "Вотъ пріидутъ его караваны, машины привезутъ. Перекупитъ онъ у Перловича его остановленную фабрику, увеличитъ ее, настроитъ того и сего... Шелководство заведетъ такое, что ухъ!.. Тутъ выводятъ червей, тамъ собираютъ коконы, морятъ ихъ, разматываютъ, моютъ, сушатъ, красятъ... Паровой двигатель такъ и работаетъ, такъ и работаетъ... матеріалу не хватаетъ -- собирай, ищи, стаскивай отовсюду, у всѣхъ отнимай, души эту торговую мелочь... все въ однѣ руки... "
   У него даже началась легкая одышка. Онъ растегнулъ жилетъ и ослабилъ узелъ бѣлаго галстуха.
   "Открываются непосредственныя сношенія съ Ліономъ, съ Италіей... туда онъ отправляетъ шелкъ въ сырьѣ... Непрерывныя цѣпи верблюдовъ тянутся отъ Ходжонта чуть не до самаго Оренбурга. Отсюда ему шлютъ готовыя ткани. Въ Петербургѣ, въ Москвѣ, во всѣхъ городахъ россійскихъ обширнѣйшіе склады... Цѣны понижаются, иностранныя фирмы трещатъ, не выдерживаютъ конкуренціи, лопаются одна за другой...
   "Иванъ Илларіоновичъ Лопатинъ!" гремитъ во всѣхъ углахъ его имя. Онъ ѣдетъ по Европѣ -- пріемъ, почетъ, удивленіе. "Legion d'honneur" "Льва и солнца" "Honni soit qui mal y pense", постой, какіе еще есть ордена?! И все это на шеѣ, отъ одного плеча до другого, звенитъ, блеститъ, колышется...
   -- Возьми вправо, коляска, вправо, скорѣе! кричитъ молодой сильный голосъ.
   Глухой грохотъ, оглушительное, шипящее шуршаніе шоссейнаго камня несется навстрѣчу. Штукъ пятнадцать разномастныхъ лошадей, перепутанныхъ по всѣмъ направленіямъ веревками, тащатъ какую-то чудовищную, дробящую машину -- катокъ. Молодой офицеръ -- саперъ, верхомъ на высокой бѣлой лошади, чортомъ вертится въ клубахъ шоссейной пыли, заскакиваетъ справа, слѣва, сзади, спереди...
   -- Нахлестывай, нахлестывай! Чубараго жарь!.. Передняя тройка чего замялась... Ай-ай-ай-ай!.. гайда, гайда! ухъ-ухъ!.. ну, еще, ну, разомъ!
   Щелкаютъ нагайки по крупамъ выбивающихся изъ силъ лошадей, свистятъ и гикаютъ осипшіе голоса саперныхъ солдатъ.
   -- Гей, гей! гони, гони!.. Ахъ, чортъ тебя дери!..
   Катокъ остановился.
   Чуть-чуть стороною объѣхала коляска Лопатина всю эту оживленную массу.
   -- Здравствуйте! любезно раскланялся Иванъ Илларіоновичъ, узнавъ знакомаго ему офицера,-- работаете?
   -- Укатываю... идетъ отлично!
   -- Скоро кончится постройка шоссе?
   -- О, да; раньше назначеннаго срока, гораздо раньше. Этотъ катокъ я самъ устроилъ. Онъ ужасно тяжелъ, за-то дѣйствуетъ отлично... И какъ все это мнѣ дешево стало.
   -- Будто-бы?
   -- Да какъ-бы вы думали? Эта вотъ линія шоссе до самого того угла...
   Саперъ указалъ концомъ нагайки до какого именно угла.
   -- Обойдется мнѣ на четыре съ половиною тысячи дешевле ассигнованной суммы. Какова экономія!
   -- Превосходна! Для начала это очень недурно. Что-же вы думаете дѣлать съ этою экономіею?
   -- Какъ что? Представить ее по назначенію.
   -- Чего-съ?
   -- Или предложить устройство плитного тротуара, хоть по главной линіи...
   -- Вотъ оригиналъ, подумалъ Лопатинъ.-- Да вы-бы лучше ее сюда... эту экономію-то...
   Иванъ Илларіоновичъ сдѣлалъ выразительный жестъ рукою.
   -- Ну-ну-ну! нечего брови хмурить, вы видите, я шучу... Ко мнѣ заѣзжайте почаще... безъ всякой церемоніи...
   Легкій кабріолетъ, запряженный кругленькимъ бѣлымъ иноходцемъ, подъѣхалъ съ другой стороны; въ немъ сидѣла красивая барыня и, привставъ немного, высматривала: гдѣ-бы ей удобнѣе было пробраться. Остановившійся катокъ со всѣми своими лошадьми и лопатинская коляска совершенно загородили дорогу.
   Изъ-подъ полей овальной соломенной шляпки выбивались пряди темныхъ, вьющихся волосъ, слегка напудренныхъ шоссейною пылью, сверкали веселые, оживленные глазки; на ея щекахъ такъ и пылалъ густой бархатистый румянецъ, который чрезвычайно шелъ къ темноватому цвѣту ея смуглой кожи. Впрочемъ, эта смуглость была слѣдствіемъ загара, потому что, когда вѣтеръ колыхнулъ и откинулъ ея кружевную косынку, то округленное, обнаженное плечико наѣздницы такъ и кинулось въ глаза Ивана Илларіоновича своею матовою бѣлизною.
   -- Господа, вы совершенно заняли весь проѣздъ! Я не могу выбраться, произнесла красавица, придерживая свою лошадку и вглядываясь сквозь пыль,-- кто это такой сидитъ въ коляскѣ?
   -- Ай да барынька! мелькнуло въ головѣ Лопатина.
   -- Марфа Васильевна! я сейчасъ вамъ очищу дорогу, сію минуту! Эй! продвинь вправо! осади лошадей! вотъ такъ! распоряжался саперъ, ринувшись на выручку барыни въ кабріолетѣ,-- за мной, Марфа Васильевна!
   Наѣздница тронула своего иноходца концемъ бича и поровнялась съ коляскою Ивана Илларіоновича.
   Лопатинъ поклонился.
   -- Bonjour! кивнула головкою Марфа Васильевна.
   -- Катаетесь? вторично раскланялся Иванъ Илларіоновичъ.
   Онъ познакомился уже съ нею какъ-то недавно, на балѣ въ Минъ-Урюкѣ и даже заплатилъ за ужинъ, за которымъ предсѣдательствовала красавица, окруженная своими поклонниками.
   -- И вы тоже, кажется, улыбнулась она и очень ловко, совершенно, впрочемъ, нечаянно, выставила свою ножку, обутую въ маленькую туземную туфлю, красную съ острымъ, нѣсколько загнутымъ носкомъ.
   Вѣтерокъ и тутъ оказалъ помощь невинному кокетству Марфы Васильевны, колыхнувъ ея юбки. Красивая округлость ея ногъ, нѣсколько повыше щиколотки, выказалась въ полнѣйшемъ блескѣ.
   -- Что-же это вы не верхомъ? Вы такая любительница, сколько я знаю, замѣтилъ Лопатинъ.
   -- Прокофьевъ! ты, кажется, куришь? Давай огня... живо! крикнулъ саперъ, замѣтивъ, что Марфа Васильевна вынула портъ-сигаръ.
   -- Ахъ, съ моимъ сѣдломъ случилось несчастіе. Оно такое старое и все развалилось. Я посылала чинить, говорятъ: не стоитъ.
   -- Надо новое выписать.
   -- Это такъ долго. Я видѣла одно въ магазинѣ у Захо, но онъ проситъ такъ дорого.
   -- Э!.. хмъ!.. замялся было Лопатинъ.
   -- Какая у васъ славная коляска,-- лучше, чѣмъ у самого губернатора.-- Merci!.. обратилась она къ саперу, слѣзшему съ лошади и подошедшему къ ея кабріолету съ дымящейся солдатской трубкой.
   -- Я къ вамъ сегодня чай пріѣду пить вечеромъ... можно? спросилъ тотъ, смахивая платкомъ какого-то мохнатаго червяка, взобравшагося на платье Марфы Васильевны.
   -- Конечно, можно; даже должно... Только смотрите, если вы собираетесь ухаживать за мною, то берегитесь; я знаю вѣдь, кому надо на васъ насплетничать... До свиданья!
   Дорога передъ кабріолетомъ была расчищена. Наѣздница щелкнула возжами и промелькнула, скрывшись за поворотомъ. Коляска тоже поѣхала дальше; массивный катокъ слова завизжалъ, загремѣлъ и зашуршалъ, дробя шоссейный камень.
   И вспомнилась Ивану Иларіоновичу другая пара такихъ-же чудныхъ глазокъ, такихъ же стройныхъ ножекъ, мелькавшихъ въ вальсѣ изъ-подъ длиннаго газоваго шлейфа... Вспомнился голосокъ ея, звонкій, нѣжный, такъ и проникающій въ душу; ея ротикъ, складывающійся въ капризную, своенравную гримаску.
   -- Пошелъ домой! глубоко вздохнулъ онъ.
   -- Чего-съ? обернулось къ нему обрамленное бакенбардами лицо отставнаго стрѣлка-кучера.
   -- Домой! крикнулъ онъ громко, откинулся въ глубину экипажа, вынулъ изъ бокового кармана бумажникъ, отыскалъ тамъ какое-то письмо, развернулъ его и сталъ перечитывать.
   Письмо это получено было еще наканунѣ. Оно было отъ Катушкина. Иванъ Демьяновичъ извѣщалъ своего патрона о томъ, что г-жа Брозе и "ихъ дочка" благополучно и въ добромъ здоровьѣ прибыли въ Казалу и тамъ сѣли на пароходъ "Аралъ", гдѣ онъ нанялъ имъ отдѣльную каюту. Самъ-же онъ лично остался въ Казалѣ и даже предполагаетъ проѣхать назадъ до Уральскаго укрѣпленія, такъ какъ никакихъ свѣденій о движеніи каравана съ машинами и товаромъ онъ еще не имѣетъ и это повергаетъ его въ немалое сомнѣніе. Если-же что узнаетъ опредѣленнаго, то увѣдомитъ тотчасъ-же. Г-жа Брозе, по его разсчету, должна прибыть въ Чиназъ къ двѣнадцатому іюля, даже, можетъ быть, раньше, если ничто не задержитъ плаваніе парохода.
   -- Это значитъ, разсчитывалъ Иванъ Иларіоновичъ,-- дней черезъ пять надо послать въ Чиназъ экипажъ, или же, что самое лучшее, поѣхать самому и тамъ дожидаться прибытія парохода... Однако, это хорошо, что я поспѣшилъ отдѣлкою комнатъ...
   Далѣе сообщалъ Катушкинъ, что Перловичъ, черезъ своихъ агентовъ, скупилъ весь спиртъ, находившійся въ фортовыхъ складахъ, и грузитъ его на баржи... Цѣну на крупу и муку поднялъ на двадцать процентовъ, а пшеницу въ Казалѣ законтрактовалъ еще на корню; и какъ-бы, вслѣдствіе сихъ его дѣйствій, не причинилось-бы какого вреда относительно послѣдняго подряда, ибо агенты его, то есть Перловича, дѣйствуютъ крайне быстро и не безуспѣшно.
   -- Погоди, братъ, я тебѣ крылья-то пообламаю, думалъ Иванъ Иларіоновичъ,-- ишь ты гусь каковъ, какъ я погляжу!
   Онъ вспомнилъ дружескія рукопожатія надъ остывшимъ блюдомъ съ котлетами.
   Затѣмъ Катушкинъ просилъ денегъ выслать въ Казалу и, сколь возможно, не замедлить высылкою. Заканчивалось письмо всякими добрыми пожеланіями, кои шлетъ ему по гробъ вѣрный, вѣчно обязанный слуга его, Иванъ Катушкинъ.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   -- Лошадей выводи хорошенько, хомуты оботри на сухо и смажь, распорядился Лопатинъ, вылѣзая изъ коляски.
   Онъ прошелъ черезъ дворъ, поднялся на терасу, задрапированную полосатымъ тикомъ, вынулъ ключъ изъ кармана и отперъ дверь, украшенную мелкою азіятскою рѣзьбою по темному карагачу.
   Онъ взошелъ въ помѣщеніе, предназначенное для г-жи Брозе и Адель. Все здѣсь было обдумано и приспособлено къ своему назначенію. Полъ пріемной былъ устланъ ковромъ, вдоль стѣнъ тянулись упругіе низенькіе диваны съ подушками-валиками въ турецкомъ вкусѣ; въ углахъ и передъ диванами стояли столики, на нихъ китайскія вазочки съ цвѣтами, курительницы, пепельницы и разныя бездѣлушки; по стѣнамъ были развѣшены картинки довольно пикантнаго свойства; фигурныя, золоченыя рамы такъ красиво обрисовывались на шелковистомъ фонѣ узорнаго адрасса {Ярко-цвѣтная, полушолковая ткань мѣстнаго производства.}, которымъ были обиты стѣны комнаты. Большой матовый фонарь спускался съ потолка какъ разъ надъ серединою круглаго стола. Прямо была широкая, стеклянная дверь, ведущая на терассу, въ садъ, направо дверь въ спальню Фридерики Казиміровны, на лѣво -- въ спальню Адель. Изъ этой послѣдней спальни еще вела куда-то небольшая дверь; она была заперта и даже заставлена большимъ трюмо, такъ что съ перваго раза ее даже невозможно было замѣтить.
   Въ комнатахъ было немного душно и пахло розами, горькимъ миндалемъ и мускусомъ. Иванъ Иларіоновичъ открылъ окна, велѣлъ подать себѣ платье и переодѣлся изъ фрака въ лѣтній костюмъ, весьма напоминающій тѣ балахоны, что носятъ американскіе плантаторы. Затѣмъ онъ развалился въ покойномъ, качающемся креслѣ и опять принялся мечтать. Иванъ Иларіоновичъ сегодня находился въ какомъ-то особенномъ, мечтательномъ настроеніи.
   На письменномъ столѣ, въ темной бархатной рамѣ стоялъ превосходный акварельный портретъ будущей обитательницы этой комнаты. Лопатинъ не спускалъ глазъ съ этого портрета.
   И вдругъ вспомнилась ему сегодняшняя встрѣча на шоссе. Сходства много, очень много: тѣ-же насмѣшливые, задорные глазки, та-же улыбка, даже голосъ...
   -- Кушанье на столѣ. Господинъ тамъ какой-то дожидается! показался въ дверяхъ кудреватый парень въ поддевкѣ,
   -- А, что такое?
   Лопатинъ точно проснулся, протеръ кулакомъ глаза и даже потянулся.
   -- Кто тамъ такой?
   -- Не могу знать: впервой вяжу; одежа невоенная.
   -- Ну, сейчасъ выйду. Попроси въ гостиную... или нѣтъ, постой, зови лучше наверхъ.
   Парень скрылся за дверью, а Лопатинъ сталъ поправлять передъ трюмо свой костюмъ, пришедшій немного въ безпорядокъ. Потомъ онъ зашелъ за трюмо, щелкнулъ тамъ чѣмъ-то и болѣе оттуда не показывался.
   Онъ теперь находился уже въ своемъ кабинетѣ и оттуда слышенъ былъ только его голосъ, отдававшій какія-то приказанія.

-----

   Въ ту-же ночь Марфа Васильевна, вернувшись довольно поздно, почти передъ разсвѣтомъ, къ себѣ домой, нашла посреди комнаты ящикъ довольно большихъ размѣровъ, на крышкѣ котораго ясно значилось, что посылка эта предназначалась именно ей, а не кому другому.
   Въ ящикѣ оказалось прекрасное новое дамское сѣдло со всѣми принадлежностями.
   Марфа Васильевна улыбнулась и подумала:
   "Хорошо-бы, если-бы за сѣдломъ послѣдовала лошадь, а тамъ..." -- Набрюшниковъ, вы можете теперь ѣхать домой, обратилась она къ казачьему офицеру, сопровождавшему ее и принимавшему самое дѣятельное участіе въ раскупоркѣ ящика. Теперь онъ стоялъ посреди комнаты въ выжидательной позѣ.
   -- Марфа Васильевна! захлебнулся-было Набрюшниковъ.
   -- Что вы?
   -- Здѣсь, на порогѣ вашей двери, я готовъ провести всю ночь...
   -- Хорошо, только выйдите прежде и позвольте мнѣ запереть дверь на ключъ.
   И она хлопнула дверью какъ-разъ передъ носомъ опечаленнаго кавалера.
   Марфа Васильевна начала раздѣваться, а Набрюшниковъ сѣлъ на свою лошадь и шагомъ поѣхалъ по узкому переулку.
   

IV.
Бурченко и его предложеніе.

   -- Ну, кто тамъ такой -- взглянуть развѣ, кого это Господь посылаетъ?
   Лопатинъ отдернулъ немного дверную драпировку и посмотрѣлъ въ образовавшуюся щель.
   Тамъ стоялъ Бурченко и, заложивъ руки за спицу, разсматривалъ арматуры изъ азіятской сбруи и оружія, развѣшанныя по стѣнамъ комнаты.
   "Личность новая, не видалъ никогда", подумалъ Иванъ Иларіоновичъ. "По какому-бы это дѣлу?" -- Здравствуйте! Чему обязанъ вашимъ посѣщеніемъ? громко произнесъ онъ, выходя изъ своего кабинета.
   Бурченко обернулся.
   -- Отставной капитанъ Бурченко, позвольте отрекомендоваться, произнесъ онъ; -- а пришелъ къ вамъ по дѣлу, и если вы можете удѣлить мнѣ часокъ времени, то, съ позволенія вашего...
   -- Вы обѣдали?
   -- Позавтракалъ довольно плотно и очень даже недавно.
   -- Ну, жаль, пожалъ плечами Иванъ Иларіоновичъ.-- Я, видите-ли, очень проголодался и намѣренъ сѣсть сейчасъ обѣдать; если это васъ не стѣснить...
   -- Нѣтъ, отчего-же: вы-себѣ обѣдайте, а я вамъ буду разсказывать. Къ концу обѣда, можетъ быть, до чего-нибудь и договоримся.
   -- Ну вотъ и прекрасно. Итакъ -- милости просимъ.
   Лопатинъ вышелъ на террасу, гдѣ былъ накрытъ обѣденный столъ. Бурченко пошелъ за нимъ, прихвативъ съ собою какой-то сверточекъ, лежавшій на стулѣ вмѣстѣ съ его бѣлою, холщевою, фуражкою.
   Посѣтитель какъ-то сразу поправился Ивану Иларіоновичу, хотя его немного потертый костюмъ и пыльные, высокіе сапоги произвели на него сначала несовсѣмъ выгодное впечатлѣніе.
   -- Ну-съ... Да вы, можетъ быть, скушаете чего-нибудь?-- Эй, подайте еще приборъ.
   -- Не безпокойтесь, пожалуйста.
   Лопатинъ усѣлся въ кресло и подвязалъ салфетку подъ горло.
   "Любитъ, должно быть, покушать", смекнулъ Бурченко, глядя на эти приготовленія.
   Хозяинъ улыбнулся и кивнулъ головой, какъ-бы приглашая Бурченко приступить къ дѣлу.
   -- Не безъизвѣстна вамъ, хотя вы, сколько я знаю, въ этомъ краѣ еще недавно, началъ гость, когда Лопатинъ покончилъ съ тарелкою зеленыхъ щей съ яйцами,-- та нужда, которую мы здѣсь терпимъ отъ недостатка топлива...
   -- Гм... прокашлялся Лопатинъ.
   -- Лѣсовъ нѣтъ, то-есть они есть, да далеко въ горахъ, чуть не за облаками; садовъ рубить не приходится, развѣ что уже совсѣмъ пришло въ негодность. Потребность въ топливѣ увеличивается съ каждымъ днемъ, цѣны на дрова вслѣдствіе этого страшно поднимаются, особенно теперь, когда начали строить заводы разные.
   -- Вѣрно, вѣрно!
   -- Ну-съ, принялись изыскивать всякіе способы поправить это невыгодное положеніе дѣлъ, уменьшить зло, такъ-сказать,-- каменный уголь добывать начали; отыскали что-то; много шумѣли, опыты дѣлали, но... но все это были однѣ только попытки, попытками онѣ и остались. Я уже давно здѣсь и все это происходило на моихъ глазахъ, а потому я знаю, что говорю.
   -- Ну, а эти копи, что разрабатываетъ Алмазниковъ или вотъ этотъ ходжентскій винодѣлъ, какъ-бишь его?..
   -- А что въ нихъ толку? Да и кромѣ ихъ были, и все это какъ-то не клеилось: то залежи оказывались до того бѣдны, что не стоило ихъ разрабатывать, то вывоза изъ горъ не было, то другое что-нибудь мѣшало.
   -- Да отчего-же это?
   -- А не знаю. Я, по крайней мѣрѣ, предполагаю, оттого, что ни у кого не хватало ни смѣлости, ни предпріимчивости проникнуть въ самую глубь этихъ горъ, поразвѣдать тамъ всѣ закоулки, узнать, что такое скрыто подъ этими громадами; пожить тамъ подольше, порыскать, изучить каждую тропинку; надо было порисковать своею персоною, а не щупать эти горы по краешкамъ, боясь хоть на одинъ шагъ отойти отъ казачьяго или солдатскаго конвоя, чтобы не попасться какъ-нибудь подъ арканъ или ложъ одичалаго горца... Вы знаете пословицу: "чѣмъ дальше въ лѣсъ... "
   -- Вы меня крайне заинтересовываете. Позволите?
   Лопатинъ налилъ вина въ стаканъ и подвинулъ его къ гостю.
   -- Въ концѣ-концовъ вышло, что мы все-таки не добились ничего путнаго.
   -- Да была-ли возможность добиться какихъ-либо лучшихъ результатовъ?
   -- Была; я въ этомъ ни одной минуты не сомнѣвался и поступилъ такъ: прежде всего я вышелъ въ отставку, такъ-какъ служба мнѣ, само собою разумѣется, мѣшала; затѣмъ я отправился на розыски. Болѣе года рыскалъ я по горамъ, возвращался по временамъ въ ближайшіе русскіе посты, запасался тамъ чѣмъ слѣдовало и опять отправлялся на розыски. Раза три чуть не попался-было въ руки коканцевъ; совсѣмъ-было погибъ разъ, да вывернулся уже почти-что чудомъ,-- теперь не время, а послѣ какъ-нибудь я вамъ поразскажу довольно интересныя подробности. Дѣло окончилось тѣмъ, что у меня вотъ въ этомъ самомъ сверткѣ заключаются такія свѣденія, которыя могутъ не только обогатить отдѣльную личность, по упрочить благосостояніе цѣлаго края.
   Иванъ Иларіоновичъ пристально посмотрѣлъ въ глаза своему гостю, покосился на свертокъ и приготовился-было что-то произнести.
   -- Что,-- конечно, не вѣрите? это весьма понятно;-- другіе вотъ тоже не вѣрятъ, ну да я и увѣрять никого не намѣренъ: само дѣло выскажется за себя со-временемъ. Я вамъ только сообщу, что я открылъ каменноугольные пласты, взломанные и вывороченные почти на поверхность скатовъ вслѣдствіе вулканическихъ причинъ. Разработка ихъ не представляетъ никакихъ затрудненій да и вывозъ удобенъ. Да если-бы только вы видѣли, каковъ уголь...-- вы знаете толкъ въ углѣ?
   -- Очень мало.
   -- Ну, я вамъ покажу; у меня есть образцы... Что за уголь! Англичане-бы его зубами изъ земли выгрызли... чудо!..
   Глаза Бурченко разгорѣлись, онъ всталъ даже со стула, прошелся по террасѣ и опять сѣлъ.
   -- Гдѣ-же это? началъ-было Лопатинъ.
   -- Да что уголь! руды: свинцовыя, мѣдныя, серебрянныя... Какія жилы!.. лежатъ онѣ, тянутся, какъ змѣи, во всѣ стороны и ждутъ только смѣлаго удара киркою и ломомъ, чтобъ показаться на свѣтъ божій... Разъ какъ-то, вотъ слушайте, что я вамъ разскажу: страшная гроза свирѣпствовала въ горахъ. Я успѣлъ укрыться, вмѣстѣ съ своею лошадью въ затишье за скалою, то есть въ относительномъ затишьѣ: меня и било градомъ и хлестало дождемъ, по крайней мѣрѣ, я могъ хоть держаться на ногахъ, въ другомъ мѣстѣ меня-бы давно сорвало бурою. Прямо противъ меня, по ту сторону ущелья, горы затянуло тучами, и я только слышалъ гулъ обвала, такой, что до сихъ поръ еще звенитъ у меня въ ушахъ при одномъ только воспоминаніи... Подмыло-ли ихъ, или это было послѣдствіе подземныхъ ударовъ, вѣрнѣе послѣднее, но только въ пропасть, глубиною безъ малаго полверсты, рухнули цѣлыя скалы и загромоздили своими обломками "Караколъ!.."
   -- Какъ вы назвали?
   -- Чего-съ?.. Да, ручей, что тянулся по дну лощины. Дѣло не въ названіи. Двѣ недѣли я не отходилъ отъ слѣдовъ, оставшихся послѣ обвала, я изучалъ напластованія, сдѣлалъ рисунки, опредѣлилъ мѣстность... Какія широкія пути къ обогащенію я видалъ въ этихъ темно-сѣрыхъ, красноватыхъ, зеленоватыхъ, съ металлическими отблесками жилахъ и, судя по видимымъ образцамъ, не трудно было догадаться, что можно было найти дальше, роясь по ихъ направленіямъ...
   -- Вы никому объ этомъ не говорили до сихъ поръ?
   -- Нѣтъ, говорилъ: только картъ своихъ не показывалъ и мѣстности не опредѣлялъ. Денегъ просилъ... Безъ денегъ какъ приступить.
   -- Ну, и не дали?
   -- Не дали. Въ Петербургѣ былъ, говорятъ: "далеко;" да, можетъ быть, все это еще преувеличено мною, а на дѣлѣ, пожалуй, окажется, что игра не стоитъ свѣчъ... Одинъ было обѣщалъ... да тамъ оспа свирѣпствовала въ то время и свалила его, а наслѣдниковъ дожидаться было некогда. Въ Нижнемъ посовѣтовали къ вамъ обратиться, да и самъ я думаю, что здѣсь скорѣе можно что-нибудь сдѣлать, виднѣе какъ-то. Вотъ я къ вамъ и обращаюсь.
   -- А вы не обращались-ли къ Перловичу? У него такая предпріимчивая натура; онъ за все хватается!
   -- Нѣтъ, къ нему не обращался.
   -- Почему-же?
   -- У меня есть на то свои причины.
   Брови малоросса сдвинулись и на его лицѣ промелькнуло нѣсколько злое выраженіе при имени Станислава Матвѣевича. Это обстоятельство но скрылось отъ Лопатина.
   -- Ну, и хорошо сдѣлали, произнесъ онъ.-- Что-же вамъ именно нужно?
   -- Во-первыхъ, мнѣ нужно немного пока -- тысячи двѣ, побольше... Я поѣду вдвоемъ съ своимъ товарищемъ по ремеслу, которому я отчасти довѣрилъ свое открытіе.
   -- Кто это?
   -- Ледоколовъ. Вы его не знаете, онъ изъ Петербурга и я познакомился съ нимъ дорогою.
   -- Онъ здѣсь теперь?
   -- Нѣтъ, въ Казалѣ онъ сѣлъ на пароходъ и теперь скоро долженъ пріѣхать, я-же пробрался сухимъ путемъ, на почтовыхъ...
   -- Гм... замялся было Лопатинъ.
   -- Ну-съ, такъ вотъ, изволите-ли видѣть, если вы мнѣ дадите сперва эти деньги, на рискъ, разсчитывая ихъ и получить обратно и не получить, то я снова отправлюсь въ горы, подготовлю все, сдѣлаю еще тѣ розысканія, которыя нахожу необходимыми, и тогда уже устроимъ все по порядку юридическимъ путемъ... Вы лично все увидите, находка моя перестанетъ быть секретомъ; вы, можетъ быть, найдете возможность затратятъ болѣе значительный капиталъ, навербуемъ рабочихъ, не солдатъ, нѣтъ, а непремѣнно мѣстныхъ туземныхъ рабочихъ, выпишемъ машины нужныя и откроемъ, такое производство, что на вѣки вѣковъ хватитъ и намъ, и дѣтямъ нашимъ, и внукамъ, и правнукамъ... Ну-съ, такъ какъ-же?
   Бурченко вопросительно взглянулъ на хозяина.
   -- Вашъ товарищъ ѣдетъ на пароходѣ Аралъ? спросилъ тотъ его и сталъ вытирать салфеткою свои толстыя губы.
   -- Что такое!?..
   Малороссъ озадачился, и озадачился довольно сильно. Лопатинъ повторилъ вопросъ.
   -- А не знаю, можетъ, и "Аралъ"; я не справлялся, холодно отвѣтилъ онъ, взялъ свой свертокъ и поднялся со стула.
   -- Сидите; куда вы? Я вотъ васъ хотѣлъ спросить, не видали-ли вы двухъ дамъ, которыя тоже должны ѣхать на этомъ пароходѣ?
   Злая усмѣшка вторично пробѣжала по лицу Бурченко.
   -- Какъ-же, видѣлъ, да вы объ нихъ не безпокойтесь, онѣ окружены самымъ изысканнымъ и утонченнымъ попеченіемъ.
   -- Въ самомъ дѣлѣ?
   Лопатинъ сталъ комкать салфетку, потомъ швырнулъ ее въ сторону и принялся за другую.
   -- Тамъ, около нихъ, такъ много услужливыхъ кавалеровъ... Мнѣ-бы хотѣлось знать, чѣмъ вы рѣшите на счетъ моего предложенія?..
   Лопатинъ взглянулъ на него словно съ просонья и залпомъ выпилъ стаканъ воды.
   -- Вы извините, произнесъ онъ,-- я былъ причиною, что мы нѣсколько уклонились отъ нашего первоначальнаго разговора.
   -- И очень даже уклонились...
   -- Я вамъ эти деньги дамъ; я болѣе дамъ, я вамъ могу сейчасъ-же дать пять тысячъ...
   -- Сейчасъ мнѣ не нужно. Мнѣ деньги нужны будутъ черезъ десять дней. Пріѣдетъ мой товарищъ и мы вмѣстѣ отправимся въ горы и тогда...
   -- Вы получите деньги, какъ только онѣ вамъ понадобятся. Считайте, что онѣ въ вашемъ карманѣ.
   -- Спасибо!..
   Бурченко протянулъ Лопатину свою руку.
   -- А то, что въ этомъ сверткѣ?..
   -- Вы сейчасъ увидите: здѣсь рисунки профилей и разныя замѣтки. Я съ удовольствіемъ готовъ васъ посвятить въ нѣкоторыя подробности.
   -- Сегодня вечеромъ я совершенно свободенъ и надѣюсь васъ видѣть у себя.
   -- Хорошо, буду.
   Бурченко раскланялся и вышелъ, а Иванъ Иларіоновичъ отправился къ себѣ въ кабинетъ и долго прохаживался по комнатѣ, обдумывая что-то и жестикулируя. Потомъ онъ опять пошелъ въ комнату Адель, остановился передъ ея портретомъ, поскребъ себѣ затылокъ всею пятернею и процѣдилъ сквозь зубы:
   -- Донъ-жуаны проклятые!
   

V.
"Бѣдный, наивный ребенокъ".

   Сколько-бы кому въ своей жизни ни приходилось путешествовать по русскимъ рѣкамъ, все-таки онъ не могъ-бы составить себѣ и приблизительнаго понятія о плаваніи пароходовъ аральской флотиліи по главной артеріи всего среднеазіятскаго края -- Сыръ-Дарьѣ.
   Медленно, съ безконечными препятствіями самаго разнообразнаго свойства,-- чуть-чуть вспѣнивая мутную воду своими высокоустановленными колесами, шагъ за шагомъ подвигается неуклюжій, плоскодонный пароходъ и тянетъ на буксирѣ за собою такую-же неуклюжую баржу, а иногда и двѣ.
   Наступаетъ ночь; быстро темнѣютъ печальныя окрестности; послѣдній красноватый отблескъ, исчезъ съ вершины мачты и окраинъ пароходныхъ трубъ. Линія плоскаго берега, то изжелта-песчаная, волнистая, то заросшая безконечными, непроходимыми камышами, теряется, сливаясь въ темнотѣ въ сплошную массу тукана, встающаго надъ мертвою рѣкою.
   Пароходъ причаливаетъ къ берегу и останавливается. Большинство пассажировъ высаживается, разводятъ огни, ставятъ шалаши, разстилаютъ войлоки; всякій устраивается по-возможности комфортабельнѣе.
   Проводится ночь. Съ разсвѣтомъ опять всѣ спѣшатъ занять свои мѣста на пароходѣ, на баржѣ, въ каютахъ, подъ парусиннымъ навѣсомъ, растянутымъ надъ всею палубою. Разводятся пары; опять начинается и тянется на цѣлый день утомительное, невыносимо-скучное, черепашье движеніе. И такъ подвигаются къ далекой цѣли плаванія, дѣлая не болѣе шестидесяти-семидесяти верстъ въ сутки, особенно вверхъ по теченію, когда рейсъ отъ Казалы до Чиназа дѣлается не менѣе какъ въ двадцать пять дней, а чаще въ цѣлый мѣсяцъ.
   Мнѣ кажется, что финикіяне путешествовали именно подобнымъ образомъ и приблизительно съ такою-же скоростью, когда имъ пришлось исполнить просьбу египетскаго царя Нехао.

-----

   Пароходъ "Аралъ" уже часа три какъ остановился на ночлегѣ близь урочища "Баюзакъ на Джаманъ-Дарьѣ". Оригинальный бивуакъ раскинулся по берегу, занимая небольшую песчаную отмель, единственную, незаросшую камышами; кругомъ-же все сплошь тянулись густыя заросли, то неподвижно-тихія, таинственныя, то внезапно всколыхнувшіяся и глухо шумящія отъ легкихъ порывовъ влажнаго, пропитаннаго туманомъ рѣчного вѣтра.
   Ночь была темная, безлунная, мглистая; ни одной звѣзды не было видно на небѣ; какъ привидѣнія, подымались и бѣлѣли во мракѣ высокія пароходныя трубы; между ними, на мостикѣ, медленно двигалась взадъ и впередъ такая-же неопредѣленная, бѣловатая фигура часового.
   Вотъ еще кто-то поднялся на мостикъ; легкія ступеньки трапа заскрипѣли подъ ногами взошедшаго, мелькнула бѣлая фуражка, заискрилась красная точка закуренной сигары.
   Дмитрію Ледоколову не спалось въ душной, тѣсной каютѣ: тамъ было такъ жарко, тамъ такъ невыносимо мучили и словно огнемъ жгли кожу какіе-то пренесносные паразиты, а тутъ еще вдобавокъ забрались въ голову черныя думы, печальныя воспоминанія, другое что-то, неясное, въ чемъ еще Ледоколовъ не отдалъ себѣ отчета.
   "Эхъ!" вздохнулъ онъ, надѣлъ сапоги, надѣлъ свое парусинное пальто, шапку, захватилъ съ собою буйволовый хвостъ на деревянной ручкѣ для отмахиванія миріадъ назойливыхъ комаровъ, забивающихся въ носъ, ротъ, уши, недающихъ ни промолвить слова, ни даже свободно вздохнуть безъ этого спасительнаго хвоста -- необходимой принадлежности каждаго, временного и постояннаго обитателя этой мѣстности,-- закурилъ сигару и выбрался на палубу.
   Прежде, чѣмъ попасть на мостикъ, ему надо было пройти мимо небольшой двери, ведущей въ каюту у праваго колеса. У этой двери, до половины стеклянной, завѣшанной извнутри зеленою шторкою, Ледоколовъ на минуту пріостановился и вздохнулъ протяжнѣе обыкновеннаго. Въ этой каютѣ горѣлъ огонь; спущенная шторка свѣтилась ярко-зеленымъ, изумруднымъ транспарантомъ. На этомъ свѣтломъ фонѣ мелькнулъ неясный силуэтъ. Ледоколовъ замеръ, какъ лягавая собака на стойкѣ. Силуэтъ исчезъ. Ледоколовъ вздохнулъ еще разъ и пошелъ дальше, осторожно шагая черезъ свертки канатовъ, черезъ головы двухъ спящихъ кочегаровъ, пробираясь къ трапу.
   Яркіе огни пылали у самой воды на берегу; около нихъ двигались темныя фигуры кашеваровъ. Сырой камышъ тлѣлъ въ той сторонѣ, откуда, потягивалъ вѣтеръ, и густой бѣлый дымъ стлался надъ бивуакомъ. Тамъ и сямъ бѣлѣлись конусы наскоро поставленныхъ палатокъ; злобно ворчала собака, настороживъ уши и косясь на туманъ, будто чуяла тамъ невидимаго врага; кто-то тихимъ, ровнымъ голосомъ разсказывалъ какую-то безконечную сказку; кто-то бредилъ во снѣ и метался; отовсюду несся храпъ спящихъ и уныло, монотонно звенѣли миріады комаровъ, легкими, туманными облачками носившіеся надъ водною поверхностью.
   -- Мама, ты не спишь? тихо спросила Адель, приподнимаясь съ кушетки и отыскивая ногою туфлю.
   -- Охъ, что-то нѣтъ сна, такъ душно, жарко! простонала Фридерика Казиміровна, тяжело ворочаясь на раскинутомъ складномъ креслѣ-кровати.
   -- Развѣ отворить дверь?
   -- Что ты, что ты! налетятъ комары и тогда что мы будемъ дѣлать? Пододвинь ко мнѣ арбузъ,-- ты его опять не прикрыла салфеткой!
   Рой мухъ загудѣлъ по каютѣ, когда Адель тронула блюдо, на которомъ лежала половина сочнаго, темно-розоваго арбуза.
   -- "Онъ" тоже, мама, не спитъ, произнесла дѣвушка, минуту помолчавъ.
   -- Ты почему знаешь?
   -- Онъ сейчасъ мимо прошелъ.
   -- Ты видѣла?
   -- Да. Я слышу, кто-то идетъ,-- Адель отодвинула немного шторку,-- онъ! Такой грустный, задумчивый: идетъ, подъ ноги не смотритъ, чуть не упалъ, наступилъ на кого-то...
   -- Хочешь? Фридерика Казиміровна отрѣзала большой ломоть арбуза и пододвинула блюдо къ дочери.
   --..... Нѣтъ, я сейчасъ пила воду съ виномъ Такъ вздохнулъ глубоко-глубоко и на нашу дверь посмотрѣлъ.
   -- Очень нужно!
   -- Знаешь, мама, онъ мнѣ разсказывалъ про свою жизнь въ Петербургѣ... теперь я знаю, почему онъ такой всегда грустный.
   -- Особенно, когда видитъ, что ты на него смотришь.
   -- Нѣтъ, это у него не притворно.
   -- Отчего-же это онъ груститъ все?.
   -- Его обманула любимая женщина и предпочла другого. Онъ говорилъ мнѣ, что теперь не можетъ вѣрить больше ни одной женщинѣ... онъ потерялъ вѣру во все человѣчество. Онъ говорилъ мнѣ, что даже въ моихъ глазахъ, въ моей улыбкѣ...
   -- Ада, когда-это ты изволила такъ съ нимъ распространяться?
   Фридерика Казиміровна приподнялась на локтѣ и пытливо посмотрѣла на свою дочь.
   -- Когда? А помнишь, на прошедшемъ ночлегѣ, когда мы выходили гулять на беретъ...
   Адель немного смутилась и потупила глазки.
   -- Это когда вы изволили съ нимъ вдвоемъ подъ ручку уйти отъ насъ впередъ? Очень хорошо! не безъ язвительности произнесла госпожа Брозе.
   -- Нѣтъ, это было тогда, когда вы, маменька, такъ отстали отъ насъ, идя подъ руку съ капитаномъ парохода...
   Адель вспыхнула; ея брови задвигались, предвѣщая грозу въ каютѣ.
   -- Въ эти вентиляторы совершенно не тянетъ, поспѣшила Фридерика Казиміровна перемѣнить тонъ и тему разговора.
   Адель сунула, наконецъ, свои ножки въ туфли и накинула на плечи кружевную тальму.
   -- Ты-это куда, Адочка?
   -- На палубу: тамъ такъ хорошо, прохладно!
   -- Ахъ, Ада, ангелъ мой, не ходи!
   -- Это почему?
   -- Потому что... ну, мало-ли, почему!-- ну вотъ, напримѣръ, тамъ близко спятъ матросы, могутъ въ бреду глупость какую-нибудь сказать... сонный человѣкъ...
   -- Вотъ еще глупости!
   Адель пріотворила дверь.
   -- Я тоже пойду съ тобою.
   -- Идите, кто-же вамъ мѣшаетъ!
   
   "Amis! La nuit est belle,
   "La lune va briller."
   
   тихо, въ полголоса напѣвалъ Ледоколовъ, облокотившись о перила мостика.
   -- Я не знала, что вы такъ мило поете! услышалъ онъ сзади себя и быстро обернулся.
   -- Адель Александровна, это вы?!
   Ему вдругъ захотѣлось ринуться къ ней и принять ее въ свои объятія; Адель тоже почувствовала желаніе, нѣсколько на это похожее. Оба, впрочемъ, ограничились однимъ только желаніемъ и остались на прежнихъ мѣстахъ: онъ -- у перилъ, она -- посрединѣ площадки, стройная, граціозная, потупивъ глазки и пощипывая, пальцами кружева своего легкаго костюма.
   -- Вы не спите? начала Адель.
   -- Могу-ли я спать! глубоко вздохнулъ Ледоколовъ.
   -- Комары мѣшаютъ? лукаво улыбнулась Адель.
   -- О, если-бы только комары!
   Она подошла къ периламъ, заглянула за бортъ, покосилась на часового и передернула плечикомъ.
   "И зачѣмъ торчитъ здѣсь этотъ болванъ?" промелькнуло у ней въ головѣ.
   -- Нельзя, другъ ты мой любезный: служба! говорилъ внизу чей-то голосъ.
   -- Извѣстно, служба. Макарова за что вчера линьками лупили? отвѣчалъ кто-то другой.
   -- А за то-же самое: служба!
   И всталъ салтанъ съ своего золотого трона и взялъ ее за бѣлы руки, чмокнулъ три раза во сахарны уста... слышалось откуда-то продолженіе сказки.
   -- Адель Александровна, началъ Ледоколовъ и немного пододвинулся къ дѣвушкѣ.
   Въ отвѣтъ на это Адель тоже чуть-чуть шагнула въ его сторону и, приложивъ пальчикъ къ губамъ, стала прислушиваться. Ей показалось, что скрипнула дверь ихъ каюты.
   -- Это можетъ показаться страннымъ: я вообще не довѣряю никакимъ предчувствіямъ, но -- что вы на это скажете?-- выходя сюда ночью -- теперь уже около часу пополуночи -- я былъ убѣжденъ, что увижусь съ вами, что буду говорить съ вами... Не имѣя никакого права, никакого повода, я ждалъ васъ. Вы пришли. Конечно, это только случайность, не болѣе, какъ случайность, но...
   -- Это, дѣйствительно, только случайность, замѣтила серьезнымъ тономъ Адель.
   Если-бы было не такъ темно, то Ледоколовъ могъ-бы замѣтить насмѣшливую улыбку, скользнувшую на губахъ дѣвушки.
   -- Я иначе и не смѣлъ думать. Но не сердитесь на меня, если я воспользуюсь этою случайностью. Я давно собирался поговорить съ вами, высказать вамъ то, что почти съ первой встрѣчи стало моею господствующею мыслью... я хочу предостеречь васъ, спасти васъ... вы на краю...
   -- Дмитрій Николаевичъ, вы меня ужасно пугаете! чуть не вскрикнула Адель, и въ ту-же минуту почувствовала, что ея рука очутилась между ладонями Ледоколова.
   -- Не бойтесь! я чуть было не назвалъ васъ: "мой дорогой другъ". Отвѣчайте мнѣ откровенно, просто:-- Знаете-ли вы, куда вы ѣдете?
   -- Въ Ташкентъ, наивно глядя ему въ лицо, отвѣтила Адель.
   -- Знаю, знаю! Мой вопросъ былъ направленъ совсѣмъ не къ этому; дѣло ни въ городѣ, ни въ названіи мѣстности... Но зачѣмъ? Что вы думаете найдти тамъ? Знаете-ли вы это?
   -- Конечно, знаю, по крайней мѣрѣ, мнѣ кажется, что я знаю.
   -- Ну, такъ говорите мнѣ:-- что-же?
   -- Господинъ Лопатинъ, какъ старый знакомый, то-есть болѣе знакомый моей маменьки, предлагаетъ мнѣ тамъ мѣсто гувернантки съ хорошимъ, обезпеченнымъ содержаніемъ. Я буду трудиться, учить маленькихъ дѣтей; я буду заниматься дѣломъ, не то, что прежде въ Петербургѣ, когда мы съ маменькою съ утра и до ночи не знали рѣшительно, какъ-бы убить невыносимую скуку.
   -- Вы убѣждены въ томъ, что вы оживете именно въ Ташкентѣ?
   -- А какъ-же?!
   -- Бѣдный, наивный ребенокъ!
   -- Пожалуйста, не плачьте обо мнѣ, надулась Адель, однако руки своей не отняла, и даже отвѣтила легкимъ пожатіемъ на энергичныя рукопожатія Ледоколова.
   -- Слушайте-же!
   Ледоколовъ говорилъ торжественнымъ тономъ, подчеркивая и оттѣняя каждую фразу.
   -- Слушайте, Лопатинъ зналъ васъ прежде. Вы ему нравились,-- даже болѣе, чѣмъ нравились. Онъ уѣхалъ. Вы очутились въ самомъ безвыходномъ положеніи: безъ денегъ, съ одними долгами, ждать помощи не откудова. Замѣтьте, я говорю только то, что слышалъ отъ васъ самихъ и вашей маменьки. Я не основываюсь на тѣхъ оскорбительныхъ слухахъ, которые движатся вмѣстѣ съ вами, вокругъ васъ, опережаютъ васъ, и навѣрное теперь облетѣли уже весь Ташкентъ.
   Глубоко вздохнула Адель; сердце ея билось сильно и такъ близко отъ локтя Ледоколова, что тотъ чувствовалъ эти лихорадочныя, учащенныя пулсаціи.
   -- Въ такую скверную минуту, къ вамъ, какъ съ облаковъ, слетаетъ предложеніе Лопатина. Вамъ предлагаютъ мѣсто гувернантки, которое, впрочемъ, только обѣщаютъ найти, такъ какъ у самого Лопатина дѣтей нѣтъ. Жалованья шесть тысячъ. Везутъ, какъ царицу, отрываютъ васъ отъ общества, къ которому вы привыкли, съ которымъ вы освоились.
   -- Мнѣ страшно, вы говорите зловѣще. Господи! что-же со мною будетъ! чуть не заплакала Адель.
   -- Видимое дѣло, васъ продаютъ. Васъ губятъ! воодушевился Дмитрій Николаевичъ.
   -- Губятъ, тихо, чуть слышно повторила Адель.
   -- Я не рѣшаюсь даже назвать настоящимъ именемъ, что хотятъ изъ васъ сдѣлать. Но не плачьте, дитя мое, не плачьте. Еще не поздно, еще не все потеряно.
   Адель стояла передъ нимъ, закрывъ лицо руками. Ледоколовъ внутренно торжествовалъ. Онъ сіялъ!
   -- Меня обманываютъ? Обманываютъ? Да?
   -- Да, да! и я рѣшился помѣшать этому, открыть вамъ глаза... Что вы, что съ вами?
   Ошеломленный Ледоколовъ отшатнулся назадъ и смотрѣлъ на Адель широко раскрытыми глазами.
   Она смѣялась ровно, почти беззвучно, глазенки ея искрились въ темнотѣ.
   -- Неужели вы думаете, что вы мнѣ сказали хотя что-нибудь новаго? кто-же изъ насъ теперь "бѣдный, наивный ребенокъ?!"
   -- Адочка, Ада! послышался снизу голосъ Фридерики Казиніровны.
   -- Иду, мама, сейчасъ! Ну, до свиданья! Уже разсвѣтаетъ.
   -- Ада!
   -- Да погоди, мама, какая ты несносная! ну слушайте-же теперь вы: вы мнѣ очень нравитесь; надѣюсь, что, по пріѣздѣ въ Ташкентъ, вы не прекратите нашего знакомства, завязавшагося въ дорогѣ. Прощайте!
   Адель сбѣжала съ лѣстницы и черезъ секунду щелкнула дверная задвижка ихъ каюты.
   -- Ахъ, Ада, я такъ боюсь за тебя, говорила Фридерика Казиміровна въ каютѣ.
   -- Это еще что? не переставала смѣяться Адель.
   -- Ты такая увлекающаяся, влюбчивая.
   -- Вся въ тебя, maman.
   Адель покосилась въ ту сторону, гдѣ была капитанская каюта.
   -- Ты права и потому, по собственному опыту, я желаю тебя предостеречь, такъ сказать, открыть тебѣ глаза.
   На всю каюту разразилась Адель громкимъ, неудержимымъ хохотомъ. Фразы были такъ похожи.
   -- Pas de danger! Pas de danger! хохотала она, и ея веселый смѣхъ доходилъ до ушей растерявшагося, пораженнаго, все въ одной и той-же позѣ стоявшаго Ледоколова.
   Разсвѣтало. Зашевелился народъ, затрещалъ смолистый саксаулъ въ пароходныхъ топкахъ. Боцманскій свистокъ прокатился развеселою, лихою трелью.
   -- Разводить пары! хрипло пробасилъ сонный голосъ въ капитанской каютѣ.
   

VI.
"Отъ скуки -- больше".

   Капитанъ Сипаковъ, завѣдующій почтою въ "Забытомъ" фортѣ, произнесъ:-- Пики! почесалъ колѣно и зѣвнулъ такъ, что у него хрустнуло даже за ушами.
   -- Стоитъ вистовать изъ-за такой дряни, замѣтилъ юнкеръ Подвовкинъ, малый лѣтъ за сорокъ, никакъ неосилившій до сего преклоннаго возраста русской грамоты и четырехъ правилъ арифметики, и потому неудостоенный офицерскаго ранга.
   -- Нѣтъ, отчего-же? потрудитесь открыть! заявилъ маркитантъ Моисей Касимовъ, ни то изъ литовскихъ жидовъ, ни то изъ казанскихъ татаръ.
   -- Поразсмотримъ, эге! нуко-такъ! еще, пожалуй, ремизецъ будетъ!
   -- Ну-те къ чорту! только пульку затягиваешь.
   -- Позвольте-же, нельзя-же.
   Сипаковъ дремлетъ, пока Касимовъ разбираетъ его игру. Подковкинъ косится на графинъ и тарелку съ остатками какой-то соленой снѣди.
   -- Еще-бы немножко рыбки-то подкрошили, Анфиса Петровна, сладкимъ голосомъ обращается онъ къ перегородки.
   -- Не довольно-ли? слышится пріятный, нѣсколько ожирѣлый женскій голосъ.
   -- Соснуть передъ вечернимъ-то чаемъ. Эка скука, прости Господи! произноситъ Сипаковъ, онъ-же хозяинъ дома.
   -- Тоска такая, страсть! вздыхаетъ за перегородкою Анфиса Петровна,-- его половина.
   -- Скоро почту ждать надо; вы уже не забудьте газетку или книжечку какую, проситъ маркитантъ и отмѣчаетъ мѣломъ на истертомъ, порыжѣломъ сукнѣ карточнаго стола.
   -- Э-эхъ! зѣваетъ Сипаковъ.
   -- А-ахъ! зѣваетъ Анфиса Петровна.
   -- И-то спать, рѣшаетъ юнкеръ Подковкинъ, поднимаясь со стула.
   Выпили гости, выпилъ хозяинъ; разошлись, залегли каждый на своемъ мѣстѣ и понесся храпъ по всему форту Забытому.
   Мертвая тишина, тоска, скука!
   Сѣрое, знойное небо, сѣрая даль, сѣрыя безконечныя чащи джиды, колючаго терновника, сѣрые сыпучіе пески, сѣрая лента дороги, на которой давно уже невидно ни однаго живого существа и покойнымъ, мягкимъ, двухвершковымъ слоемъ лежитъ солонцеватая пыль, бережно храня полукруглые слѣды верховой лошади, разползшійся слѣдъ верблюдовъ, прошедшихъ здѣсь чуть не трое сутокъ тому назадъ. Сѣрыя, однообразныя линіи крѣпостного вала, скучный казенный фасадъ одноэтажной казармы, покривившійся полосатый флагштокъ и безжизненно висящая на немъ запылившаяся тряпка.
   А неподалеку, сквозь рѣдѣющую чащу,-- мутная, лѣнивая рѣка, словно дремлющая въ своихъ печальныхъ берегахъ, словно въ тихомолку прокрадывающаяся мимо Забытаго форта, боясь какъ нибудь потревожить безконечный сонъ его обитателей.
   Жаръ, зной, духота. Не шелохнется воздухъ, не провѣетъ въ немъ ни одна живая струйка и не разнесетъ по безпредѣльной степи ни этого смрада помойныхъ ямъ, поднимающагося изъ-за угла полуразрушенной башни -- остатка прежнихъ коханскихъ укрѣпленій, ни кислаго, капустнаго запаха солдатскихъ кухонь, пріютившихся рядомъ съ башнею, ни даже спиртуознаго запаха отъ маркитанскихъ бочекъ, выставленныхъ на солнце для просушки.
   Все живое дремлетъ и спитъ, забившись отъ этой мертвящей жары всюду, гдѣ только есть хотя какой-нибудь намекъ на тѣнь и прохладу. Ни одной собаки невидно на улицѣ; даже около навѣса мясника, гдѣ ихъ собираются всегда цѣлыя стаи, и здѣсь дремлетъ только одна паршивая, рыжая собаченка и зализываетъ во снѣ свою искалѣченную лапу.
   Большая жирная свинья съ полудюжиною поросятъ одна только бродитъ по опустѣлымъ улицамъ и, глухо, внушительно хрюкая, тычетъ своимъ притупленнымъ рыломъ во все, что только не найдетъ для себя любопытнаго. Перешла она улицу, подобрала мимоходомъ дынную корку, захватила кстати подошву солдатскаго сапога, да наколола рыло на гвоздь и бросила.
   У опрокинутаго тележнаго ящика, правѣе дегтярнаго боченка, лежитъ старое солдатское кэпи, рядомъ виднѣется стриженный затылокъ, корявая рука, сжатая въ кулакъ; закушенный пучекъ зеленаго лука стиснутъ въ этомъ кулакѣ, рой мухъ гудитъ надъ спящимъ и слышно тяжелое, носовое прихрапыванье.
   Ткнула свинья рыломъ въ этотъ загорѣлый, мясистый затылокъ; одинъ поросенокъ принялся теребить лукъ изъ кулака, другой сталъ обнюхивать кэпи, третій навѣдался, нѣтъ-ли чего въ дегтярномъ боченкѣ, четвертый еще полѣзъ куда-то.
   -- Отстань, землякъ! не могу больше, глухо мычитъ во снѣ кузнецъ Малышка, унтеръ.-- Сказано, шабашъ, да и полно! тетка Дарья, отваливай. Ишь ты, каторжная, а я было...
   Воспаленные глаза на минуту открываются.
   -- Комендантская, бормочетъ кузнецъ и, повернувшись на другой бокъ, снова предается своему сладкому fare-niente.
   Свинья со всѣмъ семействомъ путешествуетъ далѣе.
   А по дорогѣ, мелькая въ заросляхъ, шажкомъ плетется верблюдъ; онъ тащитъ за собою что-то въ родѣ тележки на трехъ колесахъ, вмѣсто четвертаго подвязана гибкая жердь; на этой повозкѣ большой кожаный чемоданъ съ желѣзною цѣпью, нѣсколько зашитыхъ въ холстъ ящиковъ, два, три узла; поверхъ всего сидитъ казакъ оренбуржецъ въ сѣрой армячинной рубахѣ съ винтовкою за плечами. Совсѣмъ почти голый киргизенокъ сидитъ на горбахъ верблюда и всматривается въ даль: не завидитъ-ли надъ этою безконечною чащею тонкую черточку крѣпостного флагштока.
   Это идетъ давно ожидаемая, желанная почта въ фортъ Забытый, а отсюда она пойдетъ уже далѣе, по всѣмъ остальнымъ фортамъ, вплоть до самаго Ташкента.

-----

   Проснулся передъ вечеромъ капитанъ Сипаковъ и подошелъ къ окошку.
   -- А, вотъ оно, вотъ! улыбнувшись крякнулъ онъ, завидѣвъ въѣзжающую въ ворота почтовую повозку, и: потеръ себѣ руки.
   -- Шляпку вотъ эту отправь, не забудь, въ Чимкентъ; вотъ и укупорка вся цѣла прежняя, только адресъ я маленько залила саломъ; ну да тамъ разберутъ! говорила Анфиса Петровна, принеся изъ-за своей перегородки шляпку съ цвѣтами и бантами, надколотый ящикъ, тряпку и веревочки съ припечатанными концами.
   -- Экъ ты ее потрепала! какъ я ее теперь отправлю?!
   -- Извѣстно носится, не желѣзная она; матерьялъ ишь ты какой дрянной!..
   Анфиса Петровна потянула за банты.
   -- Говорила -- на одинъ разъ, въ церковь только сходить, а вотъ какъ заносила чужую вещь!..
   -- Ничего, не въ первой; мантилію, что въ Ташкентъ купчихѣ Федоровой изъ Петербурга высылали, я почитай два мѣсяца носила, а ничего, сошло?
   -- Да, пока жалобъ не было, Богъ миловалъ!
   -- Была-бы укупорка въ порядкѣ, а то не наше дѣло.
   -- Поди, чай готовъ.
   -- Тутъ что-ли пить будешь?
   -- На дворѣ, за сараемъ. Ну поди, не мѣшай! Постой! тамъ у тебя еще что-то есть. Душегрея никакъ?
   -- Нардеса, да ты ея погоди до слѣдующей почты; послѣ завтра надѣть надо.
   -- Ну, проваливай!
   Анфиса Петровна вышла, захвативъ изъ почтоваго чемодана какую-то газету въ оберткѣ. Сипаковъ принялся за разборку.
   Пришелъ юнкеръ Подковкинъ, забѣжалъ маркитантъ Моисей Касимовъ, заглянула въ окно еще какая-то физіономія съ бакенбардами.
   -- Вы, братцы, идите-ка за сарай, къ Анфисѣ Петровнѣ, а я пока займусь по службѣ, пригласилъ ихъ Сипаковъ.
   -- Служба прежде всего, согласился Подковкинъ,-- а поглядѣть, что это за книжица? полюбопытствовалъ онъ и, захвативъ съ собою "книжицу", вышелъ.
   -- Газеточекъ парочку можно? освѣдомился Моисей Касимовъ и, не дожидаясь отвѣта, направился за сарай, тщательно освобождая на ходу "Сына Отечества" изъ его оболочки, съ печатнымъ адресомъ.
   -- Смотри, назадъ въ порядкѣ вернуть! крикнулъ имъ вслѣдъ капитанъ.
   -- Эхъ служба! вздохнулъ онъ.-- А частной-то переписки ныньче что-то немного.

-----

   -- Вотъ такъ-то оно, думалъ онъ, занимаясь "разборкою",-- другой заоретъ: незаконно, молъ, подло! А поди-ко самъ поживи здѣсь, въ Забытомъ, шестой годъ, какъ я, не то еще со скуки сдѣлаешь. Анфиса, ножичекъ мой перочинный пришли и свѣчку. Кому какой отъ того вредъ можетъ быть? а никакого; другой и не замѣтитъ вовсе, что въ его писульку заглядывали, а мнѣ польза и назиданіе. Эхъ, подумаешь, другой разъ какія только письма бываютъ занятныя, никакихъ романовъ не надо. "Петру Максимовичу Пустопорожнему, въ собственныя руки", ну это по боку, что-же ножичекъ-то? "Его превосходительству," гмъ, печать частная, безъ орла, эхъ! подмываетъ и страшно... а въ этакихъ-то настоящій смакъ и сидитъ... Нѣшто Подковкина позвать, онъ мастеръ. Въ прошломъ году эдакъ-то большое бѣдствіе для друга своего закадычнаго предупредилъ; доносъ это на него шелъ куда слѣдуетъ, шелъ-то онъ шелъ, да не дошелъ... хе, хе... "Господину Перловичу въ Ташкентъ", ну, это значитъ въ карманъ; ужо поглядимъ.
   -- Герася, нонче изъ нарядовъ ничего нѣтъ? появилась въ дверяхъ Анфиса Петровна со свѣчкою и ножичкомъ.
   -- Погоди послѣ, еще не глядѣлъ по тюкамъ.
   -- Маланья Ивановна забѣгала, сказывала: можетъ для ней пока ботинковъ какихъ-нибудь не будетъ-ли, или тамъ что нибудь изъ другой обуви.
   -- Такъ вотъ я для твоей Маланьи Ивановны службою рисковать стану. Накось!
   Сипаковъ сложилъ свои персты весьма не почтительно и протянулъ ихъ къ своей супругѣ.
   -- Только на невѣжество и способенъ, потому -- мужикъ.
   -- Чаю пришли, ступай! графинчикъ то-же.
   Часа два "разбиралъ" капитанъ почту. Анфиса было сунулась къ нему, да дверь была на крючкѣ.
   -- Что занятъ еще? освѣдомился Моисей Касимовъ.
   -- Заперся! со злостью отрѣзала Анфиса Петровна.-- Все, чтобы только отъ жены сдѣлать тайно.
   -- Нельзя-же, можетъ какой секретъ государственный.
   -- Окна изнутри завѣшаны, сообщилъ юнкеръ Подковкинъ,-- я было заглянулъ, анъ нѣтъ.
   -- Графинъ я ему туда снесла; не скоро теперь выйдетъ.
   -- А мы пока своимъ дѣломъ заняться можемъ... сдавай-ко, братъ.
   -- Засядемъ... согласился Подковкинъ.
   Анфиса Петровна занялась по хозяйству.

-----

   Совсѣмъ стемнѣло и давно уже пробили вечернюю зорю на фортовой гауптвахтѣ. Засвѣтились ряды красноватыхъ четвероугольниковъ -- казарменныхъ оконъ; мутная луна поднялась надъ рѣкою. Окончилъ Сипаковъ свои служебныя занятія.
   -- Ты что, словно, какъ не по себѣ? замѣтила ему заботливая супруга.
   -- Ничего, что-же; я въ порядкѣ. Все какъ слѣдуетъ. А что?
   -- Важное есть что-либо, надо полагать? спросилъ Моисей Касимовъ.-- Вѣрно-съ?
   -- Пустяки все... Что-же, господа, преферансикъ?
   -- Не поздно-ли?
   -- Что за поздно, самое время. Днемъ-то выспались, небось.
   Усѣлись за преферансъ.
   Невнимательно игралъ Сипаковъ, не замѣчалъ ходовъ своего партнера, не замѣчалъ даже сигналовъ, которые дѣлала ему Анфиса Петровна, успѣвшая какъ-то подглядѣть прикупку. Семь въ червяхъ безъ четырехъ остался.
   -- Фю-фю! подсвиснулъ юнкеръ Подковкинъ и подозрительно поглядѣлъ на хозяина.
   -- Такъ молъ и такъ Иванъ Иларіановичъ, вотъ молъ, какія дѣла подъ васъ подвод...
   -- Что такое? озадачился юнкеръ.
   -- Чего-съ? Даже со стула вскочилъ Моисей Касимовъ.
   -- А! Какъ? Кто съ чего ходилъ? опомнился Сипаковъ и, выхвативъ какую-то карту, поспѣшилъ прихлопнуть ею пойденнаго Касимовымъ козырного туза.
   -- Нѣтъ, шалить изволите, такъ не полагается, засмѣялся маркитантъ.
   -- Не лучше-ли бросить? посовѣтовала Анфиса Петровна, предвидя для своего супруга плохіе результаты пульки.
   -- Доиграемъ -- отчего-же?
   -- Ужинъ простынетъ.
   -- Ну, побережемъ записи до завтра, предложилъ сорокалѣтній юнкеръ.
   Покончили, поужинали, разошлись.
   -- Что-бы такое было? не догадываетесь? спрашивалъ у Подковкина Моисей Касимовъ, когда они оба пробирались домой.
   -- Завтра проврется, много, много если послѣ завтра узнаешь. Дѣло бывалое, особенно, ежели выпьетъ.
   -- Кто идетъ! протяжно доносилось съ гребня крѣпостного вала.
   -- Свои! пробасилъ юнкеръ Подковкинъ.
   -- Свои, голубчикъ, свои, поспѣшилъ Касимовъ удовлетворить любопытнаго часового.

-----

   А Сипаковъ передъ тѣмъ какъ лечь въ постель, прошелъ къ себѣ въ комнату вынулъ изъ кармана письмо, адресованное къ Перловичу и прочелъ его внимательно, останавливаясь, потирая себѣ лобъ и вдумываясь въ каждую фразу письма, въ каждое его слово. Это было уже вторичное чтеніе, и по мѣрѣ того, какъ оно приходило къ концу, подъ нависшими усами читавшаго разрасталась все болѣе и болѣе самая самодовольная улыбка.
   -- Голубчикъ, Герася, родной ты мой, что такое? приставала супруга, ласкаясь къ нему.
   -- Отстань! спать ложись, рѣшительно объявилъ ей Герася.
   -- Ну ужь будто-бы мнѣ нельзя сказать? а, нельзя! Ну хорошо-же!
   Анфиса Петровна сердито отвернулась. Сипаковъ принялся разоблачаться.
   -- Послѣдній разъ говорю -- не скажешь?-- поднялась на постели супруга.-- Ну что-же?
   -- Не вашего, бабьяго, ума дѣло, произнесъ капитанъ и завернулся съ головою въ одѣяло.
   

VII.
Какого рода вьюки привезены были въ Большой фортъ киргизами ауловъ Термекъ-бесъ.

   Эта была очень большая палатка. Человѣкъ до ста могло-бы помѣститься въ ней безъ особенной тѣсноты; парусина, изъ которой она была сдѣлана, выкрашенная ярко-зеленою краскою, такъ и горѣла на солнцѣ; особенно сверкали и искрились, отражая отъ себя безчисленные лучи, мѣдный крестъ на гребнѣ шатра и такіе-же мѣдные шарики на верхушкахъ палаточныхъ кольевъ. Это была временная церковь Большого форта на Сыръ-Дарьѣ и стояла она по срединѣ громадной площади, покрытой сплошною пылью. Кругомъ, по окраинамъ этой площади, виднѣлись приземистые мазанки-домики фортовыхъ обитателей, и подслѣповато глядѣли на площадь своими крохотными окошками, заклеенными большею частію промасленной бумагою.
   Несмотря на сильный полуденный жаръ, большая толпа собралась передъ церковью. Кромѣ того со всѣхъ сторонъ шли и даже бѣжали обыватели форта, направляясь къ толпѣ и на лицѣ каждаго написано было тревожное, даже нѣсколько боязливое любопытство.
   Нѣсколько верблюдовъ, ободранныхъ, усталыхъ, запыленныхъ стояли немного въ сторонѣ; лаучи сидѣли около нихъ на корточкахъ; только одинъ, стоя, сворачивалъ въ пучки волосяные арканы, которыми подвѣшивались вьюки. Вьюковъ самыхъ не было при верблюдахъ, они были сложены у входа въ церковь. Вьюковъ этихъ не было видно, потому что они были совершенно окружены народомъ.
   Да, это былъ довольно интересный грузъ, который давно уже не привозился въ Большой фортъ въ такомъ количествѣ,-- настолько интересный, что комендантъ форта заблагоразсудилъ приставить даже часовыхъ къ тюкамъ и штыки этихъ часовыхъ, столбами стоявшихъ другъ противъ друга, виднѣлись надъ толпою и еще болѣе подстрекали любопытство отставшихъ обывателей, запыхавшихся и силящихся пробраться впередъ, гдѣ было повиднѣе.
   Всѣхъ тюковъ было четыре, они лежали рядомъ и, несмотря на то, что были прикрыты общею кошмою, можно было замѣтить по складкамъ войлока, что каждый изъ нихъ имѣлъ удлиненную форму, форму чрезвычайно похожую на человѣческое тѣло; одно только обстоятельство разрушало это сходство, это то, что тамъ, гдѣ, по всѣмъ соображеніямъ, должны были-бы вытягиваться округленныя формы головъ, тамъ войлокъ плотно прилегалъ къ землѣ, не образуя рѣшительно никакихъ складокъ.
   -- Оставь! слышь ты! остановилъ одинъ изъ часовыхъ любопытнаго молодца въ халатѣ и въ туфляхъ на босую ногу.
   -- Нельзя развѣ посмотрѣть? что за важность!..
   -- Отойди!
   -- Я только уголочекъ приподниму.
   -- Фу, разитъ какъ, страсть! Авдотья, пойдемъ домой. Чего тутъ дѣлать? обратился отставной матросъ -- рыбакъ къ бѣлокурой солдаткѣ въ ярко-красномъ кумачномъ платьѣ.
   -- Погоди, Кузьмичъ -- сватъ, погоди; куда спѣшить, останавливалъ его подгулявшій прикащикъ изъ хлѣбнаго магазина,-- постой!
   -- Вонища ишь ты какая!
   -- Извѣстно жарко, они-то чай всѣ прокисли.
   -- Теперь скоро комендантъ явится съ докторомъ: вскрывать будутъ, сообщилъ щеголеватый писарь въ кителѣ и съ папироскою въ зубахъ.
   -- Это значитъ, потрошить. Ахъ, страсти какія! Для чегоже это?
   -- Для дѣлопроизводства по всей формѣ... Фу, ты, чортъ, папироска погасла! У кого огонь?.. Чтобы доподлинно узнать отъ какихъ причинъ и почему, для занесенія всего въ протоколъ, при надлежащемъ постановленіи. Спасибо, братъ. Ну,-- и все прочее.
   Писарь пріостановился и сталъ закуривать потихоньку папироску.
   -- Пакость какая! Да я теперь цѣлую недѣлю ѣсть ничего не стану мягкаго: все это мерещиться будетъ, право... ей-богу!.. Пойдемъ домой, Кузьмичъ!
   -- А пойдемъ. Авдотья, чортъ, лешій, ты опять съ этимъ рыжимъ!
   -- Въ выраженіяхъ нельзя-ли осторожнѣй! окрысился обруганный халатъ въ туфляхъ на босую ногу.
   -- Ладно, братъ, сочтемся послѣ. Возьми весла, сватъ, греби въ "прохладу".
   -- Охъ, Господи! помяни души усопшихъ рабъ твоихъ!
   -- Позвольте, господинъ писарь, позвольте почтеннѣйшій! Конечно, мы по своей малогромотности, однако, при всемъ прочемъ... Для чего-же ихъ теперь рѣзать, когда доподлинно видно, что головъ нѣту. Какія-же тутъ еще причины требуются?
   -- Гмъ! какія! А хоть-бы для того, напримѣръ, чтобы точно опредѣлить: по смерти-ли произошло отдѣленіе отъ туловища сего необходимаго члена, или-же до оной?
   -- Какъ-съ?
   -- Лопатинскій караванъ ограбленъ весь до чиста, и народъ, что при немъ былъ, въ Хиву уведенъ, кромѣ вотъ этихъ,-- это вѣрно.
   Сѣдой старикъ въ плисовыхъ шароварахъ, въ красной шелковой рубахѣ и офицерскомъ сюртукѣ безъ погоновъ, произнося эту фразу, сдѣлалъ жестъ рукою, такой, какъ-будто только-что скрѣпилъ своею подписью самый важный документъ, затѣмъ вынулъ изъ кармана цвѣтной фуляръ и сталъ его медленно разворачивать.
   -- Почему-же это вы изволите полагать? подвернулся къ нему рыжій халатъ.
   Старикъ уставился на него своими слезящимися глазами, высморкался и, тщательно обтершись, произнесъ:
   -- По нѣкоторымъ соображеніямъ.
   -- Такъ-съ; да и къ тому-же, уже это, повѣрьте, не даромъ. Отойдемте-съ сюда: вѣтерокъ отъ насъ будетъ, все дышать легче.
   Они отошли.
   -- Слухъ не даромъ по всему форту идетъ, не даромъ. Одного господина проѣзжаго, съ рыжею бородою, словно изъ иностранцевъ, изволили видѣть?
   -- Кто такой?
   -- Гмъ! кто такой-съ? А кто его знаетъ, кто онъ такой-съ! Вчера-съ былъ день святыя великомученицы Евпраксіи; супруга моя покойница имянинница, и я завсегда...
   Слезы зазвучали въ голосѣ рыжаго халата и онъ протеръ кулакомъ, а потомъ полою халата свои охмѣлѣвшіе глаза.
   -- И я завсегда не то, чтобы очень, но праздную и ликую... то бишь... Ну, да это все единственно. Прихожу я къ другу своему, пріятелю Маркычу, что на станціи состоитъ... Ну, тутъ рябиновая пошла, осетрина въ уксусѣ на закуску, и эта борода, рыжая, мы ее никогда до-прежь не видали, а тутъ бацъ: "здравствуйте, говоритъ, миръ честной компаніи!.." Садитесь, говоримъ, милости просимъ.
   -- Откудова?
   -- Чего-съ?
   -- Господинъ этотъ откудова и что за человѣкъ?
   -- А Христосъ его вѣдаетъ... сѣли, выпили: "что это молъ у васъ по городу; замѣтьте, по городу,-- какой-же у насъ городъ?-- фортъ! и завсегда, коли что говорятъ: "по форту"... да-съ, вотъ оно какъ, а онъ это "по городу". Ну, ладно, по городу, такъ по городу, думаемъ мы съ Маркычемъ. Что это у васъ по городу, говоритъ, слухъ идетъ... и это разсказываетъ. Про все, какъ слѣдуетъ, на счетъ убійства и разграбленія. А у насъ, сами знаете, до сего никакихъ слуховъ не было, это-вѣрно потому, воли что, мы съ Маркычемъ первые... а онъ знаетъ; откуда-же онъ знаетъ? обидно-съ!
   -- Ближе было, надо полагать!
   -- То-то, ближе. Я говорю Маркычу: прислушайся, а онъ шепчетъ: запри дверь на крючокъ! какъ-же это возможно?!
   -- Рискованное дѣло!
   -- А послѣ всего этого пришли мы съ Маркычемъ въ безпамятное состояніе.
   -- Это перемахнули, значитъ?
   -- Воля божья! Пришли мы это въ безпамятство и проснулись уже сегодня утромъ; думаемъ: какъ, что, а онъ купаться идетъ; полотенце подъ мышкою, зонтикомъ прикрылся; валитъ прямо къ пристани, на васъ и не глядитъ, какъ мы съ Маркычемъ квасомъ прохлаждаемся.
   -- Замѣтилъ и я. На комендантскомъ дворѣ, въ канцеляріи освѣдомился -- кто такой? сказывали, еще не былъ.
   -- Какъ вотъ этихъ привезли, все тутъ стоялъ; при немъ и разгружали. Съ косоглазыми говорилъ по ихнему бойко. Я подошелъ -- замолчалъ и прочь пошелъ опять на пристань.
   -- Посторонись, посторонись, дорогу дайте!
   Толпа заволновалась, подалась немного то вправо, то влѣво; образовался довольно свободный проходъ. Часовые перемигнулись и отхватили ружьями подходящій къ случаю пріемецъ.
   -- Капитана Шиломордина нѣтъ еще?! А, каково вамъ это покажется?! послышался внушительный, видимо, начальническій голосъ.
   -- Я далъ ему знать уже давно, какимъ-то боковымъ поклономъ согнулся на ходу адъютантъ съ портфелемъ подъ мышкою.
   -- Послать!
   -- Я, позвольте вамъ сообщить, думаю, что онъ не болѣнъ-ли.
   -- Опять?
   -- Теперь его недѣля. Онъ всегда цѣлую недѣлю, а потомъ ничего; сходитъ въ баню и опять мѣсяца, на два подрядъ исправенъ, если не случится какой-либо особенный случай: годовой праздникъ или-же чье тезоименитство.
   -- Ну, за Горошкинымъ послать, ежели на охотѣ, то Викторову дать повѣстку.
   -- Слушаю-съ!
   -- Войлокъ откинуть! Брр! какая гадость!
   -- Полнѣйшее разложеніе и къ вскрытію никакой возможности приступить не представляется, сообщилъ худощавый докторъ съ чахоточнымъ, пятнистымъ румянцемъ, въ теплой шинели, несмотря на жару, и безпрестанно что-то нюхающій изъ стекляннаго флакона съ цѣпочкою.
   -- Ну, для формы нужно-же, нельзя безъ этого.
   -- Что-же, взрѣжу! язвительно вздернувъ плечами, вздохнулъ докторъ.
   -- Но, во всякомъ случаѣ, прійдется подождать до пріѣзда этого господина Катушкина. Онъ мнѣ пишетъ... что такое онъ мнѣ пишетъ?
   -- Судя по его письму, онъ долженъ быть сегодня къ вечеру...
   Адъютантъ сталъ поспѣшно рыться въ портфелѣ и вытащилъ оттуда смятый полулистъ исписанной бумаги.
   -- Вотъ извольте видѣть.
   -- Прочтите еще разъ.
   -- Онъ пишетъ... э... гмъ! "Вслѣдъ за отсылкою тѣлъ, подобранныхъ на мѣстѣ нападенія съ киргизами аула Термекъ-бесъ, я выѣзжаю самъ. Остановлюсь въ аулахъ "Бугатъ-ты-сай" для снятія необходимыхъ вопросовъ и для отобранія показаній отъ старшинъ. Аур...
   -- Точно слѣдователь какой офиціальный!
   -- Чего-съ?
   Комендантъ обернулся, адъютантъ остановился перечитывать письмо. За нимъ стоялъ человѣкъ средняго роста, нѣсколько полный, съ окладистою рыже-красною бородою и въ крупныхъ синихъ очкахъ съ боковыми сѣтками отъ пыли, въ золотой массивной оправѣ. Онъ-то и сдѣлалъ это замѣчаніе,
   -- Извините! Я, кажется, помѣшалъ: вы здѣшній комендантъ?
   -- Къ вашимъ услугамъ.
   Чистенькій, весьма приличный дорожный костюмъ незнакомца и его солидная физіономія внушали нѣкоторое почтеніе и заставили коменданта взяться за козырекъ своей фуражки съ назатыльникомъ. Адъютантъ тоже откозырялъ, докторъ холодно раскланялся.
   -- Нигебауэръ, аптекарь. Ѣду въ Ташкентъ; заходилъ къ вамъ, но мнѣ сказали, что вы здѣсь на площади. Такое необыкновенное происшествіе.
   -- Что тутъ необыкновеннаго, просто оказія! замѣтилъ комендантъ.-- Ну-ка, дальше что? аптекарь -- не велика птица, подумалъ онъ.-- Извините; вотъ мы тутъ по службѣ, кончимъ сейчасъ и тогда... добавилъ онъ вслухъ.
   -- Сдѣлайте одолженіе! поклонился аптекарь, отошелъ къ тѣламъ и началъ ихъ довольно внимательно осматривать.
   -- Онъ самый, шепнулъ рыжій халатъ на ухо старику.
   -- Дураки вы оба съ Маркычемъ, такъ-же тихо отвѣтилъ ему старикъ.
   -- Гмъ, гмъ! откашлялся адъютантъ.-- По разсчету, изложенному въ письмѣ господиномъ Катушкинымъ, онъ долженъ быть какъ-разъ сегодня вечеромъ.
   Нигебауэръ приподнялъ голову.
   -- Тутъ присланныя тѣла?
   Адъютантъ кивнулъ головою куда слѣдуетъ.
   -- Ефима Мякенькаго съ сыномъ, англичанина Эдуарда Симсона и одного изъ работниковъ.
   -- Голые и безъ головъ: какъ тутъ ихъ разбирать: кто и кто? пожалъ плечами комендантъ.-- Да я полагаю этого и не надо. Какъ вы, докторъ, думаете?
   -- А, что такое? Вы меня спрашиваете?
   -- Васъ.
   -- Да, конечно; господинъ Нигебауэръ, вы, какъ-будто, поблѣднѣли, вы взволнованы?
   Докторъ пристально посмотрѣлъ на рыжебородаго аптекаря.
   -- О, это ничего. Дорожная усталость, этотъ запахъ, видъ изуродованныхъ труповъ -- все это не можетъ дѣйствовать благопріятно.
   -- Ну, понятно.
   -- Вотъ еще наоборотѣ, перевернулъ адъютантъ исписанный листокъ,-- господинъ Катушкинъ проситъ о задержаніи въ фортѣ, если, конечно, таковой окажется, одного человѣка, примѣты: средняго роста, полноватъ, небольшая черная борода и таковые-же усы, одѣтъ по-киргизски, лошади вороные безъ отмѣтинъ.
   -- А ну, примите мѣры: осмотрѣть постоялые дворы, почтовую станцію, а главное, на базарѣ, у Бузаева въ трактирѣ тоже...
   -- У заставы не мѣшаетъ поставить человѣкъ четырехъ для наблюденія, шепнулъ докторъ на ухо коменданту.
   -- У заставы! у заставы непремѣнно!
   -- Да вы-бы не такъ громко...
   -- Мое почтеніе! откланялась рыжая борода.
   -- Зайдите въ правленіе, тамъ вамъ поставятъ отмѣтку на паспортѣ! крикнулъ адъютантъ.
   -- Непремѣнно!
   Нигебауэръ медленно зашагалъ черезъ площадь, распустивъ свой парусинный зонтикъ.
   -- Чего это вы такъ смотрите? замѣтилъ комендантъ доктору, все время слѣдившему за удаляющейся фигурою аптекаря.
   -- Хорошая борода, густая, ровная, произнесъ докторъ какъ-бы про себя.-- Куда это онъ повернулъ? А, въ слободку.
   -- Ну, такъ что-же?
   -- Справьтесь, пожалуйста, на какихъ лошадяхъ пріѣхалъ этотъ Нигебауэръ.
   -- Это для чего?
   -- Я видѣлъ, вчера еще видѣлъ, выставился рыжій халатъ, все время прислушивавшійся къ разговору начальства,-- на почтовыхъ; рыжая съ лысиной въ корню, сѣрая на пристяжкѣ; ямщикъ Каримка, тотъ самый, что въ прошломъ году пальцы на ногахъ отнимали -- отморозилъ зимою, я помню...
   -- Гмъ! странно! нервно скривилъ ротъ чахоточный докторъ.-- Я готовъ прозакладывать все, что угодно, ежели-бъ оказалось, что этотъ аптекарь пріѣхалъ на вороныхъ лошадяхъ -- верхомъ, что борода у него накладная.
   -- Ну, что за вздоръ!
   -- Не вздоръ, позвольте вамъ замѣтить.
   -- Да чушь!
   -- Это удивительно! вѣроятно, я на чемъ-бы то ни было да основываюсь. Эти крючки за ушами.
   -- Это отъ очковъ крючки, поспѣшилъ заявить адъютантъ.
   -- Нѣтъ, то золотые; а стальные, стальные зачѣмъ? Я ихъ довольно ясно замѣтилъ. Они, положимъ, отлично были замаскированы волосами, но я ихъ видѣлъ... видѣлъ, какъ вотъ вижу васъ, какъ этихъ... Фу! просто нѣтъ никакой возможности дышать! и чего мы здѣсь стоимъ?
   -- Прикрой! распорядился адъютантъ.
   Рыжій халатъ и человѣка три изъ толпы ринулись исполнять приказаніе адъютанта.
   -- Потомъ я замѣтилъ еще одну вещь, чрезвычайно подозрительную. Конечно, при другихъ обстоятельствахъ это пустяки.
   -- Знаете-ли что? остановилъ его комендантъ.-- Идемте домой, пора обѣдать. Моя барыня приготовила удивительную ботвинью"
   -- Изъ раковъ?
   -- Да еще изъ какихъ! вотъ...
   Комендантъ показалъ на ножнахъ своей сабли приблизительные размѣры раковъ.
   -- Ну-съ, и въ ожиданіи пріѣзда этого Катушкина, поднявшаго всю тревогу, мы будемъ выслушивать всѣ ваши подозрѣнія, allons!
   Онъ согнулъ руку калачикомъ, докторъ сунулъ туда свою, освободивъ ее предварительно изъ-подъ шинели, и они, не спѣша, отправились по направленію къ комендантскому домику, побѣленныя трубы котораго виднѣлись надъ группою чахоточныхъ, запыленныхъ кустиковъ. Адъютантъ зашагалъ за ними, переложивъ портфель изъ-подъ одной мышки подъ другую.
   -- И по частнымъ домамъ посмотрѣть не мѣшаетъ! доносился уже издали начальническій голосъ.
   Толпа тоже стала понемногу расходиться.

"Я вечеръ въ лужкахъ гуляла!"

   Доносился съ базара развеселый пьяный голосъ.
   -- Ребята, слышь! не видали-ли гдѣ тетки Бородихи! спрашивалъ запыхавшійся деньщикъ, обращаясь больше ко всѣмъ и ни къ кому въ особенности.
   -- Тебѣ зачѣмъ эта воструха понадобилась? спросилъ кто-то изъ толпы.
   -- Поручикъ требуетъ, чтобы безпремѣнно. Допросъ снять слѣдуетъ по дѣлу.
   -- Ладно, братъ.

"Гру-у-сть хотѣла разогнать."

   Доносилось съ базара, но уже нѣсколько ближе.
   Рѣзкій звонъ колокола на пристани и барабанъ на площадкѣ, передъ казармами, мѣстнаго батальона звали "на работу".
   Дневная жара начала спадать.
   

VIII.
Улики накопляются.

   Солнце только-что сѣло, когда къ сѣверной заставѣ Большого форта подъѣхала довольно оригинальная кавалькада. Впереди всѣхъ ѣхалъ Иванъ Демьяновичъ Катушкинъ, верхомъ на иноходцѣ своего пріятеля, одного изъ старшинъ аула Бугатъ-ты-сай, всадникъ былъ видимо измученъ, запыленъ съ ногъ до головы и почти качался на сѣдлѣ отъ усталости: За нимъ рысилъ высокій тощій-киргизъ, вооруженный длинною пикою и какимъ-то допотопнымъ огнестрѣльнымъ оружіемъ. Два ободранныхъ, почти голыхъ киргиза, тоже верховыхъ, вели между своими лошадьми третьяго пѣшаго, руки котораго были привязаны къ заднимъ сѣдельнымъ лакамъ; босыя ноги плѣнника были покрыты кровью и грязью, колѣни ссажены и стерты почти до костей; видно было, что несчастный нѣсколько разъ падалъ отъ изнеможенія, а такъ какъ привязанныя у сѣделъ руки не давали ему совсѣмъ упасть на землю, то ему приходилось тащится волокомъ на колѣняхъ, пока всадники не останавливались и не поднимали его ударами нагаекъ. Сзади всѣхъ еще ѣхала группа вооруженныхъ киргизовъ и вели двухъ лошадей, осѣдланныхъ по-походному.... Свободно болтающіеся по бокамъ сѣделъ вьючные мѣшки, коржуны, были пусты, розмотавшійся арканъ тащился по землѣ... Обѣ лошади были тоже сплошь покрыты пылью, обратившеюся въ грязь тамъ, гдѣ ремни сѣдловки натирали мыльную пѣну... Трудно было распознать масть лошадей, развѣ только очень опытный глазъ могъ опредѣлить, что обѣ были чисто вороные, безъ всякихъ отмѣтинъ.
   Когда Иванъ Демьяновичъ въѣхалъ въ ворота Большого форта, почти никого не было на опустѣлыхъ улицахъ. Эта часть больше торговая, тутъ все были временные навѣсы и ятки для товара, убираемаго на ночь, и потому, кромѣ двухъ трехъ туземцевъ-сторожей, дремавшихъ вдоль забора, гдѣ осталось еще немного нестоптанной, свѣжей травки, и не было такъ пыльно, какъ посреди улицы и площади. Иванъ Демьяновичъ не замѣтилъ никого, какъ не приглядывался на право и на лѣво.
   Если-бы не было такъ темно, то онъ, пожалуй-бы, замѣтилъ въ окнѣ разломанной сакли худощавое женское лице, выглянувшее на мгновеніе и спрятавшееся снова такъ-же быстро, какъ и показалось,-- замѣтилъ-бы, пожалуй, и всю женщину, промелькнувшую въ свѣтломъ промежуткѣ между саклею и угломъ хлѣбнаго лабаза... Если-бъ онъ потомъ обернулся, то, навѣрное, видѣлъ-бы, какъ эта женщина перебѣжала улицу, позади кавалькады, но онъ ничего этого не видѣлъ, а прямо направился къ свѣтлымъ четверо-угольникамъ комендантскихъ оконъ, періодически заслоняемыхъ тѣнью шагающаго взадъ и впередъ линейца часового.
   Черезъ полчаса Иванъ Демьяновичъ сидѣлъ уже у коменданта за ломбернымъ столомъ, на этотъ разъ раскрытымъ вовсе не для картъ. Самъ хозяинъ ходилъ по комнатѣ и пыхтѣлъ изъ длиннаго черешневаго чубука, докторъ полу-лежалъ на диванѣ, адъютантъ сидѣлъ на стулѣ у дверей и, съ позволенія начальства, крутилъ папиросу. Супруга коменданта, бойкая старушка, находилась въ сосѣдней комнатѣ и, упершись лбомъ въ мѣдную планку замочной доски, внимательно наблюдала за всѣмъ, что ей было видно въ ключевую скважину.
   -- Я самъ согласенъ съ предположеніемъ господина Катушкина, что тутъ совсѣмъ не обыкновенный случай простого грабежа,-- тутъ очевидны другія цѣли, произнесъ докторъ.
   -- Не предположеніе это мое, прервалъ его Иванъ Демьяновичъ,-- какое тутъ, помилуйте Бога ради, предположеніе? а просто такъ оно и есть!
   -- Ну, понятно, пыхнулъ комендантъ.
   -- Я по слѣду добрался до Кара-ташъ. Вы бывали тамъ?
   -- Не случалось.
   -- Весь берегъ плоскій, кромѣ только этого мѣста; здѣсь-же камень чистый, надъ водою стоитъ кручею и глубина тутъ, я вамъ доложу, страсть! Опять-же иломъ все затягиваетъ. Какъ тутъ ихъ затащило?
   -- Такъ, вы говорите, слѣды привели васъ къ самому Кара-ташъ?..
   Докторъ поднялся съ дивана, подошелъ къ стѣнѣ, гдѣ была развѣшана мѣстная карта и началъ по ней водить пальцемъ.
   -- Къ самому. Машины и все громоздкое было свалено туда. Это вѣрно! Куда имъ было тащить ихъ?!
   -- Здѣсь! произнесъ докторъ,-- дайте-ко, родной, свѣчку -- темновато.
   -- Если-бы это простой грабежъ, ну, забрали-бы бакалею, красный товаръ, скотину-бы увели, а то на кой имъ чортъ! Паровикъ-бы и всѣ машины остались-бы на мѣстѣ, и потеря была-бы не богъ вѣсть какая.
   -- Однако! пожалъ плечами комендантъ, и тоже началъ разсматривать карту.
   -- Это-то Кара-ташъ? пригнулся онъ къ самой бумагѣ, такъ что чуть не дотронулся до листа носомъ.-- А, вонъ оно что... тсъ... такъ!
   Небольшая звѣздочка, начерченная на картѣ, приняла для него теперь особенное значеніе; онъ ее разсматривалъ съ такимъ вниманіемъ, что невольно думалось, не отыскиваетъ-ли онъ тамъ слѣдовъ погибшаго паровика и дорогихъ машинъ разграбленнаго каравана?
   -- Далѣе, позвольте вамъ доложить, по разспросамъ киргизовъ, оказалось, что въ разныхъ пунктахъ видѣли человѣка весьма подозрительнаго виду-съ; на вороныхъ лошадяхъ, этихъ самыхъ, что, изволили видѣть, я привелъ ихъ съ собою.
   -- Хорошія лошади.
   -- Таперича этотъ человѣкъ,-- не тотъ значитъ, а мосолъ-киртизецъ, что работникомъ состоялъ у Ефима Мякинькаго; мы его поймали въ кочевьяхъ и очень онъ мнѣ подозрителенъ показался.
   -- Вы ему уши обрѣзали? замѣтилъ докторъ.
   -- Нельзя-же; маленько попытали его, иначе нѣшто отъ нихъ чего допросишься, опять-же только одно ухо.
   -- Что-же онъ показываетъ?
   -- А то, что состоялъ съ ними въ заговорѣ и хотя положительно не знаетъ, кто такой. этотъ былъ -- на вороныхъ лошадяхъ, однако въ лице узнать можетъ.
   Докторъ сталъ шептать что-то на ухо коменданту.
   -- Почему-жь не заарестовать, отвѣтилъ тотъ уже въ слухъ.
   -- Человѣкъ, о которомъ я вамъ писалъ.
   Катушкинъ всталъ; на лицѣ его мелькнуло какое-то выраженіе таинственности, даже голосъ его сталъ тише, доходя почти до полушопота.
   -- Это на счетъ задержанія-то? остановился посреди комнаты комендантъ. Иванъ Демьяновичъ, вздрогнулъ и боязливо оглянулся.
   -- Такъ точно-съ. Онъ теперь здѣсь, произнесъ онъ еще тише, какъ-бы намекая этимъ коменданту на необходимость понизить голосъ, когда рѣчь коснулась этого предмета.
   -- Ага! обернулся докторъ, все еще разсматривавшій карту.
   -- Ну-съ.
   Комендатъ пальцемъ подманилъ вѣстоваго, взглянувшаго было въ дверь и Богъ вѣсть по какимъ соображеніямъ также шопотомъ произнесъ.
   -- Трубку набей и раскури.
   -- Негдѣ ему быть, окромя, какъ здѣсь. Выѣхать онъ еще не успѣлъ. Пароходъ еще не отходилъ, на станціи тоже надо прописаться -- когда успѣть? Я его прослѣдилъ до почтовой станціи Алтыкудукъ, оттуда онъ поѣхалъ уже на почтовыхъ, смѣнныхъ, своихъ-же лошадей бросилъ онъ въ табунъ Ибрагимъ-бея. Мы нагнали въ скорости; потому кони еще были горячіе -- я ихъ забралъ изъ табуна...
   -- На почтовыхъ... соображалъ про себя докторъ.
   -- Только теперь, надо полагать, этотъ человѣкъ совсѣмъ въ другой одежѣ.
   -- Пожалуй, изъ чернаго рыжимъ сдѣлался, перебилъ докторъ.
   -- Вы все на своемъ стоите? А вы, любезнѣйшій, не подозрѣваете-ли кого-нибудь, а? обратился комендантъ къ Катушкину.
   -- Какъ не подозрѣвать? Да что толку въ подозрѣніи-то? Вотъ когда-бы намъ его захватить здѣсь какъ ни на есть, ну, тогда другое дѣло!..
   -- Узнайте, гдѣ остановился этотъ аптекарь Ниге... какъ-бишь его? И попросите его сейчасъ-же ко мнѣ, распорядился комендантъ самымъ рѣшительнымъ, безапеляціоннымъ тономъ.
   Адъютантъ поспѣшно поднялся со стула. Дверь во внутренніе апартаменты распахнулась настежь, комендантша влетѣла, какъ бомба, и подбоченясь обѣими руками, остановилась по срединѣ комнаты.
   -- Ну не колпакъ-ли ты? ну не дубина-ли? отчеканивала она, глядя въ упоръ на своего ошалѣвшаго супруга.
   Иванъ Демьяновичъ поспѣшилъ отвѣсить самый почтительный поклонъ; докторъ началъ язвительно хихикать, писарь и два вѣстовыхъ зафыркали въ сосѣдней комнатѣ.
   -- Что-же это ты, въ самомъ дѣлѣ, мать моя? развелъ руками комендантъ.-- За что-же это ты такъ сразу?
   -- Исподоволь, потихоньку, узнать, разнюхать, окружить, сцапать и съ глазу на глазъ къ допросу... Вотъ что нужно сдѣлать -- понимаешь? А ужинать я дамъ послѣ.
   -- Аграфена Павловна, ручку вашу поцѣловать позволите? подошелъ къ ней докторъ.
   -- Господинъ комендантъ, явите такую божескую милость, помогите, чтобы, значитъ, такъ точно, какъ вотъ онѣ сказать изволили.
   Иванъ Демьяновичъ указалъ на комендантшу.
   -- Да я готовъ, я сейчасъ. Эй! казаковъ десять человѣкъ сюда живо!
   -- А ужь, Иванъ Илларіоновичъ, ежели что, будьте благонадежны, васъ не забудемъ.
   -- Что, что такое?
   Густыя брови коменданта сдвинулись, глаза выкатились, ноздри запрыгали; онъ сложилъ руки на груди по-наполеоновски и шагнулъ къ озадаченному Катушкину.
   -- Да что-же, помилуйте, господ... Ваше...
   Докторъ поспѣшилъ на помощь къ оторопѣвшему Ивану Демьяновичу.
   -- Не теряйте времени, если хотите, чтобы вышло что-нибудь путное, а главное послушайте вы моего совѣта. Вы отъ этого ничего не потеряете вы уже не разъ были въ выигрышѣ отъ этого.
   -- Благодарю.
   Онъ протянулъ доктору свою широкую ладонь.
   -- Самое лучшее -- предоставьте это самому господину Катушкину. Онъ, какъ лицо болѣе всего заинтересованное...
   -- Будьте милостивы, господинъ комендантъ!
   На дворѣ затопотали лошади, забрякало что-то металическое, гнѣдая морда съ лысиною заглянула въ окно.
   -- Команда готова! доложилъ вѣстовой.
   -- Однако, сбирайтесь! А послѣ всѣ ко мнѣ ужинать! рѣшила Аграфена Павловна, и сама собственноручно надѣла на голову мужа его холщевую фуражку.
   

IX.
На базарѣ.

   По одной изъ очень узкихъ и кривыхъ улицъ азіятскаго Ташкента, скрипя и завывая немазанными осями, толкаясь концами этихъ осей о всѣ выдающіеся углы плоскокрышихъ домовъ -- сакель, пробирались четыре арбы, нагруженные головами сахару всѣхъ существующихъ размѣровъ и фирмъ; арбы эти были прикрыты войлоками и перевязаны веревками, для того, чтобы этотъ сладкій товаръ не разсыпался отъ скачковъ и толчковъ, которыми награждала дорога, грубо вымощенная крупнымъ, неровнымъ камнемъ... Вообще-же укладка сахара была самая небрежная, видно было, что его,-- во-первыхъ,-- собирали изъ разныхъ пунктовъ, по десяткамъ и даже менѣе головъ, а во-вторыхъ -- и везли не особенно далеко.
   Арбакеши сидѣли верхомъ на тѣхъ-же лошадяхъ, что были запряжены въ арбы; весь транспортъ, нѣсколько растянувшись по дорогѣ, сопровождали два русскіе прикащика: русскіе только по тому признаку, что изъ подъ ихъ бараньихъ шапокъ виднѣлись рыжеватыя пряди волосъ, всѣмъ-же остальнымъ они мало чѣмъ отличались отъ таджиковъ-арбакешей.
   Различныя препятствія поминутно загораживали движеніе арбъ: то на встрѣчу лѣниво шагали махнатые верблюды съ тюками табаку и хлопка... то попадалась такая-же арба, то верховые:-- туземцы и русскіе, пробирающіеся на центральный туземный базаръ, смѣшанный гулъ котораго, расходясь изъ подъ сплошныхъ навѣсовъ, достигалъ уже слуха проѣзжихъ.
   -- Вой, вой! покачивали головами въ чалмахъ всадники туземцы, подбирали ноги почти на сѣдло и, осторожно прижимаясь въ стѣнамъ и обтирая ихъ своими полосатыми халатами, пропускали арбы...
   -- Держи въ сторону, дьяволы! еще изъ дали кричали и грозно взмахивали нагайками всадники русскіе и развѣ только крайняя необходимость заставляла ихъ взять въ право или въ лѣво.
   -- А куда намъ держать? Жми самъ въ сторону, отвѣчали конвоирующіе прикащики.
   -- Да что-же вы, братцы, не той дорогою идете? вы-бы на "медрессе" взяли, а то вамъ все на встрѣчу будетъ, понижали тонъ и вступали въ разговоры всадники, узнавъ своихъ.
   -- Ладно; намъ вездѣ дорога! Эй ты тамъ, чортова голова, сворачивай верблюдовъ во дворъ... А ты, песъ, съ ишаками куда лѣзешь?!
   -- Что везете?
   -- Сахаръ.
   -- Чей?
   -- Перловича...
   -- Эй, эй, тамыръ! робко окликаетъ одного изъ прикащиковъ передній арбакешъ.
   -- Чего тебѣ?
   -- Вонъ "казы" ѣдетъ, самъ "казы" {"Казы" высшее духовное лицо, "сартовскій митрополитъ", какъ его называють наши солдаты.}... какъ-же быть?
   -- Гайда! чего стали?! Гайда, гайда!
   -- Дорогу, дорогу, дорогу! кричатъ пѣшіе, босоногіе скороходы сѣдобородаго казы, размахивая своими бѣлыми палками.
   Угрюмо глядитъ изъ подъ нависшихъ бровей маститый старикъ, сдерживаетъ своего аргамака, покрытаго бархатною попоною, сверкающею шитьемъ и блестками, и сворачиваетъ, избѣгая скандала, въ первый дворъ, досчатые ворота котораго мгновенно распахиваются передъ нимъ, при одномъ только движеніи поводьевъ въ ихъ сторону...
   Дорога становится шире; вдали видны темные входы базара. Смѣхъ, говоръ, визгъ точильныхъ колесъ, ржаніе лошадей, хриплый ревъ верблюдовъ, бряцаніе чего-то металическаго сливается въ сплошной гулъ... Тамъ и сямъ вьются голубоватые дымки, шипитъ поджаренное масло и заражаетъ спертый воздухъ; во всѣхъ углахъ сверкаютъ мѣдные бока массивныхъ самоваровъ, мелькаютъ красные халатики мальчиковъ, прислужниковъ въ чайныхъ лавкахъ. Гремя въ бубны и уныло распѣвая стихи корана, бродятъ странствующіе нищіе монахи "дивона" и выбираютъ мѣста по суше и по-люднѣй, гдѣ-бы удобно было начать свои проповѣди.
   Въ одной изъ чайныхъ лавокъ, нѣсколько большихъ размѣровъ, чѣмъ остальныя, собралось довольно много посѣтителей. Полъ этой лавки поверхъ циновокъ былъ устланъ полосатымъ ковромъ "шлямомъ"; по стѣнамъ, на полкахъ стояли ряды самыхъ разнообразныхъ кунганчиковъ, мѣдныхъ и даже посеребренныхъ, сверкающихъ мелкимъ чеканомъ и рѣзьбою. Громадный самоваръ, ведеръ въ 10, свисталъ и пыхтѣлъ, выпуская изъ своей трубы клубы чернаго дыма; закопченый, покрытый каплями грязнаго пота, сартъ, согнувшись на корточкахъ, раздувалъ его снизу кожанными мѣхами. Хозяинъ чернобородый таджикъ Исса-Богузъ, какъ будто предвидѣлъ такое многочисленное собраніе гостей въ своей лавкѣ,-- онъ успѣлъ надѣть, поверхъ своего сѣраго, замасленнаго халата, новый адрасный, такъ и шумящій при каждомъ движеніи таджика.
   -- Точно шелковый, самодовольно думалъ Исса-Богузъ и проворно перетиралъ краснымъ кумачнымъ платкомъ ярко-зеленыя чашечки, настоящія китайскія, съ замысловатыми знаками на ихъ плоскихъ донышкахъ.
   Мальчики прислужники, самые толстенькіе, самые красивые по всей чайной линіи, бойко сновали по лавкѣ, едва успѣвая складывать въ хозяйскій кошель мѣдныя чеки {Чека -- треть копейки.} и даже серебряные коканы {Коканъ -- двадцать копеекъ.},-- два водоноса, полуголыхъ атлета, сваливъ съ своихъ плечь одинадцатый турсукъ (кожанный мѣхъ) съ водою -- подобострастно ухмыляясь и сверкая своими зубами, просили за свои труды, не въ счетъ платы (по кокану въ сутки) по чашкѣ горячаго зеленаго чая.
   Богатый купецъ, Шарипъ-бай, выпилъ уже очень много чашекъ чая, такъ много, что уже отрыгнулъ раза три и безпрестанно вытиралъ потъ на лбу и шеѣ полою своего нижняго халата; верхній-же, шелковый, прошитый мѣстами золотомъ и блестками, былъ спущенъ съ одного рукава, и полы его раскинуты такъ ловко, что невольно кидались въ глаза всякому. Не безъ разсчета это было сдѣлано; и не одинъ уже проходящій мимо лавки, съ скрытою завистью полюбовался блестящей матеріей.
   Важно поглядывалъ спѣсивый Шарипъ-бай, какъ-бы раздумывая: кого-бы удостоить своимъ разговоромъ.
   -- Хорошъ кишмишь? Я думаю одинъ соръ и навозъ? презрительно скрививъ ротъ, спросилъ онъ своего сосѣда, купца изъ кожевеннаго ряда Мушана-Али, скромно отбиравшаго у себя на колѣняхъ ягодки изюма по свѣжее и почище.
   -- Пить чай можно. Конечно, тому, кто не старается возвеличиться питьемъ чая съ сахаромъ, когда не чѣмъ другимъ гордиться, отпарировалъ тотъ, и взглянулъ на него такъ, какъ будто говорилъ: "что, братъ, не на беззубаго напалъ!"
   -- Сколько съ меня за чай? обратился сконфуженный задира къ мальчику прислужнику, сдѣлавъ видъ, что не слышалъ отвѣта Мушана.
   -- А, что-же право, началъ кто-то изъ самаго дальняго угла лавки.-- Нынче сахаръ такъ дорогъ сталъ, такъ дорогъ, что не всякому, охъ, далеко не всякому, можно имъ пользоваться.
   -- Ужасная дороговизна! повернулся отъ самовара хозяинъ Исса-Богузъ.-- Двѣнадцать русскихъ рублей за пудъ, а было только десять.
   -- Да теперь нѣтъ его совсѣмъ у насъ на базарѣ. Послѣдній, что привезли изъ Бухары, купцы русскіе у насъ закупили.
   -- Словно сами не могутъ выписывать? Имъ выгоднѣе; и мы-бы у нихъ покупали, а то, шутка-ли, мы беремъ изъ Бухары, изъ вторыхъ рукъ, они у насъ и своимъ-же по тройной цѣнѣ продаютъ въ русскомъ городѣ.
   -- Караваны у нихъ не пришли -- я знаю! поднялся на ноги и шагнулъ въ выходу Мушанъ-Али.
   Ему тамъ было уже очень жарко и онъ выбрался на передъ, гдѣ и сѣлъ снова на корточки, облокотившись спиною о рѣзную колонку навѣса.
   -- Теперь въ русскихъ лавкахъ и нѣтъ сахара. Откуда его взять? Перловичъ купецъ, что на Чимкентской дорогѣ сидитъ... вотъ тотъ самый, что еще здѣсь съ Саидъ-Азимомъ рядомъ караванъ сарай съ краснымъ товаромъ держитъ...
   -- Знаю.
   -- Видалъ его не разъ и я.
   -- Ну, такъ вотъ онъ и скупилъ весь сахаръ изъ нашихъ лавокъ; а наши дураки его и продали; себѣ даже ничего не оставили.
   -- Потому хорошую цѣну далъ, ну и продали. По пяти копеекъ на кадакъ (фунтъ) набавилъ -- какъ не продать?!
   -- А вѣрно ты, бай, самъ тоже свой продалъ, что вступился? Такъ, что-ли? засмѣялся Исса-Богузъ.
   -- До моихъ торговъ нѣтъ тебѣ дѣла, огрызнулся Шарипъ.
   -- Такъ вотъ, продолжалъ Мушанъ-Али,-- караваны ихніе прійдутъ еще, пожалуй, черезъ мѣсяцъ, а то и больше; сахаръ-то весь въ его рукахъ. Какую цѣну хочетъ, такую и запроситъ. Его воля!
   -- Хорошую цѣну возьметъ, почесалъ затылокъ сосѣдъ.
   -- Ярмъ-цѣлковый (полтинникъ) за фунтъ... Мнѣ говорили сегодня утромъ, вмѣшался еврей торговецъ крашенымъ шелкомъ, все время прислушивавшійся изъ подъ своего навѣса напротивъ къ разговору въ чайной лавкѣ.
   -- Слышите, что джюгудъ (еврей, жидъ) говоритъ? ярмъ-цѣлковый!
   -- Ой, ой, какія деньги загребетъ! покачалъ головою сѣдой мулла и понюхалъ табаку изъ своей тыквяной бутылочки.
   -- Будто наши не могли сами продавать свой сахаръ въ русскій городъ, пожалъ плечами Исса-Богузъ.
   -- А ты спроси вонъ у него, онъ возилъ на прошлой недѣлѣ, десять пудовъ возилъ -- хорошо-ли продалъ?
   Мушанъ-Али указалъ на таджика въ розовомъ ситцевомъ халатѣ, прятавшаго въ эту минуту себѣ за пазуху остатки недоѣденной лепешки.
   -- И не спрашивай! махнулъ тотъ рукою.
   -- Что, или плохи барыши были? засмѣялся Исса-Богузъ.
   Только вздохнулъ въ отвѣтъ розовый халатъ и, шагая черезъ ноги гостей, началъ пробираться къ выходу.
   -- А не пора-ли и мнѣ въ свой караванъ-сарай? поднялся тоже на ноги Шарипъ-бай и началъ отыскивать свои туфли "ичеги" между цѣлыми рядами верхней обуви, стоявшей на ступеняхъ лавочнаго возвышенія.
   -- Слышалъ: "караванъ-сарай?" подтолкнулъ локтемъ Мушанъ-Али одного изъ сосѣдей.-- Только успѣлъ завести лавку побольше, чѣмъ у другихъ, уже караванъ-сараемъ величаетъ...
   -- Таджикъ хвастунъ -- сартъ! презрительно сплюнулъ въ сторону сосѣдъ.
   -- "Сартъ"! да ты-то кто самъ? остановился въ вызывающей позѣ Шарипъ-бай и пристально посмотрѣлъ черезъ плечо на говорившаго.
   -- Я... я кто? Я узбекъ, природный узбекъ, а не...
   -- Э, э, э! зачѣмъ ссору заводить; не надо ссоры заводить... эй, бай, не хорошо! вмѣшался хозяинъ лавки.
   -- Великъ Аллахъ, и гроза, и солнце въ рукахъ его, бормоталъ мулла одинъ изъ стиховъ корана.
   Звуки бубна и погремушекъ медленно приближались съ правой стороны, изъ-за угла мечети, выдвинувшейся къ самому базару. Толпа быстро густѣла; въ сосѣднихъ лавкахъ замѣтно было особенное движеніе: торговцы запахивали свои халаты и выбирались изъ-за сундуковъ съ товарами на пороги лавокъ... десятка два мальчишекъ скакали и бѣсновались по улицѣ, ловко увертываясь между лошадиныхъ ногъ, прыгая по камнямъ, положеннымъ, какъ переходы, черезъ топкую черную грязь улицы.
   -- Святые идутъ! пронесся крикъ изъ толпы.
   -- Дорогу, дорогу дайте!..
   Посѣтители лавки Исса-Богузъ тоже поспѣшили перебраться къ порогу.
   Серединою улицы шла группа "дивона" изъ шести человѣкъ.
   Грязные, покрытые саломъ, присохшими объѣдками, на нѣсколько шаговъ вокругъ заражающіе воздухъ халаты не доставали до колѣнъ, и рваною бахромою трепались по голымъ, костлявымъ ногамъ монаховъ. Эти халаты пестрѣли самыми разнообразными цвѣтами; казалось, они были сшиты изъ всевозможныхъ образчиковъ матерій, такъ они были покрыты заплатами. У каждаго черезъ плечо висѣла холщевая сума на веревкѣ. Поясы у всѣхъ были обвѣшаны кисточками, звонками и разными путевыми предметами; главную роль тутъ играли ножи, сверкавшіе, несмотря на грязь и нищету всего костюма, серебряными бляшками и бѣлыми костяными головками черенковъ. На головахъ, не бритыхъ, какъ у всѣхъ мусульманъ центральной Азіи, надѣты были высокіе, конусообразныя шапки, клѣтчатыя -- черныя съ зеленымъ; края этихъ шапокъ оторочены были бахрамою, совершенно сливающеюся съ грязными, сбитыми въ колтунъ волосами.
   Эти шапки "дивона" почти никогда не снимаютъ. Что должно быть тамъ, подъ этими тяжелыми, теплыми колпаками?
   Полосы грязнаго пота струились по исхудалымъ фанатическимъ лицамъ. Босыя ноги тяжело, безъ разбору дороги ступали и іѣсили уличную грязь, никогда не просыхающую подъ навѣсами базаровъ.
   За спинами этихъ юродивыхъ висѣли большія бубны, затянутыя бычачьимъ пузыремъ и обвѣшанныя бубенчиками и побрякушками. Странный, чрезвычайно непріятный, раздражающій нервы, сухой металическій звукъ издавали эти инструменты при каждомъ движеніи дивона.
   Въ рукахъ у нихъ были тяжелыя, точеныя палицы изъ темнаго орѣха, окованныя желѣзомъ, снабженныя на концахъ остріемъ въ видѣ пики.
   Шли эти монахи всѣ пятеро въ рядъ, занявъ почти всю ширину улицы. Одинъ, шестой, шелъ впереди, мѣрно, черезъ шагъ ударяя въ бубенъ кусочкомъ толстой, подошвенной кожи.
   Это былъ совсѣмъ уже одряхлѣвшій старикъ. Онъ шелъ согнувшись въ поясницѣ и ковыляя на своихъ кривыхъ ногахъ, тощихъ, какъ ноги скелета, чуть обтянутыя кожею. Беззубый ротъ шевелился, причитая что-то непонятное. Изъ подъ косматыхъ, совершенно сѣдыхъ бровей тупо смотрѣли желтоватыя бѣльма и придавали всему лицу что-то страшное, отталкивающее.
   -- Самъ "Магома-Тузай", слѣпой "Магома!", тихо, шепотомъ пробѣжало въ толпѣ.
   -- Здѣсь! остановился одинъ изъ дивона, чернобородый атлетъ, и съ размаха воткнулъ въ землю свою палицу.
   "Благословеніе и миръ мѣсту, гдѣ остановятся, о Аллахъ, твои служители!" пробормоталъ Магома-Тузай и тяжело опустился сперва на колѣни, потомъ, откачнувшись, какъ верблюдъ, съ котораго хотятъ снять вьюки, сѣлъ на свои мозолистыя, корявыя пятки.
   Всѣ остальные дивона сѣли сзади него, полукругомъ.
   Передъ старикомъ поставлена была деревянная чашка для сбора приношеній.
   -- Аллахъ отобралъ отъ стада своихъ любимыхъ овецъ и далъ имъ то, чего лишены были остальныя.
   -- Онъ далъ имъ способность видѣть то, чего не видятъ другія. Смотрѣть впередъ и знать все, что встрѣтится на дорогѣ. Когда другія могутъ только знать то, что пройдено ими.
   -- Что онъ говоритъ? ничего не слышно! произнесъ довольно громко хозяинъ чайной лавки Исса-Богузъ.
   -- Тише ты, горластый! крикнулъ кто-то изъ толпы.
   -- Да когда и вправду не слышно, что толку. Говори, старикъ, громче! поддержалъ Богуза акъ-сакалъ Годдай-Агаллыкъ, остановившись верхомъ на своемъ конѣ передъ его лавкою.
   -- Не перебивайте вы!
   -- Да тише-же!.. Эй, перестаньте тамъ посудою брякать! Да уйми-же, собака, своего осла!
   -- Шевелитъ только своими дохлыми губами; ничего не разберешь... проворчалъ Шарипъ-бай, не ушедшій только потому въ свой караванъ-сарай, что хотѣлось тоже послушать проповѣди.
   -- Да скорчить пророкъ твою спину и пошлетъ нѣмоту на поганый языкъ твой за эти слова, прошипѣлъ сѣдобородый мулла.
   -- Ну, гляди, самъ на себя не накликай!
   На ноги поднялся тотъ самый чернобородый дивона -- атлетъ и потрясъ надъ головою своимъ бубномъ.
   -- Гмъ, гмъ... откашлялся онъ и это громовое откашливаніе, покрывшее собою гулъ толпы, обѣщало могучій голосъ; такой, что не заглушатъ его ни говоръ, ни бряканіе посуды, ни даже завыванія безпокойнаго осла, длинныя уши котораго шевелились между двухъ рогастыхъ вязанокъ топлива.
   -- Вотъ это такъ!
   -- Эко рявкнулъ!
   Послышались одобрительные возгласы.
   -- Тринадцатый десятокъ лѣтъ лежитъ на плечахъ праведника, началъ чернобородый, указавъ рукою, сжатою въ кулакъ, на замолчавшаго Магома-Тузая.
   -- Ой, ой, какой старый! покачалъ головою одинъ изъ зрителей.
   -- Что за старый, презрительно пожалъ плечами хвастунъ Шарипъ-бай,-- моему отцу, если-бъ онъ остался живъ, теперь было-бы пятнадцать десятковъ.
   -- Попался-бы ты мнѣ три года тому назадъ {Намекъ на бухарское владычество, когда вся сила была въ рукахъ духовенства.}, шепталъ сѣдобородый мулла.
   -- Торба съ ячменемъ не всегда виситъ у коня на мордѣ {Мѣстная пословица, по смыслу подходящая къ нашей: "не все коту масляница".}, усмѣхнулся Шарипъ-бай.
   -- Время отняло у него силу голоса, ревѣлъ чернобородый,-- но прибавило ему ума... Умъ его,-- голосъ мой... я начинаю!..
   Онъ сѣлъ на корточки рядомъ съ Магома-Тузаемъ, который шепталъ ему что-то на ухо -- другой дивона -- сѣлъ передъ нимъ, шагахъ въ четырехъ, да такъ и уставился глазами на проповѣдника.
   Его обязанность была вторить проповѣднику,-- и умѣстно поставленными вопросами и перерывами оттѣнять извѣстное мѣсто проповѣди.
   Глухо забренчали, разомъ поднятыя надъ головами, бубны. Дивона учащенно закивали своими колпаками. Магома-Тузай поднялъ глаза къ небу, которое, впрочемъ, скрыто было отъ него, какъ его слѣпотою, такъ и закоптѣлымъ навѣсомъ базара, и сильно три раза ударилъ себя кулакомъ въ грудь.
   Дивона-атлетъ началъ:
   

О бѣломъ верблюдѣ *).

*) Одна изъ проповѣдей, записанныхъ докторомъ Авдіевымъ въ 1867 году; мусульманское духовенство, возбуждая народъ къ поголовному возстанію противъ русскихъ, къ "хозоватъ" (священной воли) разсылали по городамъ своихъ агентовъ --"дивона" съ подобными подстрекательными рѣчами.

   -- Была земля. На этой землѣ стояло вѣчное лѣто, потому что деревья, трава, кусты были вѣчно зелены... На этой землѣ была вѣчная весна, потому что вѣчно все цвѣло и никогда не вяли красныя махровыя розы... и какъ-же эти розы хорошо пахли!.. На этой землѣ былъ вѣчный день, потому что солнце стояло на одномъ мѣстѣ, какъ разъ по срединѣ неба...
   -- О, Аллахъ, какая эта была хорошая земля!.. удивился другой дивона.-- Слушайте, слушайте, правовѣрные!
   -- На землѣ этой былъ вѣчный отдыхъ, потому что зачѣмъ было трудиться и работать, когда все было готово,-- все подъ руками. Всѣ деревья были снизу до верху покрыты плодами, и если ты сорвалъ одинъ, на томъ-же мѣстѣ сейчасъ выросталъ другой. Бараны паслись уже совсѣмъ готовые, вареные и жареные... молоко текло по всѣмъ арыкамъ. И даже вездѣ были зарыты колодцы съ бузою {Хмѣльной напитокъ -- первобытное пиво.}! провозгласилъ дивона,-- напротивъ...
   -- Нѣтъ, колодцевъ съ бузою не было, кротко остановилъ его чернобородый.
   -- Какъ не было?! я самъ...
   -- Не перебивай, не кстати.
   -- И на этой-то счастливой землѣ жили вѣчно счастливые люди.
   Снова загудѣли бубны. Разскащикъ перевелъ духъ и запилъ изъ поданной ему чашки. Магома-Тузай снова принялся ему шептать на ухо.
   -- Земля эта принадлежала бѣлому верблюду... Чистый, самимъ Аллахомъ посланный на землю, онъ жилъ на этихъ блаженныхъ лугахъ, ѣлъ однѣ розы, пилъ чистое молоко, спалъ на шелковыхъ халатахъ и одѣялахъ.
   -- Что за житье было этому верблюду! вскрикнулъ другой дивона.
   -- А развѣ людямъ было хуже? замѣтилъ проповѣдникъ.
   -- Кто говоритъ, что худо, и людямъ хорошо, только за что-же людямъ все это давалось, мнѣ кажется, что они этого не стоили?
   -- Нѣтъ, стоили, потому что были очень хорошіе мусульмане -- не то, что нынѣшніе!
   -- Ну, гдѣ теперешнимъ! согласился другой дивона.
   -- Люди должны были знать только одно дѣло -- это ходить за бѣлымъ верблюдомъ, они должны были рвать ему розы, подавать молоко и подстилать на ночь одѣяло. Они должны были чистить его, мыть и обливать розовымъ масломъ. Вотъ все, что они должны были дѣлать.
   -- И какъ, подумаешь, мало было дѣла!... и за такую-то малость жить на такой блаженной землѣ!
   -- Великъ и многомилостивъ Аллахъ: онъ не хотѣлъ налагать на плечи человѣка тяжелаго груза.
   -- И долго жили на этой счастливой землѣ счастливые люди;-- жили-бы и теперь, но...
   Чернобородый вдругъ зарыдалъ, вцѣпился себѣ руками въ бороду и ожесточенно принялся теребить грязные волосы. Грустно опустилъ голову на грудь Магома-Тузай, остальные дивона затянули протяжную, плачевную ноту.
   Въ этихъ заунывныхъ звукахъ, въ этихъ всхлипываніяхъ,-- прорывающихся въ монотонномъ дребезжаніи бубновъ, въ этой мертвой тишинѣ, охватившей всю толпу, было что-то странное, тоскливо сжимающее сердце, тяжелое, отъ чего свѣжему человѣку хотѣлось-бы, во что-бы то ни стало, отдѣлаться, какъ отъ давящаго кошемара.
   И Шарипъ-бай пересталъ язвительно улыбаться, и Исса-Богузъ потупилъ глаза въ землю, и большинство слушателей занялось упорнымъ созерцаніемъ почвы у себя подъ ногами. Только сѣдобородый мулла торжествовалъ. и смѣло глядѣлъ на толпу какимъ-то вызывающимъ взглядомъ.
   -- Но эти люди стали забывать служить бѣлому верблюду, прорвался сквозь общее рыданіе всего хора дивона голосъ чернобородаго.
   И все разомъ затихло.
   -- Разъ они не принесли ему розъ. "Зачѣмъ, думаютъ, когда онъ самъ можетъ нарвать себѣ сколько угодно"; другой разъ они забыли поднести молоко къ его мордѣ. "Зачѣмъ, думаютъ, когда оно течетъ у него подъ ногами". А разъ такъ даже забыли подослать ему для спанья одѣяла.
   -- О, неблагодарные, о, паршивыя собаки, они только не забывали думать о своихъ животахъ.
   -- Нахмурилъ Аллахъ свои грозныя брови и потемнѣло вѣчно сверкающее солнце. Холодомъ пронесло надъ землею и надвинулись съ сѣвера, изъ-за ледяныхъ горъ, черныя, тяжелыя тучи.
   -- У-ухъ! разомъ произнесли всѣ дивона и затряслись подъ своими халатами.
   -- Не унялись дурные люди, и не поклонились они бѣлому верблюду, не стали просить его умилостивить грознаго Аллаха, а еще сами разсердились на святое животное. "Изъ-за твоей лѣни все Богъ посылаетъ намъ бѣды", сказали они и со злостью отвернулись.
   -- Несчастные, они сами на себя накликали свою погибель!
   -- По ледянымъ горамъ загремѣлъ громъ... Ярче прежняго солнца загорѣлась въ тучахъ кровавая молнія. Завылъ вѣтеръ съ сѣвера и въ этомъ вѣтрѣ завыло еще что-то страшное, чего люди еще и не слыхивали. То выли проклятые сѣверные волки.
   "Черезъ ледяныя горы, изъ ледяной страны, безчисленными стаями шли голодные звѣри. Изъ ихъ открытыхъ пастей валилъ смрадный дымъ, изъ гортаней вылеталъ расплавленный свинецъ и чугунъ, и поражалъ смертью все встрѣчное. У этихъ волковъ были стальные зубы -- острые, крѣпкіе, и никакая кольчуга не могла защитить тѣла отъ этихъ страшныхъ клыковъ. Волки эти были всѣ бѣлые, и шли они рядами; и, казалось, конца не будетъ этимъ рядамъ, такъ ихъ было много. Дорога передъ ними была зеленая, сзади-же красная. Красная потому, что вся земля покрывалась кровью. И цѣпенѣли отъ ужаса всѣ люди.
   -- Еще-бы не оцѣпенѣть? этакія страсти! ввернулъ другой дивона.
   -- Ринулись волки на бѣлаго верблюда, принялись жечь его своими раскаленными языками, рвать стальными зубами, и полилась святая кровь на землю и подогнулись крѣпкія колѣна бѣднаго животнаго. Упалъ бѣлый верблюдъ. Разомъ потухло солнце; холодъ и смерть стали на землѣ, замерзли рѣки, высохли деревья, и погибшая земля покрылась бѣлымъ снѣгомъ. Такъ настало волчье царство! Залился слезами умирающій верблюдъ и громко вскрикнулъ: Аллахъ многомилостивый, пощади свой народъ, онъ еще исправится и будетъ помнить твою грозную волю!
   И отвѣчалъ Аллахъ;
   -- Ну, хорошо, еще не все потеряно, я прогоню отъ васъ этихъ волковъ, только...
   -- Пойдемъ-ка, братъ, къ начальнику; тамъ вашего брата уже одинадцать человѣкъ забрано, вывернулся изъ толпы уральскій казакъ въ армячинной рубахѣ и схватилъ чернобородаго за воротъ.
   -- Кой! (оставь), заревѣлъ тотъ и сильно толкнулъ казака.
   Тотъ упалъ отъ этого могучаго толчка, способнаго сбить съ ногъ даже дюжую лошадь.
   Всѣ дивона вскочили на ноги. Стараго Магома-Тузая окружила заволновавшаяся толпа, Глухой ропотъ пробѣжалъ подъ базарными сводами.
   -- Ну васъ къ чорту, заворчалъ Исса-Богузъ и поспѣшно сталъ задвигать досками входъ въ свою лавку.
   -- Уйти, пока чего не вышло, попятился задомъ Шарипъ-бай.
   -- Бей его! крикнулъ кто-то въ толпѣ.
   Человѣка четыре накинулись на казака, только что успѣвшаго подняться на ноги.
   -- Брось, брось! не трогать, ринулся въ толпу акъ-сакалъ Годдай-Аггалыкъ и раздвинулъ ее своею лошадью.
   Сзади, въ базарномъ выѣздѣ, показались силуэты горбоносыхъ конскихъ мордъ и замелькали темныя фигуры, съ торчащими за плечами концами винтовокъ.
   Въ кулакѣ чернобородаго сверкнулъ ножъ, тяжелыя палицы дивона взмахнули высоко въ воздухѣ.
   -- Въ ножи ихъ! громко крикнулъ сѣдобородый мулла и махая рукою, съ пѣною у рта, ничего не видя, не сознавая, ринулся на казаковъ, въ какомъ-то изступленномъ азартѣ.
   -- Свяжи его, дурака стараго, кушакомъ! распорядился казачій офицеръ, командовавшій коннымъ патрулемъ.
   Толпа быстро стала расходиться.
   -- Предатели! второй разъ предали волкамъ бѣлаго верблюда! задыхаясь, кричалъ сѣдобородый мулла, барахтаясь въ казачьихъ рукахъ.
   Ему на голову накинули башлыкъ и закрутили концы его на шеѣ.
   -- Что-же меня вязать? я и такъ пойду, кротко, слезливо глядя по сторонамъ, бормоталъ Магома-Тузай.
   -- А гдѣ еще одинъ, самый-то разсказчикъ?
   -- Чернобородый?! онъ сюда побѣжалъ, вотъ въ этотъ переулокъ, кричалъ Исса-Богузъ, указывая на-лѣво.
   -- Я тоже видѣлъ: сюда! указалъ нагайкою акъ-сакалъ Годдай-Агаллыкъ.
   -- Здѣсь, здѣсь! кричалъ таджикъ Хакимъ мясникъ.-- У меня, за бурьяномъ, на задворкѣ спрятался.
   Кинулись на крикъ три казака, и изъ народа человѣка четыре, и вытащили со двора на улицу "чернобородаго", волкомъ озиравшагося на толпу и на-скоро шарящаго у себя на поясѣ рукою.
   Онъ ножа искалъ; думалъ, что виситъ у него на своемъ мѣстѣ, и забылъ совсѣмъ, что обронилъ его, когда прыгалъ черезъ сундуки джюгуда Иссака, пробираясь къ Хакимову задворку.
   И поволокли конные казаки злополучныхъ дивона къ коканскимъ воротамъ, на русскую половину, въ допросу, въ канцелярію начальника города.
   И снова закипѣла встревоженная этимъ эпизодомъ базарная жизнь, и снова повалилъ народъ въ чайную лавку Исса-Богуза. Зашуршали пріостановившіяся на время точильныя колеса, застучали молотки въ лавкахъ мѣдныхъ и серебряныхъ дѣлъ мастеровъ и зашипѣлъ кипятокъ, полившись изъ самоварныхъ крановъ въ мѣдные чеканенные кунганчики.
   Богузъ громко крикнулъ:
   -- Эй вы, батча, подавай живѣе? Гляди, тамъ въ углѣ "бай" чаю спрашиваетъ!
   

X.
Купцы изъ "Кэрмине".

   Недоѣзжая полуверсты до центральнаго базара, перебравшись черезъ довольно плохой деревянный мостъ, перекинутый черезъ оврагъ Бо-су, дорога раздваивается: одна идетъ нѣсколько лѣвѣе, къ базару, другая-же круто поворачиваетъ направо и, лѣпясь по обрывистому берегу, безчисленными зигзагами выводитъ въ жилую часть города, занятую преимущественно домами мѣстной аристократіи и только крупными торговыми дѣятелями, имѣющими здѣсь свои обширные караванъ-сараи.
   Наружный видъ этой части города, несмотря на отборность ея населенія, мало чѣмъ отличается отъ остальныхъ частей, заселенныхъ болѣе скромными обитателями: тѣ-же узкія улицы, тѣже приземистыя сакли съ плоскими крышами, та-же грязь по колѣна въ дождливое время, а въ сухое -- мелкая, сѣрая пыль, полуаршиннымъ слоемъ лежащая на дорогѣ. Ни одного окна, ни одной двери не ведетъ прямо на улицу; все это смотритъ во внутрь, сосредоточивая замкнутую жизнь въ своихъ "хане" (дворахъ), скрытыхъ отъ глазъ посторонняго наблюдателя.
   Мертвая тишина стоитъ.здѣсь; пусты улицы, лежащія въ сторонѣ базарныхъ, проѣздныхъ линій; только въ извѣстные промежутки времени важно проѣзжаютъ по нимъ верхомъ на аргамакахъ сановные обитатели, сопровождаемые пѣшею прислугою. Да на крышахъ, между зеленью выглядывающихъ изъ-за нихъ фруктовыхъ деревьевъ и стройныхъ, пирамидальныхъ тополей, мелькнетъ иногда цвѣтной рукавъ шелковой рубахи, сверкнутъ два живые глаза изъ-подъ накинутаго на голову халата, прозвенитъ колокольчикомъ голосъ ребенка или послышится веселый женскій смѣхъ, внезапно оборвавшійся, будто-бы затворница во-время спохватилась, сама испугавшись своей смѣлости.
   Немного дальше, почти на рубежѣ этой мертвой части города съ живою базарною, виднѣются высокія ворота караванъ-сараевъ и приплюснутые куполы мечетей. Темно-зеленыя группы развѣсистыхъ карагачей бросаютъ густую тѣнь на поверхность заплесневѣлыхъ прудовъ -- водныхъ резервуаровъ города. Вездѣ, гдѣ только улица становится шире, образуя небольшія площадки, лежатъ ряды отдыхающихъ верблюдовъ, стоятъ распряженныя арбы, снуютъ и суетятся лаучи и арбакеши. Новые, еще неразгруженные караваны тянутся по улицамъ и сворачиваютъ въ ворота караванъ-сараевъ. Полукруглыя, заостренныя къ верху арки словно всасываютъ въ себя эти цѣпи верблюдовъ, проглатывая одного за другимъ вмѣстѣ съ ихъ вьюками, качающимися по бокамъ, съ ихъ всадниками, кивающими съ высоты сѣдла своими мѣховыми малахаями.
   Здѣсь уже шумъ, оживленіе,-- не тотъ нестройный, неопредѣленный шумъ базара, а что-то совсѣмъ особенное, опредѣленное; наблюдатель только по слуху, еще издали можетъ разобрать, гдѣ что дѣлается, чѣмъ тотъ или другой караванъ-сарай занятъ.
   -- У Шарофея чай и табакъ вьючатъ, говоритъ караванъ-башъ Мангитъ, отбирая верблюдовъ, черезчуръ ужь потершихъ себѣ спину.
   -- У русскаго купца опять собрался народъ: все съ желѣзомъ не можетъ покончить, говоритъ другой.-- Смотри, Ахматъ промѣнялъ-таки своихъ двухъ "наровъ" (одногорбый верблюдъ изъ Андкуи): взялъ четырехъ "тюя" (двугорбыхъ) и ишака авганскаго,-- здоровая скотина: я видѣлъ, больше лошади подоимаетъ.
   Въ этой-то части города и находился новый караванъ Перловича, передѣланный имъ недавно изъ остатковъ индійскаго караванъ-сарая, сгорѣвшаго во время недавняго землетрясенія.
   Этотъ караванъ-сарай былъ отдѣланъ очень роскошно, сообразно съ мѣстными условіями. Недаромъ пріѣзжіе изъ Бухары и Кована купцы считали первымъ долгомъ завернуть къ "богатому русскому купцу Станиславу-баю Перловичу",-- его имя безъ частицы "бай" теперь уже не произносилось,-- и полюбоваться его просторными навѣсами для отдыха прислуги, крытыми, чистыми складами для товара, тѣнистыми галлереями вокругъ всего двора и почти единственнымъ прудомъ -- "хаузъ",-- непокрытымъ зеленою плесенью и незаражающимъ и оздухъ, какъ большинство остальныхъ городскихъ резервуаровъ.
   Едва только посѣтитель въѣзжалъ въ ворота, ему не приходилось привязывать свою лошадь гдѣ лопало, на солнцепекѣ: для этого ему тотчасъ указывали на сараи вдоль стѣнъ, съ правой стороны воротъ, гдѣ все было уже заранѣе прилажено для своего назначенія. Пройдя черезъ первый дворъ, посѣтитель уже пѣшкомъ попадалъ на второй, нѣсколько меньшихъ размѣровъ. Часть этого двора была занята "хаузомъ", къ которому вели арыки, вводя въ него чистую воду и выводя ее потомъ другими путями далѣе. Посреди другой части находилось довольно большое, четыреугольное возвышеніе, глинобитное, расположенное такъ, что какъ-разъ приходилось подъ густою тѣнью карагачей, роскошною группою поднимающихся посрединѣ двора. Здѣсь помѣщены были большіе вѣсы, съ поднятыхъ лотковъ которыхъ товарные тюки можно было прямо накатывать на арбяныя платформы. Цѣлый рядъ полуворотъ велъ въ просторные пакгаузы, а лѣвѣе, подъ навѣсомъ, поддерживаемымъ точеными колонками въ мѣстномъ вкусѣ, расписанными яркими красками и позолотою, находилась рѣзная дверь, ведущая въ помѣщеніе самого хозяина и пріемныя для его гостей.
   Перловичу часто приходилось, по своимъ торговымъ дѣламъ, по цѣлымъ днямъ проводить въ караванъ-сараѣ и потому все здѣсь было имъ приспособлено для жизни такъ-же, какъ и въ его городскомъ домѣ.
   -- Хорошо обстроился, очень хорошо, говорилъ его сосѣдъ Саидъ-Азимъ-бай, побывавъ въ новомъ помѣщеніи Перловича и вернувшись домой.
   -- Гмъ, хорошо; я думаю, у эмира въ Бухарѣ хуже, соглашался съ нимъ его тамыръ (пріятель) Шарофей и, взявшись за луку своего краснаго, раззолоченнаго сѣдла (онъ собирался уѣзжать), остановился, взглянулъ въ ту сторону, гдѣ изъ-за стѣны виднѣлись вершины карагачей въ русскомъ караванъ-сараѣ, и добавилъ, улыбнувшись:
   -- Хорошій человѣкъ этотъ Станиславъ-бай Перловичъ.
   -- Хорошій хозяинъ, поправилъ его Саидъ-Азимъ, сдѣлавъ особенное удареніе на словѣ "хозяинъ".

-----

   Станиславъ Матвѣевичъ только-что вернулся изъ города. Онъ слезъ съ лошади, бросилъ поводья черномазому татарину-конюху, расправилъ колѣна, щелкнулъ нагайкой по лакированному раструбу сапога и тихонько поднялся на ступеньки крыльца.
   Четыре бѣлыя чалмы разомъ произнесли "хопъ" и "аманъ", нагнулись въ поясъ и показали ему верхушки красныхъ тюбетеекъ, вокругъ которыхъ намотано было полотно чалмъ.
   -- Кто такіе? обернулся Перловичъ къ Шарипу, встрѣтившему его на порогѣ.
   -- Купцы изъ Кэрмине по вчерашнему дѣлу, отвѣчалъ старый Шарипъ, съ почтеніемъ принимая отъ своего хозяина шапку, перчатки и нагайку.
   -- Будьте здоровы! Милости просимъ въ домъ! Давно здѣсь?
   Четыре чалмы поднялись такъ-же одновременно, какъ и опустились, и открыли четыре бородатыхъ лица узбекскаго типа.
   -- Пришли вотъ опять къ тебѣ; были у сосѣда твоего, почтеннаго, достославнаго Саида-Азима-бая; обѣщалъ тоже прійти сегодня сюда, чтобы уже все кончить, произнесъ одинъ изъ куцовъ и, предупредительно рванувшись впередъ, сжалъ легонько обѣими ладонями протянутую ему руку.
   -- Прійдетъ, Саидъ прійдетъ; онъ мнѣ говорилъ утромъ. Ну, подождите, пока Шарипъ дастарханъ {Угощеніе изъ разныхъ сластей, на столько-же неизбѣжное, какъ угощеніе чаемъ въ Москвѣ.} приготовитъ! распорядился Перловичъ, здороваясь по-очередно съ купцами.-- Ну, хорошъ путь былъ?
   -- Твоимъ благочестіемъ доѣхали благополучно! Въ Кызылъ-Купыръ на границѣ взяли съ насъ одинъ разъ зякетъ со всего товара, а потомъ въ Дюзакѣ еще разъ, вдвое противъ прежняго. Это такъ и слѣдуетъ?
   -- Стало быть, слѣдуетъ, когда берутъ. Прошу пожаловать!
   Перловичъ прошелъ въ дверь и жестомъ пригласилъ узбековъ слѣдовать за собою. У самаго порога купцы сняли верхнюю обувь, остались только въ однихъ мягкихъ кожанныхъ сапогахъ, въ видѣ чулокъ, "мусса" и другъ за другомъ, пригнувъ головы, хотя дверь была на столько высока, что самый высокій человѣкъ не могъ-бы достать до притолоки верхушкою своей шапки, взошли въ прохладную пріемную, устланную полосатыми коврами, съ мягкимъ, нѣсколько возвышеннымъ сидѣньемъ вдоль стѣнъ комнаты.
   Усѣлись. Перловичъ сѣлъ тоже по туземному образцу на коверъ. Два мальчика-батчи принесли кальянъ и подносы съ дастарханомъ. Гости Станислава Матвѣевича въ первый разъ только находились въ Ташкентѣ. Они пришли съ караваномъ бухарскаго хлопка и табаку, который разсчитывали сбыть здѣсь и закупить партію русскихъ товаровъ, преимущественно ситцу и каленкору. Перловичъ черезъ своихъ агентовъ предложилъ имъ не дожидаться, пока распродастся товаръ, а промѣнять имъ ихъ грузъ на готовый товаръ изъ своихъ складовъ, конечно, съ нѣкоторою уступкою.
   Дѣло было очень выгодно для Станислава Матвѣевича и не безвыгодно для купцовъ изъ Кэрмине, и сегодня эта сдѣлка должна была оформиться и скрѣпиться; ждали только Саидъ-Азима, который тоже участвовалъ въ сдѣлкѣ, такъ какъ у Перловича въ настоящее время не оказалось всего количества нужнаго товара.
   Свѣтлый четыреугольникъ отворенной настежь двери разомъ загородился массивною фигурою Саидъ-Азима.
   -- А ну, теперь мы всѣ въ сборѣ, произнесъ Перловичъ; онъ не здоровался съ вошедшимъ, потому что уже видался съ нимъ сегодня утромъ.
   -- Какъ-же жарко! вздохнулъ Саидъ и, приподнявъ свою кашемировую чалму, обтеръ съ лица и головы потъ концемъ шелковаго пояса.
   -- У насъ еще жарче, замѣтилъ одинъ изъ купцовъ.-- Арыки пересохли; на Чапакъ-аша заперли воду и не даютъ на низы. Боятся наши, какъ-бы рисъ не выгорѣлъ.
   -- Отчего-же не даютъ? спросилъ Перловичъ.
   -- Плотина, говорятъ, неисправна; отъ нашихъ народу въ Самаркандъ требуютъ для земляныхъ работъ.
   -- Послали?
   -- По человѣку съ каждаго десятка выслали. Много народу пошло; мы обогнали дорогою. Бекъ Заадинскій съ ними.
   -- Рахмедъ-инакъ?
   -- А то кто-же. Онъ сидитъ пока крѣпко. Эмиръ ему халатъ прислалъ недавно.
   -- Халатъ? презрительно скорчилъ губы Саидъ-Азимъ.-- У васъ тамъ еще все халаты?! Халатъ что... халатъ вздоръ, а вотъ это!..
   Онъ раздвинулъ руками свою густую черную бороду и показалъ большую золотую медаль на Владимірской лентѣ.
   Не менѣе презрительно пожали плечами купцы изъ Кэрмине и только вскользь взглянули на этотъ яркій металическій кружокъ, такъ и сверкавшій на лиловомъ бархатѣ Саидъ-Азимова халата.
   -- Всякому по заслугамъ, равнодушно произнесъ одинъ изъ нихъ.
   -- А что-же твой муфти, пріятель? пора-бы ему прійти, замѣтилъ Станиславъ Матвѣевичъ и поглядѣлъ на часы.
   -- Прійдетъ; черезъ полчаса прійдетъ, отвѣчалъ Саидъ, прижавъ указательнымъ пальцемъ дырочку кальяна и собираясь втянуть дымъ.-- Я ему все велѣлъ приготовить, какъ прійдетъ, этимъ,-- онъ кивнулъ головою на купцовъ,-- прійдется только подписать, и дѣло сдѣлано.
   -- Да, надо-бы кончать, заявилъ ближайшій узбекъ.-- И мы-бы даромъ не теряли времени; нагрузились-бы и пошли.
   -- Поспѣете. Лопатинскихъ прикащиковъ видѣлъ: муку у Шарофея торгуютъ для послѣдняго подряда.
   -- Что-же, сторговали? процѣдилъ сквозь зубы Перловичъ.
   -- Цѣну хорошую даютъ, отчего не продать.
   -- Дуракъ твой Шарофей!
   -- Что такъ?
   -- Сядетъ этотъ подлецъ у васъ у всѣхъ на шеѣ, помяните мое слово; все къ себѣ заберетъ, увидите тогда, спохватитесь поздно будетъ!
   -- Всѣмъ дѣла хватитъ и намъ останется, задумчиво произнесъ Саидъ-Азимъ.
   -- Объ комъ это онъ говоритъ? спросилъ купецъ изъ Кэрмине.
   Остальные переглянулись и стали тихо переговариваться.
   -- Вчера, я знаю, шепнулъ Саидъ-Азимъ хозяину,-- отъ него къ этимъ все-таки присылали надбавку, противъ нашего дѣлалъ...
   -- Какъ-же, дѣлалъ, подтвердилъ купецъ, разслышавшій объ чемъ идетъ рѣчь.
   -- И, Аллахъ васъ спаси, съ нимъ связываться, этотъ человѣкъ -- ходячая ложь и обманъ.
   -- Да мы не потому, а какъ-же, когда мы тебѣ уже обѣщали!
   -- И хорошо сдѣлали; вышли-бы иначе изъ Ташкента пѣшкомъ, въ однихъ халатахъ.
   -- Оборони пророкъ!
   -- Что-же ты такъ его чернишь сильно, лукаво улыбнулся Саидъ-Азимъ,-- или все за послѣдній подрядъ сердишься? Вѣдь ишь ты сколько грази накидалъ на его голову.
   -- И Шарофей твой на всю жизнь мнѣ врагомъ сдѣлается, если продастъ ему муку. Лопнетъ онъ съ своимъ подрядомъ.
   -- То его дѣло, мнѣ что!
   -- Слушай. Скажи ему, ты его сегодня увидишь еще, скажи ему, что я сверхъ послѣдней Лопатинской цѣны по пяти копѣекъ на пудъ надбавки во всякомъ случаѣ дѣлаю.
   -- Въ убыткахъ будешь, мотнулъ головою Саидъ-Азимъ, какъ-бы думая: вѣдь вотъ чудакъ-то!-- Ужь больно ты золъ на него. И чего это только вы неподѣлите? Отчего-же теперь наши купцы...
   Быстро поднялся на ноги Станиславъ Матвѣевичъ и шагнулъ къ дверямъ. Ему послышались голоса на переднемъ дворѣ.
   Собственно одинъ голосъ такъ поразилъ его...
   -- Коняку моего ты, краснощекій чурбанъ, привяжи гдѣ-нибудь. Сюда что-ли? говорилъ этотъ голосъ въ воротахъ.
   -- Лопатинъ пріѣхалъ, произнесъ Саидъ-Азимъ, узнавъ голосъ.-- Вонъ съ своего иноходца слѣзаетъ, говорилъ онъ, выглядывая за дверь,-- какой-же онъ право толстый!
   Перловичъ быстро вышелъ изъ сакли.
   Видимо озадаченные, въ полнѣйшемъ недоумѣніи переглядывались между собою оставшіеся купцы. Уже изъ одного только того обстоятельства, что вчера вечеромъ, видимо тайкомъ, были къ нимъ отъ Лопатина подсыльные, что-бы отбить отъ Перловича выгодную сдѣлку, пользуясь тѣмъ, что сдѣлка это существовала пока только на словахъ, они догадались о враждѣ этихъ двухъ торговыхъ дѣятелей. Нѣсколько фразъ, вскользь брошенныхъ Перловичемъ и послѣдній разговоръ его съ Саидъ-Азимомъ окончательно убѣдили ихъ въ этомъ. А тутъ вдругъ, самъ къ нему пріѣхалъ! Что за диковина! Не могли наивные узбеки переварить этого обстоятельства.
   -- Смотри, подерутся сейчасъ, шепнулъ одинъ другому.
   -- Онъ безъ ножа пошелъ? Ты не замѣтилъ? спросилъ другой.
   -- Нѣтъ что-то было въ рукахъ. "Жизнь человѣка и всякаго звѣря, большого и малаго и птицы и рыбы все въ волѣ Аллаха!"
   Пронзительный, раздирающій душу вопль пронесся по двору.
   -- Зарѣзалъ! крикнулъ Узбекъ и вскочилъ на ноги.
   Поднялись и остальные трое, сильно поблѣднѣвшіе, смущенные и поспѣшили къ порогу.
   -- Чему я обязанъ, дорогой мой Иванъ Илларіоновичъ, вотъ неожиданность! благодарю, тысячу разъ благодарю!
   -- Нѣтъ, чтоже, я давно собирался, экъ онъ его ожегъ! и это часто случается?
   Станиславъ Матвѣевичъ обнялъ Лопатина правою рукою заталію, лѣвою-же поддерживалъ его подъ локоть. Такимъ образомъ, они взошли на крыльце и остановились передъ дверью въ позахъ Чичикова и Манилова.
   -- Въ старыхъ постройкахъ ихъ попадается довольно много. Поди, скажи Шарипу, чтобы масломъ деревяннымъ тебя намазалъ скорѣе! обернулся Перловичъ къ одному изъ мальчиковъ конюховъ, присѣвшему на землю и скорчившемуся отъ невыносимой боли.
   -- Какіе эти скорпіоны ядовитые... Онъ вѣрно наступилъ на него.-- Что, это не очень опасно? спрашивалъ Лопатинъ.
   -- Пустяки, сегодня-же къ вечеру здоровъ будетъ, отвѣчалъ Перловичъ -- но что это больно -- то дѣйствительно; ужасно!-- Я сейчасъ велю подать стулья, эй, Шарипъ! Мы знаете, обжились здѣсь, привыкли уже просто на коврахъ.
   -- Въ повалку-то?..
   -- А то, пойдемте, пожалуй, на другую половину, на европейскую, я ея называю европейской потому, что она меблирована по нашему. Туда намъ подадутъ кое чего со льдомъ, vous comprenez?
   -- Отчего-же не здѣсь. Тутъ такъ прохладно. А, Саидъ-Азимъ, пріятель, здорово! А я было къ тебѣ тоже заѣжалъ, да говорятъ, изъ дому уѣхалъ. Ахъ ты старый грѣховодникъ!
   Лопатинъ потрепалъ Саидъ-Азима по животу.
   -- Ну, экъ, икнулъ тотъ... однако улыбнулся и произнесъ:
   -- Другой разъ прійдешь, дома буду.
   -- Мы пойдемъ, робко подступилъ одинъ изъ купцовъ.
   Перловичъ сдѣлалъ нетерпѣливое движеніе.
   -- А вотъ и мой мулла муфтій пришелъ, сказалъ Саидъ-Азимъ.-- Мы сейчасъ и къ дѣлу можемъ прис...
   Онъ разомъ остановился, почувствовавъ, какъ Перловичъ дернулъ его за полу халата.
   -- Да я; можетъ быть, мѣшаю? Вы, пожалуйста, не стѣсняйтесь, поспѣшилъ заявить Лопатинъ.
   -- Выведи ихъ на второй дворъ я сейчасъ приду, шепнулъ Перловичъ Саиду.
   Маленькая, старческая фигурка въ необъятной чалмѣ, въ полосатомъ зеленомъ халатѣ, съ длиннымъ футляромъ подъ мышкою и сверточкомъ проклееной прозрачной бумаги, сунулась было въ дверь, но, замѣтивъ жестъ Саидъ-Азима, быстро юркнула назадъ и скрылась.
   -- Хорошо, хорошо, съ большимъ вкусомъ! разсматривалъ Лопатинъ штучный потолокъ и алебастровыя украшенія стѣнъ, дѣлая видъ, что совершенно не замѣчаетъ ничего происходящаго.
   Перловичъ проводилъ купцовъ за порогъ, Саидъ-Азимъ помедлилъ съ минуту, побарабанилъ пальцами по своему колѣну, съ видомъ человѣка, которому положительно спѣшить некуда, спросилъ Лопатина о состояніи его здоровья и здоровья его домашнихъ, порылся въ фисташкахъ, одномъ изъ основныхъ блюдъ дастархана, и потомъ уже вышелъ изъ сакли. Онъ переступилъ порогъ медленно, верхніе сапоги надѣлъ еще медленнѣе, за то шагнувъ за дверь, сразу поддалъ ходу и почти бѣгомъ перешелъ дворовую площадку.
   Въ саклѣ, гдѣ Саидъ разсчитывалъ найти купцовъ, ихъ не было... "Куда-же это они дѣлись," подумалъ онъ и сталъ оглядываться.
   Крикливой голосъ муллы несся съ перваго двора... Грамотѣй горячился и что-то доказывалъ, тамъ-же слышны было и голоса купцевъ изъ Кэрмине.
   -- Вотъ, Саидъ-бай, они отъ дѣла отказываются! кинулся на встрѣчу Саидъ-Азиму его писецъ.
   Вопросительно взглянулъ тотъ на купцовъ... Всѣ четверо стояли кучкою подъ карагачами и пощипывали бахрому своихъ поясовъ.
   -- Что-же это вы? спокойно спросилъ ихъ Саидъ.
   -- Мнѣ что-же, я, пожалуй, началъ одинъ изъ нихъ.-- Да мой товаръ вмѣстѣ съ другими, какъ его выдѣлишь?
   -- И ты не хочешь? улыбнувшись, обратился Саидъ къ другому.
   -- Я одинъ, что? какъ другіе. Вотъ они не хотятъ.
   -- А ты?
   -- Я уже вмѣстѣ со всѣми, какъ они, такъ и я.
   -- Ну, мулла, пиши договоръ. Печати съ вами?
   -- Мы печатей класть не будемъ и договора вашего не хотимъ. Мы уже лучше по-прежнему на базарѣ сдавать будемъ.
   -- Да вы чего это, вѣтеръ перемѣнили; то съ одной стороны былъ, а теперь вотъ уже откуда дуть начало.
   -- Слушай, бай, ты одинъ съ нами дѣлай, а "того" не надо, Богъ съ нимъ. А то мы, пожалуй, съ другимъ, что вчера присылалъ къ намъ; у него въ глазахъ все-таки немного больше правды.
   -- А лучше всего если мы по-прежнему, на базарѣ, хоть долго, за то вѣрнѣе, а то съ вами связываться -- еще бѣды наживешь, выступилъ изъ группы другой купецъ.
   -- Ложь у васъ на языкѣ, ложь и въ глазахъ, началъ третій, борода съ просѣдью и съ укоромъ взглянулъ на Саида-Азима.-- А вѣдь съ тобою, бай, прежде можно было дѣло дѣлать.
   И не сказавъ прощальнаго привѣтствія, купцы повернулись и не спѣша пошли къ воротамъ, мелькая изъ-подъ халатовъ зелеными задками своихъ туфель.
   Вопросительно посмотрѣлъ мулла-муфтій на Саидъ-Азима и сталъ укладывать въ футляръ свои письменныя принадлежности: камышиныя перья, кривыя ножницы для обрѣзки этихъ камышинокъ, мѣдную ложечку для восковыхъ чернилъ, кисточку для намазыванія печатей и сами печати, сердцеобразныя металическія пластинки съ вычурными вырѣзными знаками.
   Изъ-подлобья смотрѣлъ Саидъ-Азимъ на удаляющихся купцевъ и, когда послѣдняя чалма скрылась за воротами, съ досадою плюнулъ въ сторону, прямо на отпечатокъ на пескѣ ноги одного изъ ушедшихъ.
   Сильно бросившаяся въ глаза двуличность Станислава Матвѣевича, разомъ пробудила все недовѣріе и подозрительность азіятской натуры.
   А Перловичъ, сидя, какъ на иголкахъ, съ глазу на глазъ съ Иванъ Илларіоновичемъ и, давясь глотками холоднаго шампанскаго, ждалъ: когда-же это его позовутъ скрѣпить своею подписью ихъ выгодную сдѣлку.
   -- Какъ посмотрю я на васъ, на вашу предпріимчивость, на все это вокругъ васъ; какъ это все растетъ, обставляется, такъ мнѣ даже немного завидно становится, право! говорилъ Лопатинъ и дружески, нѣсколько даже фамильярно, притиснулъ слегка къ столу холодную, сухую руку хозяина.
   Саидъ-Азиму баю въ эту минуту подавали его аргамака, и онъ, съ помощью конюховъ, лѣниво взбирался на свое высокое сѣдло. Не ловко ему было, да и не хотѣлось какъ-то идти къ Перловичу объявить о несостоявшейся сдѣлкѣ и онъ предоставилъ это своему муфтію, который уже переминался на порогѣ съ ноги на ногу, придумывая оборотъ рѣчи, могущій менѣе всего обидѣть русскаго купца Станиславъ-бая.
   Должно быть, на его языкъ навернулись, наконецъ, подходящія фразы, потому что мулла рѣшительно крякнулъ, оправился, сложилъ руки на желудкѣ и смѣло переступилъ порогъ комнаты.
   

XI.
На пристани.

   Отставной каптенармусъ одного изъ мѣстныхъ батальоновъ, крещеный еврей Зимборгъ, пріѣхавъ изъ Ташкента домой въ Чиназъ, первымъ долгомъ распорядился, чтобы его супруга Амелія сама таскала въ погребъ изъ повозки боченки съ водкою и ящики съ бутылками. Лично онъ не могъ ей помочь въ этомъ дѣлѣ, потому что ему надо было по очень спѣшному дѣлу тотчасъ-же навѣстить товарища своего, отставного горниста Александра Вульфзона, тоже изъ евреевъ, содержателя единственной въ Чиназѣ гостинницы съ номерами для пріѣзжающихъ.
   -- Иди иди, ужь я безъ тебя управлюсь, говорила ему супруга, тщательно заслоняя своею вертлявою особою темный промежутокъ между угломъ широкой двуспальной кровати и покосившимся шкафомъ съ посудою.
   -- Только смотри, предостерегалъ ее супругъ,-- чтобы у меня ни одна бутылка не оказалась разбитою: всѣ должны быть цѣлы; самъ укладывалъ и ѣхалъ нарочно потихоньку. Смотри!
   Слово "разбитою* было произнесено съ какимъ-то особеннымъ удареніемъ; очевидно, что это былъ намекъ на какое-нибудь извѣстное обстоятельство; къ тому-же и худощавое, бойкое лицо Амеліи вспыхнуло при этомъ словѣ и она съ досадою произнесла:
   -- Стану-ли я еще эдакую скверность пить! не найду будто лучшаго!-- А выждавъ, когда мужъ ея скрылся за поворотомъ въ переулокъ, произнесла болѣе ласково:
   -- Ну, ступай теперь, Ваня, да скорѣе, а то встрѣтитесь съ мужемъ, опять раздеретесь на всю улицу, какъ въ прошлый разъ... что хорошаго!
   -- Конечно, что хорошаго! согласился щеголь-фельдшеръ Ваня и, чмокнувъ на походѣ хозяйку въ ея потную щеку, юркнулъ за дверь, оттуда въ калитку на задворокъ, перелѣзъ черезъ заборъ и пошелъ себѣ вольготно по базарной улицѣ, закуривая смятую папиросу.
   Александръ Вульфзонъ былъ занятъ наклеиваніемъ заплатъ на бильярдное сукно, прорванное вчера подвыпившими юнкерами, когда къ нему пришелъ его пріятель.
   -- Здорово, что новаго? произнесъ онъ, завидя входящаго Зимборга.
   -- А поди сюда! подманилъ его пальцемъ тотъ.
   И между ними началось оживленное совѣщаніе.
   -- Амелія! крякнулъ эксъ-горнистъ своей супругѣ (у него тоже была супруга Амелія),-- поди скажи, чтобы ту комнату съ передней, что въ три окна на дворъ, вымели чисто-начисто, коверъ постлали и клоповъ изъ дивана кипяткомъ выпарили!
   Это распоряженіе было результатомъ совѣщанія.
   -- Кого-такое ждешь? протянула откуда-то супруга.
   -- А тебѣ что? такъ-же протянулъ супругъ.
   -- А зачѣмъ мнѣ не сказать?
   -- А затѣмъ, что не надо, отвѣтилъ сначала Вульфзонъ, но потомъ подумалъ и произнесъ:-- Лопатина, вотъ кого. Ну, теперь ты знаешь? Иди-же, выпаривай клоповъ.
   Амелія Вульфзонъ пошла исполнять возложенное на нее порученіе, а Александръ Вульфзонъ прогладилъ еще разъ горячимъ утюгомъ по заплатѣ и сказанъ мальчику Пашкѣ, маркеру:
   -- Ты, дьяволенокъ, смотри не смѣй шаровъ гонять, пока совсѣмъ не просохнетъ; и господамъ офицерамъ скажи, что просятъ немного подождать,-- слышишь?
   -- Слышу, отозвался мальчикъ Пашка и сталъ изъ сжатаго кулака выпускать мухъ по одной, пришептывая: "первая, вторая, третья..."
   Его интересовало, сколько это онъ захватилъ ихъ за-разъ, махнувъ рукою надъ столомъ, пыльная поверхность котораго была покрыта остатками обѣда и пивными лужами, размазанными пальцемъ.

-----

   Въ ночь пріѣхалъ изъ Ташкента Иванъ Иларіоновичъ Лопатинъ, въ коляскѣ четверкою, и тотчасъ-же получилъ приглашеніе остановиться въ собственномъ комендантскомъ домѣ. Онъ поспѣшилъ отклонить отъ себя это любезное приглашеніе и предпочелъ расположиться на диванѣ въ гостиницѣ Александра Вульфзона.
   -- Заѣдятъ, подлецы! сомнительно покачалъ головою Иванъ Иларіоновичъ, нагибаясь со свѣчею къ подозрительнымъ щелямъ мебели.
   -- Ни, Боже мой! протестовалъ эксъ-горнистъ,-- то есть дай Богъ не сойти мнѣ съ мѣста. Моя жена собственноручно ихъ ошпаривала -- такъ ошпаривала, такъ ошпаривала...
   -- Разбудить меня пораньше завтра. Пароходъ придетъ въ восемь, такъ будите эдакъ часовъ въ семь или даже въ половину седьмого. Своихъ лошадей я вышлю за ночь въ Дзингаты на подставу, а мнѣ послать за почтовыми, распорядился Лопатинъ и грузно заворочался на диванѣ, отъ котораго еще до сихъ поръ струился легонькій паръ и попахивало чѣмъ-то въ родѣ лазаретнаго бульона.
   -- Желаю вамъ самыхъ хорошихъ, самыхъ превосходныхъ сновъ! на цыпочкахъ попятился къ дверямъ Вульфзонъ.
   -- Туши свѣчу, промычалъ Иванъ Иларіоновичъ и повернулся носомъ къ стѣнѣ.
   Ему хотѣлось спать, ему казалось, что онъ вотъ-вотъ такъ и погрузится въ сонъ, едва только почувствуетъ подъ головою свѣжую наволочку пухлой подушки. Однако, это только казалось.
   Свистъ парового свистка, пыхтѣніе паровика и глухой шумъ работающихъ колесъ такъ и поражали его слухъ, хотя пароходъ этотъ, въ данную минуту, находился, по крайней мѣрѣ, въ сорока верстахъ ниже по теченію Сыръ-Дарьи и никто въ Чиназѣ, кромѣ Лопатина, не могъ слышать его приближенія. Мало того, сквозь закрытыя вѣки онъ видѣлъ даже, что дѣлается на этомъ пароходѣ, на его палубѣ, на мостикѣ, подъ мостикомъ и даже въ каютахъ, несмотря на ихъ запертыя двери...
   "И какъ это хорошо устроено: ты вотъ тутъ лежишь себѣ покойно и рулемъ правишь... клопы тебя не кусаютъ... Да, хорошо быть капитаномъ!" -- "По заслугамъ, всякому по заслугамъ", раздается внушительный генеральскій голосъ.-- "Ваше превосходительство!" захлебывается отъ умиленія Иванъ Иларіоновичъ,-- "По заслугамъ!" еще внушительнѣе говоритъ генералъ.-- "Владиміра" получили, "Анну" на шею получили, въ капитаны парохода произвели,-- мало!?.. Еще чего хотите?"
   --"Адель" въ петлицу, если позволите-съ...-- "Чего?" грозно хмурится генералъ.-- "Конечно, ваше превосходительство, я приложу всѣ старанія, чтобы заслужить; и такъ-какъ при всемъ своемъ капиталѣ..."
   "Льва и Солнца пожалуйте!" вывертывается откуда-то, словно изъ-подъ ногъ, Перловичъ и загораживаетъ генерала своею спиною.-- "Нѣтъ, позвольте", энергично протестуетъ Иванъ Иларіоновичъ и тянетъ его за полы парусиннаго пальто. И эта бѣлая спина съ своими тремя продольными швами, съ двойными прорѣзами карнановъ пониже, съ перламутровыми пуговицами, такъ акуратно, прочно пришитыми, никакъ не поддается его усиліямъ. "Что-же это? вѣдь это не то совсѣмъ: мукою пахнетъ!... ха-ха-ха! Вѣдь вотъ не узналъ-то, мѣшка съ мукою не узналъ... хорошъ лабазникъ!"
   "Право на бортъ! стопъ машина! Вали все въ кучу, въ бунты складывай!" громко въ длиннѣйшій рупоръ командуетъ Лопатинъ... И вотъ тысячи невидимыхъ рукъ со всѣхъ сторонъ надвигаютъ безконечныя вереницы бѣлыхъ, пыльныхъ, туго-набитыхъ мукою мѣшковъ. Вотъ эти пузатые мѣшки такъ и смотрятъ въ глаза Лопатина своими красными клеймами "С. П.". "Что-же" это такое? Почему-же все "С. П.", когда я велѣлъ клеймить "И. Л."? Позвать Катушкина, живо!... Однако, эй вы тамъ, сзади, легче, "стойте, задавите!... Да стойте-же, черти! стойте дьяволы!... Не слышутъ!.. Ой, батюшки!.. Господи!..."
   Со всѣхъ сторонъ надвигаются цѣлыя мучныя стѣны; выше и выше растутъ онѣ. Вотъ уже чуть видѣнъ высоко вверху маленькій кружочекъ голубого неба. Все затихло кругомъ и потемнѣло, словно въ могилѣ; и только за стѣнами этого хлѣбнаго колодца глухо, чуть слышно шумятъ пароходныя колеса.
   "Да клюнетъ-ли?" спрашиваетъ знакомый голосъ.-- "Клюнетъ мама, вотъ смотри!" говоритъ другой голосъ тоже знакомый,-- нѣтъ, болѣе чѣмъ знакомый: чудный, дорогой, отъ звука котораго такъ и полилось теплое масло по сердцу Лопатина. Голоса эти несутся сверху. Тамъ, на самыхъ верхнихъ мѣшкахъ сидитъ Адель и граціозно держитъ въ рукѣ длинную удочку; около нея сидитъ Фридерика Казиміровна и держитъ на колѣняхъ коробочку съ червями...
   Сильно подскокнулъ къ верху Иванъ Иларіоновичъ. "Эхъ, высоко!" "Клюнуло!" торжественно произноситъ Адель... И вотъ чувствуетъ онъ, какъ острый, холодный крючекъ щекочетъ его по носу, и какъ магнитъ притягиваетъ желѣзо, такъ этотъ крючекъ тянетъ его все къ верху, все къ верху. Вытащили.
   "Ахъ, мама, не то, совсѣмъ не то; мнѣ "его" не надо; я думала..." говоритъ капризница Адель.-- "Бери, Адочка, бери, дитя мое, уговариваетъ ее Фредерика Казиміровна.-- "Не надо! рѣшительно произноситъ Адель.-- У него есть жена въ черниговской губерніи".-- "Помилуйте, она совсѣмъ умирающая женщина. Да притомъ черниговская губернія такъ далеко отсюда", лепечетъ сквозь слезы Иванъ Иларіоновичъ и ловитъ ноги красавицы, впивается своими толстыми губами въ банты ея туфель.-- "А это что?!" грозно хмуритъ брови Адель и указываетъ впередъ рукою.
   И видитъ Лопатинъ, что снова стоитъ на рулѣ, передъ нимъ высокія, бѣлыя пароходныя трубы, за ними тянутся какія-то веревки, очень иного веревокъ; и за этими-то веревками, поверхъ палубнаго навѣса, на облитомъ кипяткомъ диванѣ, лежитъ, какъ на ладони, вся черниговская губернія.
   "Я вамъ совѣтовала еще прежде убрать "ее" куда-нибудь подальше, шепчетъ ему на ухо Фридерика Казиміровна.-- Вотъ еслибы вы слушались моихъ совѣтовъ, этого-бы и не случилось. Смотрите, какъ важно развалилась!"
   "Въ воду ее, за бортъ! кричитъ взбѣшенный капитанъ.-- За бортъ ее, подлую, живо!"
   Всѣ матросы, они-же и прикащики, съ гамомъ и свистомъ кидаются на несчастную черниговскую губернію, хватаютъ ее вмѣстѣ съ диваномъ, раскачиваютъ... Ухъ!
   Какъ хорошо, какъ легко! словно гора свалилась съ усталыхъ, разбитыхъ плечъ. Даже пароходъ пошелъ шибче, избавившись отъ лишняго груза.
   "Ну, теперь другое дѣло, ласково произноситъ Адель и гладитъ Лопатина по его кругленькой лысинѣ.-- Теперь мы можемъ и къ налою..."
   "Догонитъ, догонитъ, берегитесь!" шепчетъ ему на ухо madame Брозе. Обернулся Иванъ Иларіоновичъ, и вотъ видитъ онъ надъ вспѣненною колесами водою, какъ разъ посрединѣ этой волнующейся борозды, блѣдное, исхудалое лицо. Худыя, голыя руки съ угрозою подняты изъ воды; свѣтлый обручень сверкаетъ на одномъ изъ этихъ крючковатыхъ пальцевъ; на этомъ обручкѣ онъ ясно читаетъ свое имя...
   "Полднй ходъ, полный ходъ!" кричитъ онъ, нагнувшись къ слуховой трубѣ. Онъ боится, что этотъ страшный призракъ догонитъ пароходъ, уцѣпится за него и снова влѣзетъ на борть... "Полный ходъ!" отчаянно вопитъ Лопатинъ. "Полный ходъ!" визжитъ съ боку Фридерика Казиміровна... "Какъ хорошо, какъ скоро!" Хлопаетъ въ ладоши и звонко смѣется Адель.
   Кракъ! Пароходъ затрещалъ и разомъ остановился.
   Холодный потъ проступилъ подъ бѣльемъ Ивана Иларіоновича и мурашки забѣгали у него но спинѣ.
   "На мель сѣли!" -- "Нѣтъ, на камень напоролись!.. Важно! какъ есть во всемъ акуратѣ! Ссаживай, ссаживай!" со всѣхъ сторонъ кричатъ голоса.
   "А пойти посмотрѣть, въ самомъ дѣлѣ, на какого черта мы это нарѣзались," прошелъ мимо Бурченко, фамильярно хлопнулъ Лопатина по плечу, даже по животу потрепалъ и со смѣхомъ добавилъ: "ишь ты, тоже въ капитаны суешься..."
   Вотъ онъ перегнулся за бортъ, пристально разсматриваетъ что-то. "Ха-ха! Ледоколовъ, это ты? чего это ты на самой дорогѣ разсѣлся, пароходы на полномъ ходу останавливаешь?"
   "Золото, братъ, здѣсь промываю", слышится снизу чей-то голосъ.
   "Золото!" томно стонетъ Фридерика Казиміровна и хватается за сердце.
   "Мама, удочку сюда скорѣе, мою удочку! торопится Адель, прислушиваясь къ звуку этого голоса.-- Его-то мнѣ и надо, а этого..." она презрительно смотритъ черезъ плечо на Лопатина и лихо, какъ наѣздница на сѣдло, бочкомъ садится на бортъ парохода, распутывая поспѣшно лѣску своей удочки. Она вся сіяетъ, вся въ восторгѣ; она такъ хищно улыбается и широкимъ размахомъ кидаетъ крючокъ за наживою.
   "А, если такъ, то пропадай все... пропадай моя голова! проп... проп... проп... " захлебывается отъ бѣшенства Лопатинъ и ищетъ глазами чего-нибудь такого... какъ бишь его?.. А, вотъ оно, вотъ...
   Желѣзный багоръ торчитъ откуда-то изъ-за бочекъ; остріе у него такое длинное, блестящее; его-то и нужно! Обѣими руками схватываетъ онъ это оружіе, лѣзетъ на бортъ, замахивается что есть мочи...
   "Иванъ Иларіоновичъ!" испуганно говоритъ Адель.
   "Иванъ Иларіоновичъ!" визжитъ Фридерика Казиміровна.
   "Иванъ Иларіоновичъ!" урезониваетъ его Бурченко.
   -- Иванъ Иларіоновичъ! уже семь часовъ скоро, отчетливѣе прочихъ произноситъ эксъ-горнистъ Вульфзонъ; и такъ какъ первые три оклика его остались безъ результата, то теперь уже онъ рѣшается дотронуться до этого пухлаго, потнаго плеча, выставленнаго изъ-подъ узорнаго, ярко-цвѣтного халата туземнаго покроя.
   -- А?.. поднялся Лопатинъ, обвелъ вокругъ воспаленными, красноватыми бѣлками и тотчасъ-же потребовалъ себѣ графинъ квасу похолоднѣе: "да нельзя-ли, чтобы съ ледкомъ?"
   -- За косою отмелью дымъ видѣнъ; такъ разсмотрѣть нельзя, а господинъ поручикъ Скобликовъ въ трубу смотрѣли, такъ, говорятъ, очень явственно замѣтно, доложилъ эксъ-горнистъ, собственноручно устанавливая на табуретѣ большую мѣдную лохань для умыванья.

-----

   Всѣ полуплоскія крыши домиковъ чиназской слободки были заняты любопытными чиназцами, съ большимъ нетерпѣніемъ ожидавшими прибытія "съ низу" каждаго парохода. Это прибытіе -- эпоха въ жизни маленькаго городка. Сколько новостей привезетъ пароходъ, сколько новыхъ лицъ появится въ Чиназѣ, населеніе котораго, хотя на нѣсколько дней (время стоянки парохода), значительно увеличится! Особенно ждутъ этого времени содержатели разныхъ питейныхъ лавочекъ, а ихъ въ Чиназѣ тридцать восемь и съ каждымъ днемъ все открываются новыя и новыя. Если обратить вниманіе на то, что число домовъ въ Чиназѣ не превышаетъ ста двадцати, то будетъ ясно, что всѣ кабатчики разсчитываютъ больше на пріѣзжихъ и проѣзжихъ, чѣмъ на своихъ мѣстныхъ обитателей. Не одинъ Зимборгъ ѣздилъ наканунѣ въ Ташкентъ за подкрѣпленіемъ своихъ складовъ: и Ицко Скуратовъ, и Гамамединъ Истанбуловъ, и даже отставной маіоръ Шампиньонниковъ,-- всѣ позаботились о томъ, чтобы матросы и пассажиры парохода могли вполнѣ вознаградить себя за свое полуторанѣсячное воздержаніе во время плаванія.
   Кромѣ группъ на крышахъ, по пыльной прямой дорогѣ, соединяющей слободку съ мѣстомъ пристани, тянулись группы линей. ныхъ солдатъ, бѣлыхъ съ головы до ногъ, женщинъ, обитательницъ слободки, такъ и горящихъ на солнцѣ своими яркими, преимущественно красными, платьями; прокатилъ, обдавая всѣхъ пылью, комендантскій тарантасъ со всѣмъ его семействомъ; проскакало нѣсколько офицеровъ и даже пронеслась просто бѣгомъ, подобравъ юбки, вертлявая Амелія Зимборгъ, которой казалось, что именно только одна она опоздаетъ къ интересному хоменту прибытія парохода.
   Пароходъ "Арадъ" подходилъ уже близко; онъ подвигался почти у самаго берега. Вся палуба судна была покрыта народомъ; даже двѣ баржи съ мукою и бочками, казеннымъ грузомъ, шедшія за пароходомъ на буксирѣ, кишѣли пассажирами.
   Пестрая, разнохарактерная толпа, толкаясь, обгоняя другъ друга, подвигалась по берегу, провожая "Аралъ", когда онъ, поровнявшись съ базаромъ, замедлилъ ходъ. Съ палубы на берегъ, съ берега на палубу давно уже завязались саине оживленные разговоры. Общее вниманіе привлекала особенно послѣдняя баржа, между тюками которой виднѣлись десятка два веселыхъ, смѣющихся женскихъ лицъ и раздавались плачь маленькихъ ребятъ и убаюкиванье ихъ матерей.
   -- Бабъ-то, бабъ что везутъ,-- страсть! горячился молодой солдатъ-линеецъ, цѣпляясь по самой окраинѣ песчанаго берега рѣки и рискуя каждую минуту оборваться съ кручи, пряно въ пенистую борозду за колесами.
   -- Это опять женъ солдатскихъ на передовую линію вытребовали.-- Котораго батальону, тетка? эй ты, слышь, курносая! сложивъ руки у рта, кричитъ другой солдатъ, изъ фурштатскихъ.
   -- Тище ты!
   -- Чего тише?-- хочу -- кричу, хочу -- нѣтъ. Тетка-а!
   -- Смотри, смотри, вонъ на кулѣ сидитъ, толстая такая, въ лаптяхъ: право, какъ есть деревня!
   -- Пооперятся маленько, погоди: господамъ офицерамъ бѣлье мыть станутъ, живо пріодѣнутся.
   -- Да вотъ такъ какъ-разъ съ вашего мытья и пріодѣнешься! откликается изъ толпы зрителей молодая бабенка въ шелковомъ платкѣ и кумачномъ платьѣ -- значитъ, уже изъ оперившихся.
   -- Охъ ты, пава косоглазая!
   -- Отстань!
   -- Чего отстань?-- я съ лаской.-- Прокофьевъ, легче: капитанъ сюда глядитъ; ишь, усомъ какъ повелъ.
   -- Да вотъ онъ тѣ шкуру вздеретъ! понизивъ голосъ, замѣчаетъ "косоглазая" и перемигивается съ усатымъ капитаномъ.
   -- А нѣтъ лучше матросовъ, тихонько замѣчаетъ одна женщина другой, тоже изъ "оперившихся".
   -- Странный вкусъ! подернувъ плечомъ, замѣчаетъ та.
   -- Извѣстно, народъ съ деньгами, не то, что наши голыши.
   -- Конечно, если кто изъ одного антересу.
   -- Дура!

"Развеселые ребята энти самые матросы!"

   заливается самымъ высокимъ, тамберликовскимъ теноромъ тотъ самый "фурштатъ", что заявлялъ о своемъ правѣ кричать или не кричать.
   -- А вотъ у этого самаго дерева привязываютъ канатъ; видите, какъ это просто у насъ устроено: съ парохода подадутъ трапъ, сходцы такіе съ перильцами -- ну, и все готово. И какъ это удачно, что высота берега совершенно подходитъ къ высотѣ парохода. Хотѣли было прежде строить пристань, да зачѣмъ?-- вы сами видите, что это совершенно лишнее. Вотъ извольте посмотрѣть. Эй ты, красный халатъ, подвинься влѣво!
   Угреватый адъютантъ мѣстнаго батальона принялся было усердно показывать Лопатину, какъ незатѣйливо, просто пристаютъ пароходы "у нихъ въ Чиназѣ".
   -- Да, да, конечно, очень хорошо... не можетъ быть!.. вы думаете?-- больше изъ вѣжливости, вовсе неслушая адъютантскаго разсказа, невпопадъ отвѣчалъ Иванъ Иларіоновичъ.
   Онъ теперь уже не спускалъ глазъ съ пароходнаго мостика. Онъ видѣлъ тамъ... онъ ничего тамъ не видѣлъ, потому что проклятый вѣтеръ, какъ будто нарочно, на зло ему, потянулъ въ его сторону и окуталъ чернымъ, вонючимъ дымомъ всю середину судна. И эти горластыя трубы такъ и пыхтятъ, выбрасывая все новые и новые густые клубы. Все затянуло, ничего невидно. А, слава Богу, вѣтеръ мѣняется, дымъ отнесло назадъ. Вотъ мелькнула у самой трубы бѣлая фуражка... вотъ зеленое что-то показалось... Это? Нѣтъ, это ведро виситъ на крючкѣ и сверкаетъ на солнцѣ своимъ полированнымъ бокомъ. А, вотъ оно, вотъ!
   -- Въ прошедшемъ году, представьте... Жужжитъ на ухо адъютантъ.
   Какой-то бородатый стоитъ у перилъ и лорнируетъ берегъ. При взглядѣ на эту фигуру у Лопатина сильно заскребло на сердцѣ и въ его мягкую ладонь впились острые углы фигурнаго серебрянаго наболдашника. Ему вдругъ захотѣлось, чтобы капитанъ (а его высокую фигуру съ рупоромъ въ рукѣ было видно теперь совершенно отчетливо) поддалъ колѣномъ сзади этого бородача,-- эхъ, какъ хотѣлось!
   Лопатинъ былъ почему-то увѣренъ, что это именно и есть онъ -- самъ Ледоколовъ или кто-бы то ни было, но только...
   У него захватило духъ я начали подкашиваться колѣни. Говоръ и шумъ толпы словно затихли, словно невидимыя руки разомъ зажали ему уши, и только глухой, неопредѣленный гулъ стоялъ въ его помутившейся, ошалѣлой головѣ.
   Около мачты мелькнулъ вуаль, закивали звѣздообразные кружки зонтиковъ; между бѣлыми фигурами матросовъ, кинувшихся устанавливать траппъ, отчетливо колыхнулись два женскихъ платья.
   -- Легче, ваше степенство, въ угольную яму попадете, предостерегаетъ его какой-то пестрый халатикъ.
   -- Какія лошадки у васъ, почтеннѣйшій Иванъ Иларіоновичъ! кричитъ ему комендантъ, пробираясь впередъ.
   -- Адочка, дитя мое, смотри, вонъ онъ, вонъ! указываетъ зонтикомъ Фридерика Казиміровна и порывисто устремляется по зыбкимъ доскамъ траппа.
   -- Я васъ сейчасъ познакомлю съ Лопатинымъ, говоритъ, обращаясь въ Ледоколову, Адель и, опираясь на его руку, граціозно пробуетъ кончикомъ ноги, на-сколько удобно будетъ ступить ей на доски.
   -- Кто такіе, кто такіе? шепчутъ кругомъ.
   -- Эхъ, хороши барыни! замѣчаетъ громко кто-то сзади.
   Сойдя на берегъ, Адель тотчасъ-же освободила свою руку и поспѣшила на выручку мамаши.
   Почти безъ чувствъ, испуская изступленныя, истерическія рыданія, Фридерика Казиміровна такъ и замерла на шеѣ Ивана Иларіоновича, обвивъ ее своими руками.
   -- Должно, хозяйка пріѣхала. То-то обрадовалась! шептали въ толпѣ.
   -- Сдобная баба. Экъ ее встряхиваетъ!
   -- А это, надо полагать, дочка; красивая дѣвка!
   -- Не дѣвка, а барышня. Дѣвки вонъ Дашка съ Пашкою, а это вишь ты...
   -- Конечно, уважаемая Фридерика Казиміровна, я это вполнѣ чувствую, задыхаясь и силясь освободиться изъ этихъ пламенныхъ объятій, пыхтѣлъ Лопатинъ.
   Ему такъ хотѣлось ринуться къ Адели, расцѣловать ея руки, расцѣловать ее всю, не обращая вовсе вниманія на эти сотня постороннихъ глазъ. Какое ему дѣло было до другихъ, когда...
   -- Ну, вотъ, мы и пріѣхали, спокойно, даже нѣсколько холодно, произнесла Адель и церемонно протянула ему кончики пальцевъ.
   -- Ахъ, чего мы только не натерпѣлись за эту ужасную дорогу! простонала Фридерика Казиміровна, какъ-то особенно выразительно обдернувъ платье на своей дочери.
   -- Что ты, мама?-- напротивъ, мнѣ было ужасно весело! начала Адель.
   -- Моя коляска ждетъ васъ. За багажомъ я пришлю изъ гостиницы. Сюда, сюда, за мною! заторопился Лопатинъ, теперь только замѣтивъ, что общее вниманіе было обращено на ихъ группу.
   Онъ предложилъ руку Фридерикѣ Казиміровнѣ и хотѣлъ предложить другую Адели, даже уже согнулъ ее въ надлежащее положеніе...
   -- Проклятый! промелькнуло у него въ головѣ.
   Адель опять уже стояла подъ руку съ Ледоколовымъ.
   -- Ахъ кстати, Иванъ Иларіоновичъ, поспѣшила красавица, позвольте вамъ представить: monsieur Ледоколовъ, нашъ дорожный знакомый. Онъ во время пути такъ много оказывалъ намъ услугъ!
   -- Очень пріятно, пробормоталъ Лопатинъ и вдругъ разсвирѣпѣлъ на своего кучера, неподвижно сидящаго на козлахъ коляски, шагахъ въ двадцати отъ пристани.
   -- Кузьма! какъ-то захлебываясь, крикнулъ Иванъ Иларіоновичъ,-- Кузьма! подавай-же, скот...
   -- Славныя лошадки, особенно пара дышловыхъ! протянулъ ему руку старичекъ-комендантъ, масляные глазки котораго въ эту минуту разсматривали гораздо внимательнѣе дамъ Лопатина, чѣмъ его лошадей.
   Сѣла Фридерика Казиміровна; почти не касаясь подножекъ, на рукахъ Лопатина, вспорхнула Адель. Четверка гнѣдыхъ загорячилась и заплясала на мѣстѣ.
   -- Ледоколовъ, какъ только пріѣдете въ Ташкентъ, пожалуйста, къ... начала-было Адель.
   -- Пошелъ! крикнулъ Иванъ Иларіоновичъ.
   -- У-ухъ! отшатнулся адъютантъ, протирая глаза, залѣпленные пылью, поднятою колесами экипажа.
   -- Однако! произнесъ старичекъ-комендантъ, тоже вытаскивая цвѣтной фуляръ изъ задняго кармана.
   -- Видѣли? язвительно произнесла дама въ ситцевомъ капотѣ, здѣшняя казначейша/
   -- Видѣла! тѣмъ-же тономъ отвѣтила другая дама, здѣшняя попадья.

------

   Запыхавшаяся, покрытая пѣною четверка остановилась передъ воротами почтовой станціи. Лопатинъ вылѣзъ изъ экипажа и пошелъ распорядиться насчетъ лошадей.
   -- Ты хоть-бы немного теплоты, хоть немного... шептала на ухо Фридерика Казиміровна, когда онѣ остались однѣ въ коляскѣ.
   -- Отстань, мама! задумчиво произнесла Адель, апатично смотря на суматоху передъ станціонными воротами.
   -- Жестокое сердце, безжалостная! Въ твои лѣта такая холодность!
   -- Мама!
   -- Не замолчу, не замолчу. Наконецъ, ты должна-же понять, что просто изъ одного такта не мѣшало-бы...
   -- Мама!
   Адель сдвинула брови и рванула пуговку у перчатки.
   -- Ну, не буду, не буду. Адочка, ангелъ мой, войди-же въ наше положеніе. Вѣдь я для тебя-же...
   -- Иванъ Иларіоновичъ, я пить хочу! крикнула Адель.
   -- Сію минуту, сейчасъ. Эй, Кузьма! тамъ, подъ козлами, погребецъ... проворнѣе, да не копайся-же!
   -- Если-бы кусочекъ льду!.. кокетливо улыбнулась дѣвушка.
   -- Льду, послушайте! ринулся Лопатинъ къ казаку-смотрителю станціи.-- Ради Бога, все, что хотите, льду нельзя-ли, хоть немного.
   -- Льду? улыбнулся казакъ,-- ишь ты! да у насъ льду и зимою не скоро отыщешь.
   -- Э-эхъ! тоскливо посмотрѣлъ кругомъ Иванъ Иларіоновичъ.
   Въ эту минуту онъ за одинъ кусочекъ льду готовъ-бы дать отрубить себѣ если не руку, то, по крайней мѣрѣ, половину пальца.
   -- Подите сюда, поманила его пальчикомъ Адель.-- Я вовсе не такая капризная и могу легко обойтись безъ льда, если его невозможно найти. Вы все хлопочите, вы устали?
   Она почти ласково взглянула на потное, красное лицо Ивана Иларіоновича. Фридерика Казиміровна даже заерзала отъ удовольствія; рука Лопатина задрожала, наливая изъ бутылки въ стаканъ красное вино.
   -- Готово! заявилъ казакъ-смотритель.
   И снова загудѣли на разные лады голосистые бубенчики почтовой четверки.
   А въ тотъ-же вечеръ, сидя на терасѣ ташкентскаго дома Ивана Иларіоновича, Фридерика Казиміровна самымъ убѣдительнымъ тономъ говорила хозяину:
   -- Хотите -- вѣрьте мнѣ, хотите -- нѣтъ, но только эта холодность, по-моему, одно притворство. Зачѣмъ-бы ей, въ противномъ случаѣ, всю дорогу твердить только одно и то-же: "Ахъ, мама, да скоро-ли мы пріѣдемъ? скоро-ли я увижу добраго, славнаго Ивана Иларіоновича?" Ну, честное-же слово, клянусь вамъ моей материнской любовью! поспѣшила съ увѣреніями госпожа Брозе, замѣтивъ у своего собесѣдника недовѣрчивое подергиванье плечъ.
   -- Дай Богъ вашими-бы устами... глубоко вздохнулъ Лопатинъ.
   -- Терпѣніе и терпѣніе! Однако, какъ вы еще молоды сердцемъ! протекторскимъ тономъ произнесла Фридерика Казиміровна и поцѣловала въ голову Ивана Иларіоновича.
   

XII.
За дверями.

   Вѣсть о пріѣздѣ госпожи Брозе съ дочерью быстро разнеслась по всему Ташкенту. Въ первый-же день, по шоссе, мимо оконъ лопатинскаго дома, устроилось что-то въ родѣ гулянья. Всѣ проходящіе и проѣзжающіе считали своею непремѣнною обязанностью задержать шагъ и не спускали глазъ съ этого длиннаго ряда оконъ, выжидая, не мелькнетъ-ли хотя въ одномъ изъ нихъ головка необыкновенной, почти сказочной красавицы.
   Только-что пріѣхавшій изъ Чиназа поручикъ Скобликовъ говорилъ въ ресторанѣ у Тюльпаненфельда, что онъ и во снѣ не могъ-бы представить себѣ такой красавицы; что это что-то такое, что просто духъ захватываетъ при одномъ только взглядѣ. А товарищъ его, капитанъ Пуговицынъ, завѣрялъ, "какъ честный офицеръ", что онъ, прійдя домой съ пристани, долженъ былъ выпить цѣлую столовую ложку комфарнаго спирта, чтобы только успокоить свои расходившіеся нервы.
   Марфа Васильевна, взволнованная, смѣющаяся и веселая на-видъ, но замѣтно обезкураженная, ровно восемь разъ проѣхала по шоссе въ своемъ кабріолетѣ и два раза верхомъ.
   -- Наша-то, говорятъ, и въ подметки не годится той... ясно донеслось до ея слуха изъ одной группы гуляющихъ.
   Osa очень хорошо знала, кто эта наша, и ее даже въ жаръ кинуло отъ этого замѣчанія.
   Кто-то сообщилъ, что сегодня вечеромъ Лопатинъ и его дамы будутъ на Минурюкѣ, и у рѣшетки этихъ ташкентскихъ "минерашекъ" столпилось столько экипажей и верховыхъ лошадей, что распорядились прислать десятка полтора конныхъ казаковъ для водворенія хотя-бы какого-нибудь порядка.
   Кое-кто пытался, просто подъ видомъ обыкновеннаго посѣщенія или-же по какому-либо дѣловому предлогу, проникнуть въ домъ Ивана Иларіоновича, но и эти маневры не удались окончательно. Однимъ было сказано, что, молъ, господинъ Лопатинъ нездоровъ и принять не могутъ, просятъ, молъ, извинить до другого раза; другимъ было напросто отказано: "дома нѣтъ", хотя это было слишкомъ уже безцеремонное уклоненіе отъ истины. Одного только отца іерея Громовержцева принялъ Иванъ Иларіоновичъ, и то потому, что когда тотъ, пройдя съ другого подъѣзда, очутился въ столовой, то Лопатинъ, закусывавшій цыпленкомъ въ этой-же комнатѣ, не успѣлъ принять никакихъ мѣръ, и съ самою кислою улыбкою произнесъ:
   -- А, батюшка, здравствуйте! вотъ спасибо, что посѣтили. Не прикажете-ли?
   Иванъ Иларіоновичъ одной рукою сдѣлалъ пригласительный жестъ къ столу, а другою помахалъ какъ-то у себя за спиною, что по мнѣнію прислуживающаго парня означало: убирай со стола проворнѣй.
   -- Отчего-же, согласился отецъ іерей,-- иного нельзя, но единую можно; къ тому-же у насъ теперь разрѣшеніе вин... Постой, братецъ, погоди-же! придержалъ онъ за рукавъ молодца въ поддевкѣ, поспѣшившаго-было исполнить мимическое приказаніе своего хозяина.
   -- Жарко!? не то спросилъ, не то заявилъ Иванъ Иларіоновичъ, пройдя по комнатѣ и мимоходомъ опустивъ портьеры въ сосѣдніе апартаменты.
   -- По мнѣнію господина Реомюра, тридцать два -- въ тѣни; на солнцѣ-же тридцать восемь и доходило даже до сорока... Тропическая температура! великій жаръ! погладилъ себя по желудку отецъ іерей.
   -- О-охъ! вздохнулъ Лопатинъ и тоскливо посмотрѣлъ на ярко-зеленую шелковую рясу гостя.
   -- Здоровье ваше въ какомъ положеніи находится? освѣдомился тотъ.
   -- Сегодня плоховато. Голова что-то болитъ и такъ вообще не хорошо себя чувствую; я даже думаю сейчасъ прилечь.-- Какъ утопающій за соломенку, такъ Лопатинъ ухватился за этотъ вопросъ о его здоровьѣ.
   -- И хорошее дѣло, произнесъ отецъ іерей, усаживаясь въ кресло попокойнѣе и, повидимому, вовсе не понимая намека.
   -- О-охъ! еще разъ, значительно протяжнѣе, вздохнулъ Лопатинъ.
   -- Задумали мы... началъ гость и подвинулъ свое кресло немного вправо.
   Портьера, опущенная рукою Ивана Иларіоновича, задѣла аграмантомъ о боковую розетку и образовала щель, довольно значительную для того, чтобы можно было видѣть большую часть сосѣдней комнаты. Отецъ іерей замѣтилъ это обстоятельство и двинулъ кресло единственно съ цѣлью воспользоваться своимъ открытіемъ.
   -- Задумали мы, продолжалъ онъ,-- выписать для новостроющагося храма живописной работы икону святаго великомученика Георгія, копіемъ змія прободающаго, и пару паникадилъ серебряныхъ -- либо изъ Москвы отъ господина Овчинникова, либо изъ Нижняго отъ купца Блиноѣдова; средства-же наши на сіи предметы въ должный размѣръ не скомплектовались... э.. гм!..
   -- Конечно, я съ своей стороны могу... поспѣшилъ Лопатинъ. "Авось, подумалъ онъ, уберется, какъ получитъ радужную; все равно не отдѣлаешься меньшимъ" -- и полѣзъ въ карманъ за бумажникомъ.
   -- Не спѣшите, придержалъ его руку отецъ іерей.-- По заведенному мною порядку, вамъ пришлется шнуровая книга, гдѣ вы собственноручно и отмѣтите ваше приношеніе, выразивъ въ цифрахъ размѣры онаго.
   -- Да, да, хорошо, я готовъ, говорилъ хозяинъ и поднялся со стула.
   -- Да-съ, мы не то, что другіе: мы не имѣемъ привычки преграждать путь контролю, мы все на чистоту, спокойно разглагольствовалъ отецъ іерей, не понимая или не желая понимать и этого намека.
   Лопатинъ опять сѣлъ.
   -- Съ пріѣздомъ родственниковъ вашихъ можно васъ поздравить? произнесъ гость, немного помолчавъ.
   -- Пріѣхали, благодарю васъ. "Фу, какъ надоѣлъ, каналья!" отвѣчалъ Иванъ Иларіоновичъ,-- послѣднюю половину фразы, впрочемъ, онъ сказалъ про себя.
   -- Пріятно и радостно должно быть свиданіе съ дорогими сердцу, особенно изъ такого отдаленнаго далека!
   -- Вы меня ужь извините, батюшка: я ужь пойду, не выдержалъ, наконецъ, Лопатинъ.
   -- Пожалуйста не стѣсняйтесь: что за церемоніи! нехотя поднялся-таки съ креселъ отецъ іерей.
   "Жаль, не видалъ, а весьма было-бы интересно", подосадовалъ онъ, выходя изъ комнаты и пріятно шелестя своимъ шелковымъ костюмомъ.
   -- Ну, что, видѣли?
   -- Какова?
   -- Ну, что, правда, что говорятъ?
   Посыпались на него со всѣхъ сторонъ вопросы, едва онъ только спустился съ ступеней крыльца.
   -- Особы весьма благовоспитанныя и красотою отъ природы щедро награжденныя, совралъ отецъ іерей, плотно усаживаясь въ свой желтенькій тарантасикъ.
   Едва только "не въ пору гость" вышелъ изъ комнаты, Иванъ Иларіоновичъ юркйулъ на дамскую половину. По дорогѣ онъ завернулъ въ свой кабинетъ, вытеръ тщательно руки и лицо одеколономъ съ водою, попрыскалъ чѣмъ-то на борть сюртука и взялъ въ ротъ мятную лепешку.
   "Хорошо-ли это, что я въ клѣтчатыхъ брюкахъ при свѣтлосѣромъ-остальномъ?" подумалъ онъ,-- подумалъ и перемѣнилъ эти клѣтчатые на безукоризненно бѣлые.
   -- Я никакъ не ожидала, чтобы въ такой глуши, въ такой дикой сторонѣ можно было такъ комфортабельно устроиться! ясно слышенъ былъ голосъ Фридерики Казиміровны.
   Вѣроятно, она находилась въ спальнѣ своей дочери, потому что слышно было, какъ переставляли и звякали сткляночками и
   баночками на ея туалетѣ, а вѣдь эта спальня была такъ близко отъ кабинета Ивана Иларіоновича!
   -- Ахъ, нама, скучно... эта проклятая стѣна! доносился голосъ Адели, только не такъ отчетливо, значительно глуше.
   Лопатинъ сообразилъ, что красавица находилась на терасѣ. Онъ весь сосредоточился въ слухѣ.
   -- Мама, я готова, а ты?
   -- Какъ готова, къ чему это?
   -- Да вѣдь мы собирались кататься! Я-же просила тебя послать спросить о коляскѣ.
   -- Видишь, дитя мое, экипажъ не совсѣмъ исправенъ... развѣ завтра? соврала Фридерика Казиміровна.
   Она еще утромъ говорила Ивану Иларіоновичу о желаніи Адели сегодня-же ознакомиться съ наружностью Ташкента, но Лопатинъ посовѣтовалъ ей отклонить пока Адель отъ этого желанія, находя это необходимымъ по нѣкоторыхъ соображеніямъ.
   -- А, вотъ какъ! холодно произнесла Адель,-- хорошо, мы подождемъ до завтра.
   -- А ты не замѣчаешь, Адочка, какъ интересенъ Иванъ Иларіоновичъ; какъ онъ похолодѣлъ за это время... кто-бы ногъ подумать, что ему уже сорокъ два!
   У Лопатина сердце запрыгало отъ удовольствія.
   "Молодецъ-баба, подумалъ онъ,-- непремѣнно подарю пару "внутренняго", сегодня-же подарю!"
   -- Какъ, мака, да вѣдь ему уже за пятьдесятъ! ясно послышался голосъ Адели. Вѣроятно, она.теперь тоай? вошла въ свою комнату.
   -- Какія глупости! Но что я узнала. Ада!-- представь, мнѣ говорилъ Павелъ сегодня, что Иванъ Иларіоновичъ по цѣлымъ днямъ и ночамъ просиживалъ здѣсь и не спускалъ глазъ съ твоего портрета! Даже во снѣ онъ бредилъ только твоимъ именемъ, врала госпожа Брозе.-- Ахъ, какъ онъ тебя любитъ, ахъ, какъ любитъ!
   -- Пересаливаетъ! поскребъ въ затылкѣ Лопатинъ.
   -- Воображаю, какая это блистательная фигура! захохотала Адель.-- Вотъ онъ сидитъ тутъ, вѣроятно, на этомъ стулѣ, смотритъ сюда, руки у сердца, вздохи на всю комнату... вотъ такъ!
   Должно быть Адель изобразила въ эту минуту Ивана Иларіоновича, потому что задвигались кресла и послышалось что-то въ родѣ пыхтѣнія.
   -- Ты, Ада, вѣчно съ дурачествами! упрекнула ее Фридерика Казиміровна.
   -- А-ахъ! во весь ротъ зѣвнула Адель и щелкнула дверцею шкапика. Лопатинъ почему-то осклабился.
   -- А что, мама, "онъ" пріѣдетъ сегодня? опять начала Адель.
   -- Не думаю.
   -- Но вѣдь я его просила навѣщать насъ; онъ обѣщалъ мнѣ быть на другой-же день по пріѣздѣ.
   -- Ты видѣла сама, какъ Лопатинъ съ нимъ холодно обошелся: онъ даже не протянулъ ему руки, когда ты вздумала представить его на пристани.
   -- Если онъ будетъ такъ обходиться съ моими друзьями...
   -- Тс!..
   -- Что ты?
   -- Я слышала за этою дверью... посмотри, Адочка, тамъ, за ірюмо...
   Иванъ Иларіоновичъ схватилъ свою фуражку и повѣсилъ ее на ручку двери. Онъ поспѣшилъ на всякій случай замаскировать замочную скважину. Этотъ маневръ оказался какъ нельзя болѣе кстати, потому что Адель шмыгнула за трюмо, прислушалась и приложила глазъ къ скважинѣ.
   -- Темно... произнесла она,-- и я ровно ничего не слышу.
   "Друзья... эге... вотъ какъ! бормоталъ Иванъ Иларіоновичъ, на цыпочкахъ отходя отъ двери.-- Значитъ, не одинъ этотъ бородатый..."
   Сердце у него защемило и во рту стало какъ-то скверно, горько; не помогала даже мятная лепешка, почти истаявшая на горячемъ языкѣ Лопатина.
   -- Тамъ господинъ васъ спрашиваетъ, остановилъ его на полдорогѣ парень въ поддевкѣ.
   -- Кто?
   -- Тотъ самый, что у васъ намедни былъ... Бурченко, сказывалъ; да онъ не одинъ: ихъ двое.
   -- А!.. протянулъ Иванъ Иларіоновичъ, подумалъ, сообразилъ и сказалъ:-- Ну, проси... въ зеленую комнату проси; я сейчасъ къ нимъ выйду.

-----

   -- Вотъ этихъ сейчасъ потурятъ, говорилъ Набрюшниковъ, наблюдая съ высоты своего гнѣдого аргамака за входною дверью лопатинскаго дома.
   -- Нынче уже сколько народу толкалось, всѣмъ отказъ, одного Громовержцева принялъ, а то никого больше, говорилъ другой офицеръ, сидя безъ сюртука на подоконникѣ противуположнаго дома.
   -- Кто такіе, ты не знаешь?
   -- Одного знаю, онъ уже недѣли двѣ какъ въ Ташкентѣ, у Тюльпаненфельда встрѣчались; да онъ изъ старыхъ, еще изъ черняевскихъ; а другого никогда не встрѣчалъ... лицо что-то знакомое.
   -- На покойника Батогова смахиваетъ сильно.
   -- Да, есть большое сходство, только ростомъ повыше. Назадъ пойдутъ, ближе разсмотримъ.
   Предположеніе разсмотрѣть поближе новопріѣзжаго такъ и осталось однимъ предположеніемъ. Прошло десять минутъ, четверть часа, полчаса, наконецъ часъ -- Бурченко и его товарища не "протурили".
   -- Что-бы это значило? удивился немного офицеръ на подоконникѣ.
   -- Стало быть, такъ надо, совершенно резонно замѣтилъ Набрюшниковъ и нагнулся съ сѣдла, заглядывая во внутренность комнаты.
   -- Что это, вы закусывать? спросилъ онъ.
   -- Да, собираемся; не хочешь-ли?
   -- А пожалуй, поспѣшилъ согласиться Набрюшниковъ и ловко соскочилъ на землю съ своего цыбатаго гнѣдого.
   

XIII.
Соперники.

   -- Если этотъ баринъ не попятится, сегодня-же порѣшимъ; а тамъ, не откладывая въ долгій ящикъ, и за дѣло. Ну, заждался-же я васъ! Что такъ долго? говорилъ Бурченко своему товарищу въ лопатинской пріемной.-- Шли очень тихо -- безконечныя остановки. Зналъ-бы, не поѣхалъ! отвѣчалъ Ледоколовъ и -- совралъ: онъ былъ очень доволенъ своимъ путешествіемъ на пароходѣ и нисколько не раскаивался, что предпочелъ его сухопутному тракту.
   -- Ну, конечно, согласился Бурченко,-- тащились, какъ черепахи! Что, хорошо? Ну, а то какъ: благополучно?
   -- Что такое?
   Ледоколовъ слегка покраснѣлъ.
   -- Да вотъ насчетъ вашего сердца, окончательно разбитаго? Залечили, что-ли?
   -- А здѣсь живутъ все-таки довольно сносно, уклонился Ледоколовъ, оглядывая обстановку комнаты.-- Я составилъ себѣ, признаться, совсѣмъ другое понятіе.
   -- Съ деньгами вездѣ можно. Вотъ мы съ вами нароемъ ихъ, денегъ-то,-- не то заведемъ!
   Бурченко посмотрѣлъ на часы и свѣрилъ ихъ съ бронзовыми часами на каминѣ. Ледоколовъ отворилъ дверь на терасу и заглянулъ въ новоразбитый садикъ въ полу-англійскомъ, полу-китайскомъ вкусѣ.
   Густые кусты тутовика и бѣдой сирени разрослись почти у самой стѣны дома; на ярко-зеленыхъ клумбахъ виднѣлись вертикальныя черточки цвѣточныхъ штампиковъ; красныя и бѣлыя мальвы яркими группами разнообразили темную зелень кустарниковъ; вдоль наружной стѣны тянулась легкая рѣшетка, по которой ползли завитками молодыя, послѣдней посадки, виноградныя лозы.
   -- Каково! удивился Ледоколовъ.
   -- Недурно, произнесъ Бурченко, тоже выйдя на терасу;-- особенно, принимая въ разсчетъ, что года два тому назадъ, я помню, тутъ былъ заброшенный пустырь да нѣсколько кустовъ...
   -- А тебѣ что нужно?-- обратился онъ къ вошедшему.
   -- Хозяинъ васъ къ себѣ, на ту половину, проситъ-съ,-- пожалуйте! говорилъ парень въ поддевкѣ.
   -- Хорошо, пойдемъ къ нему, на его половину. Пойдемте, Ледоколовъ!
   -- Пожалуйте-съ, сударь... господинъ... настаивалъ парень въ поддевкѣ.
   -- Чѣмъ-это вы тамъ занялись? А, вонъ оно что!
   Бурченко пожалъ плечами и улыбнулся.
   -- А, куда?
   -- Пожалуйте-съ...
   -- Я сейчасъ видѣлъ... Бурченко, вы не замѣтили тамъ, на томъ концѣ сада...
   -- Видѣлъ, видѣлъ! расхохотался Бурченко и взялъ Ледоколова подъ руку.
   Парень въ поддевкѣ проводилъ гостей съ терасы, оглянулся и заперъ дверь на ключъ; онъ даже проводилъ ихъ черезъ комнату и такъ-же акуратно заперъ за ними слѣдующую дверь.
   -- Вы ужь, господа, извините, что заставилъ себя такъ долго дожидаться! Милости просимъ, милости просимъ! вывернулся откуда-то съ боку Иванъ Иларіоновичъ.
   -- Ну-съ, господинъ Лопатинъ, началъ Бурченко, когда всѣ трое расположились на креслахъ въ одной изъ комнатъ на другой половинѣ.-- Если вы не перемѣнили вашего рѣшенія помочь мнѣ въ извѣстномъ вамъ дѣлѣ...
   -- Я своихъ словъ никогда не беру назадъ и рѣшеній своихъ никогда не мѣняю, достоинствомъ перебилъ хозяинъ, приглядываясь довольно пристально къ фигурѣ Ледоколова.
   -- Очень хорошо-съ, съ такими людьми и дѣло вести пріятно... Вы знакомы уже? Мнѣ вотъ они говорили, что третьяго дня на пристани чиназской...
   -- Познакомились, познакомились.
   -- Господинъ Лопатинъ тогда былъ такъ взволнованъ своею семейною радостью, что, весьма естественно, не удостоилъ меня своимъ вниманіемъ, заявилъ Ледоколовъ.
   -- Тысячу извиненій!
   Иванъ Иларіоновичъ протянулъ Ледоколову свою руку, тотъ свою; рукопожатіе совершилось весьма холодно; пальцы какъ-то не сжимались.
   "Соперники тоже, умора!" подумалъ Бурченко.-- Такъ вотъ-съ, началъ онъ громко,-- мы съ нимъ съ завтрашняго дня начнемъ готовить нашу, такъ-сказать, экспедицію. Лошади у меня приторгованы; людей я нанялъ,-- трехъ человѣкъ пока, изъ здѣшнихъ, а тамъ будемъ довольствоваться мѣстными средствами. Надо вамъ замѣтить, что я всѣ эти приготовленія дѣлалъ не то чтобы по секрету, а просто безъ лишняго шума -- эдакъ-то лучше; и вы не очень пока распространяйтесь.
   -- Съ какой-же стати! Я только и говорилъ объ этомъ съ однимъ губернаторомъ, но еслц-бъ вы меня предупредили...
   -- У... эхъ! почесалъ за ухомъ Бурченко.
   -- Вы находите, что и это напрасно?
   -- Какъ-бы вамъ это сказать?-- по-моему... Ну, а что-же вамъ говорилъ губернаторъ-то?
   -- Весьма одобрительно отнесся, весьма одобрительно, и, знаете-ли...
   Лопатинъ съ торжествующимъ видомъ посмотрѣлъ на малоросса и приподнялъ палецъ къ верху.
   -- Обѣщалъ даже, въ случаѣ надобности, вооруженное содѣйствіе.
   -- Вотъ этого-то я и боялся! вторично принялся чесать за ухомъ Бурченко.
   -- Но, согласитесь сами, вмѣшался Ледоколовъ,-- дѣло можетъ повернуться такъ, что мы будемъ имѣть надобность въ вооруженной силѣ, и это обѣщаніе...
   -- Цѣль моя такова, что мы должны стараться взбѣжать этой надобности, во что-бы то ни стало. Только одинъ путь къ успѣху -- это убѣдить туземцевъ въ очевидной выгодѣ для нихъ быть нашими союзниками, заставить ихъ свыкнуться съ тою мыслью, что ихъ денежные интересы,-- а они до нихъ крайне падки,-- совершенно зависятъ отъ насъ; тогда они, кромѣ той помощи, которую окажутъ намъ, предложивъ въ наше распоряженіе свои рабочія руки, такъ усердно будутъ оберегать цѣлость нашихъ головъ, что намъ никакого вооруженнаго содѣйствія и не понадобится. Вотъ положеніе, въ которомъ мы должны находиться; иначе и эта наша попытка подойдетъ подъ категорію всѣхъ прежнихъ, такъ-называемыхъ казенныхъ, окончившихся большихъ или меньшимъ фіаско.
   Бурченко говорилъ рѣзко, съ какимъ-то озлобленіемъ. Ужь очень его взбудоражило это "вооруженное содѣйствіе"!
   -- Какъ хотите, батюшка, какъ хотите! развелъ руками Иванъ Иларіоновичъ,-- я все уже предоставляю вамъ; съ моей-же стороны только полнѣйшая готовность содѣйствовать вамъ деньгами, и для начала...
   Онъ поднялся со стула и направился-было къ дверямъ.
   -- Ботъ тутъ подробный счетъ, что мнѣ надо на первый разъ, подалъ ему Бурченко сложенный листокъ бумаги.
   -- Прекрасно-съ!
   Лопатинъ бѣгло просмотрѣлъ счетъ. "Умѣренно", подумалъ онъ.
   -- А какъ скоро полагаете отъѣхать?
   -- Чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше; я полагаю, дня черезъ три.
   -- Они тоже ѣдутъ вмѣстѣ съ вами? Господинъ Ледоколовъ, вы тоже?...
   -- Вмѣстѣ, произнесъ Бурченко.
   -- Если что-нибудь не задержитъ, почти одновременно произнесъ Ледоколовъ.
   -- Что-же можетъ задержать?-- я полагаю, ничего задержать не можетъ.
   Лопатинъ подозрительно взглянулъ на гостя.
   Тотъ прислушивался къ чему-то, къ какому-то странному шелесту въ сосѣдней комнатѣ; Бурченко молча копался въ своемъ портфелѣ.
   -- Ну-съ, каково вамъ въ дорогѣ показалось? Вы еще въ первый разъ были въ такомъ продолжительномъ пути-съ? ни съ того, ни съ сего спросилъ Лопатинъ, а самъ подумалъ: "дай-ко я поразговорюсь съ нимъ: можетъ быть, еще и нѣтъ особенной опасности".
   -- Благодарю васъ! Путешествіемъ своимъ я остался какъ нельзя болѣе доволенъ: оно было такъ интересно и разнообразно, благодаря его спутничеству (Ледоколовъ указалъ на своего товарища). Я видѣлъ такъ много новаго...
   -- Ну, это, впрочемъ, первая половина дороги, вмѣшался Бурченко,-- а вторая половина, та, я думаю, была еще интереснѣе.
   -- Что-же такъ-съ? спросилъ Лопатинъ и почувствовалъ себя какъ-то неловко.
   -- На пароходѣ я тоже встрѣтилъ, случайно, такое прекрасное общество: госпожа Брозе съ дочерью...
   -- Родственницы мои, очень близкія родственницы, перебилъ Иванъ Иларіоновичъ.-- Такъ вы все время находились съ ними?
   -- Да, всю остальную дорогу.
   Ледоколовъ чувствовалъ, какъ краска ударила ему въ лицо.
   -- Фридерика Казиміровна много говорила мнѣ объ васъ... и я съ своей стороны долженъ поблагодарить васъ за все,-- да-съ, за все-съ...
   Лопатинъ никакъ не могъ подобрать подходящее слово, за что это ему слѣдовало поблагодарить своего гостя.
   "Ишь какъ покраснѣлъ, бестія, подумалъ онъ, пристально глядя ему въ глаза.-- Э-эхъ нечисто, кажется, дѣло..."
   -- Madame Брозе женщина весьма достойная... окончательно смутился Ледоколовъ, и со злостью, которая слишкомъ ужь замѣтна была въ каждомъ его движеніи, поднялся со стула.
   -- Ну-съ, такъ не будемъ напрасно отнимать у васъ времени, тоже поспѣшилъ подняться Бурченко.
   -- Мое почтеніе-съ... началъ-было Лопатинъ, но вдругъ вздрогнулъ и остановился.
   -- Они уходятъ! ясно послышался за дверями голосъ Адели.
   -- Адочка! такъ-же послышался умоляющій голосъ Фридерики Казиміровны.
   "Здѣсь! да какимъ-же это образомъ? что-же это такое?" пробѣгало у него въ головѣ.
   Онъ совсѣмъ растерялся и не замѣтилъ протянутой къ нему руки Бурченко, которую тотъ, подержавъ минуту на воздухѣ, улыбнувшись, спряталъ въ боковой карманъ. Онъ видѣлъ только Ледоколова, стремительно бросившагося къ дверямъ.
   Движеніе это, впрочемъ, было весьма естественное: аудіенція кончилась, они попрощались и должны были уходить; другой двери изъ комнаты, гдѣ они сидѣли, не было...
   -- Иванъ Иларіоновичъ, мы вамъ не мѣшаемъ? кокетливо произнесла Адель, появившись въ отворенныхъ настежь дверяхъ.
   За нею виднѣюсь полное, слегка смущенное лицо Фридерики Казиміровны и ея пухлая рука, бойко дѣлавшая Лопатину какіе-то знаки.
   Мы уже кончили, раскланялся Бурченко и хотѣлъ пройти мимо.
   Адель, кошечкою, самою шаловливою, ласковою кошечкою, подбѣжала къ Лопатину и наивно принялась теребить бортъ его парусиннаго пальто.
   -- А мы въ саду гуляли, говорила она.-- Мы прошли черезъ дворъ, оттуда въ маленькую калиточку,-- тамъ есть такая маленькая-маленькая калиточка; я проскочила легко,а мама -- ха-ха-ха -- мама чуть-чуть не завязла.
   -- Какая ты болтушка, Ада! бормотала Фридерика Казиміровна.-- Въ твои лѣта и такъ шалить!..
   -- Какъ въ моя лѣта? удивилась Адель.-- Вѣдь ты-же говорила, что тебѣ тридцать пять; ты вышла замужъ двадцати -- значитъ, мнѣ только... ха-ха-ха! Колокольчикомъ залилась Адель, сообразивъ результатъ своего вычисленія.*
   -- Ребенокъ! томно произнесла маменька.
   -- А мы видѣли васъ въ саду, обратилась Адель къ Бурченко; -- ну, какъ вы доѣхали? Вы прежде насъ пріѣхали изъ Козалы? И охота вамъ была ѣхать въ этомъ поганомъ экипажѣ -- ахъ, какъ онъ надоѣлъ намъ! За то на пароходѣ какъ было весело!.. Здравствуйте, Ледоколовъ; мы васъ тоже видѣли... я даже вамъ махнула платкомъ. А вы посмотрѣли, постояли на терасѣ и ушли... Мы вѣдь съ вами уже три дня какъ не видались...
   -- И эти три долгіе дня... началъ-было Ледоколовъ, но Адель не дала ему кончить.
   -- Вы уже наговорились о дѣлахъ; мы такъ и думали, когда шли сюда. Вечеръ такой прекрасный! Мы будемъ пить чай всѣ вмѣстѣ, у насъ. Надѣюсь, что я имѣю на это право?
   Она посмотрѣла черезъ плечо на Лопатина такимъ задорнымъ, вызывающимъ взглядомъ.
   -- Гм, гм... и прекрасно! впору спохватился Иванъ Иларіоновичъ,-- послѣ сядемъ въ преферансъ или ералашъ. Васъ двое, я и Фридерика Казиміровна...
   -- Этотъ вечеръ у меня можетъ быть свободнымъ, равнодушно произнесъ Бурченко.
   -- Мнѣ такъ пріятно... согнулся по направленію къ Адели Ледоколовъ.
   -- Шалунья! наладила все одно и то-же Фридерика Казиміровна.
   -- Извините, я распоряжусь, какъ-то глухо произнесъ Лопатинъ, пошатнулся немного, поблѣднѣлъ и быстро вышелъ изъ комнаты.
   -- О, чтобъ его черти взяли! Чтобъ его тамъ, въ этихъ горахъ, первою глыбою придавило! чтобъ ему шею свернуть на первой кручѣ! причиталъ Иванъ Иларіоновичъ кому-то ему всякія благія пожеланія, допивая третій стаканъ воды со льдомъ.
   "Скорѣе, скорѣе отправлять ихъ въ горы, подальше, куда-нибудь подальше! Ухъ!.." вздохнулъ онъ наконецъ и сталъ натирать себѣ виски губкою, намоченною въ туалетный уксусъ.
   -- Барыня къ себѣ чай пить просятъ... Тамъ уже и гости, доложилъ парень въ поддевкѣ.
   -- Къ дьяволу убирайся! захрипѣлъ Лопатинъ и закашлялся.-- Скажи, что иду сейчасъ, добавилъ онъ нѣсколько покойнѣе, когда тотъ, изумленно вытаращивъ глаза, задомъ сталъ пятиться къ двери, не понимая, за что это такъ осерчалъ его, смирный въ обыкновенное время, хозяинъ?
   Общество расположилось на терасѣ "дамской половины". Солнце садилось и густая синеватая тѣнь расползлась по саду. Чай разливать взялась Фридерика Казиміровна, которая и заняла мѣсто за серебрянымъ самоваромъ.
   -- А вы сюда, поближе во мнѣ, пригласила она малоросса, указавъ на ближайшій стулъ.-- Адочка!
   -- Что, мама?..
   -- Поди сюда... Вы извините, если я на одинъ мигъ отниму у васъ собесѣдницу.
   Ледоколовъ, къ которому относилась эта фраза, хотѣлъ что-то сказать, да должно быть раздумалъ.
   -- Ну, что тебѣ, мама?
   Адель оживленно разсказывала что-то Ледоколову; она остановилась на полусловѣ и нехотя подошла къ матери.
   -- Нагнись сюда; хотя, господа, и не слѣдуетъ секретничать въ обществѣ, однако я позволю себѣ эту неловкость...
   Фридерика Казиміровна принялась шептать дочери на ухо, показывая рукою то на столъ, то на ея костюмъ. Она этими жестами маскировала настоящее содержаніе рѣчи...
   -- Это негодится, горячилась она,-- это совсѣмъ безтактно!.. Ты хоть при Иванѣ Иларіоновичѣ не очень-то съ нимъ того -- понимаешь? Ты не знаешь Лопатина: онъ мягокъ, какъ воскъ, но если злоупотреблять этою мягкостью, то дѣло можетъ разыграться довольно непріятно и для насъ, да, пожалуй, и для него.
   Адель прикусила губы.
   -- А вотъ я посмотрю, чѣмъ это можетъ кончиться!-- и брови ея задвигались.
   -- Адочка, ангелъ мой! но благоразуміе, благоразуміе! перемѣнила мгновенно тонъ Фридерика Казиміровна. Она очень боялась этой скверной складочки надъ бровями.
   -- Я знаю, что дѣлаю! отчеканила Адель.
   -- Тысячу извиненій, что заставилъ себя ждать, развязно вошелъ на терасу Лопатинъ.
   -- Садитесь, важно показала ему на стулъ красавица.
   Она входила въ роль "полновластной хозяйки этого гнѣздушка".
   -- Самый крѣпкій и побольше сахару... видите, Иванъ Иларіоновичъ, я помню хорошо вашъ вкусъ! привѣтливо улыбалась Фридерика Казиміровна, протягивая Лопатину стаканъ чаю...
   Адель молча пододвинула ему корзинку съ хлѣбомъ. Это небольшое вниманіе очень благотворно подѣйствовало на Лопатина, но только на одно мгновеніе: эта-же хорошенькая ручка подвинула корзинку и Бурченко, и Ледоколову; послѣднее даже сопровождалось улыбкою, не менѣе привѣтливой, какъ и улыбка мадамъ Брозе.
   --... Въ которомъ, вы говорите, году? неожиданно спросилъ Лопатинъ, рѣзко повернувшись къ Бурченко.
   -- Я ничего не говорилъ.
   -- Виноватъ, мнѣ послышалось...
   Нѣсколько минутъ тянулось тяжелое, невыносимое молчаніе: всѣ чувствовали себя какъ-то неловко. Даже Бурченко былъ вовсе недоволенъ этимъ чаепитіемъ на свѣжемъ воздухѣ: онъ досадовалъ на себя, что принялъ приглашеніе.
   "Чортъ его знаетъ, еще взбѣсится совсѣмъ этотъ самодуръ... дѣло, пожалуй, расклеится", думалъ онъ и подыскивалъ тэму для разговора болѣе удобнаго, имѣющаго болѣе общій, умиротворяющій характеръ.
   Ледоколовымъ овладѣло какое-то странное смущеніе; эта тяжелая, неуклюжая фигура Лопатина какъ-то давила его; этотъ упорный, стеклянный взглядъ, почти все время устремленный на него, начиналъ его сердить не на шутку; по временамъ онъ испытывалъ на себѣ то ощущеніе, которое долженъ-бы былъ испытывать человѣкъ, сознательно усѣвшійся въ партерѣ на чужое кресло: а ну, какъ подойдутъ сейчасъ и скажутъ: "а позвольте, милостивый государь... "
   Фридерика Казиміровна все еще продолжала улыбаться, но эта улыбка становилась все кислѣе и кислѣе... Она тоскливо смотрѣла на свое растянутое изображеніе въ самоварѣ; она боялась чего-то, и эта боязнь формулировалась такъ: а что если у ней отнимутъ вдругъ этотъ хорошенькій, такъ изящно выгнутый, на диво полированный серебряный самоваръ,-- мало того, вдругъ скажутъ: а убирайся-ка, матушка, опять туда, откуда Пріѣхала, коли не умѣла повліять на дочку, какъ слѣдовало"... "А какъ повліяешь на этого дьявола?!" рѣшила Фридерика Казиміровна и со злостью взглянула на "дьявола", съ самою невинною миною прихлебывавшаго изъ маленькой китайской чашечки.
   -- Ахъ, какой ужасный случай былъ съ нами въ дорогѣ! начала Фридерика Казиміровна.-- Представьте себѣ, Иванъ Иларіоновичъ... У насъ сломался дормезъ...
   -- Представляю, буркнулъ Лопатинъ.
   Изъ этого тона Фридерика Казиміровна заключила, что ея разсказъ не доставляетъ особаго удовольствія, и отлавировала назадъ.
   -- Адочка, подвинь мнѣ стаканъ Ивана Иларіоновича: онъ, кажется, кончилъ.
   -- Нѣтъ, мама, ты налила ему первый, а этотъ я налью сама; посмотримъ, кто лучше... Вы будете безпристрастнымъ судьей, да?
   -- Я, Адель Александровна, какъ всегда... запутался Лопатинъ, а такъ-какъ ручка Адели, протянутая за стаканомъ, очутилась около него такъ близко, то удержаться и не поцѣловать ее было уже ему не подъ силу.
   -- Э-хмъ! поперхнулся Ледоколовъ глоткомъ горячаго чаю.
   -- Вѣдь это "родственный", не болѣе, какъ "родственный"! утѣшалъ его втихомолку Бурченко.
   Фридерика Казиміровна бросила на свою дочь взглядъ, исполненный благодарности и признательности.
   Стало быстро темнѣть. Зажгли большой китайскій фонарь, висѣвшій какъ-разъ надъ серединою стола. Прозрачная, разрисованная яркими арабесками бумага пропускала самый нѣжный, пріятный свѣтъ; и въ этихъ матовыхъ лучахъ дрогнули тысячи свѣтлыхъ точекъ, замелькали безчисленныя крылушки ночныхъ бабочекъ, налетавшихъ на огонь изъ окружающей тьмы, изо всѣхъ уголковъ и закоулковъ обширнаго сада.
   Адель разболталась одна за все молчаливое общество. Она доставила Лопатину еще два раза случай приложиться къ ея ручкѣ; она даже не отдернула сразу своей ноги, когда почувствовала подъ столомъ прикосновеніе мужского тяжелаго сапога. Положимъ, что она заподозрѣла въ этой неловкости своего vis-a-vis -- Ледоколова -- и подумала даже: "экій длинноногій!" по вѣдь Иванъ Иларіоновичъ не могъ-же слышать то, что только подумалось, и почувствовалъ себя необыкновенно хорошо послѣ этого электризующаго прикосновенія.
   Предполагаемый вистъ или преферансъ не состоялся: Адель прямо заявила, что не допуститъ "этой противной, скучной игры", приличной только дождливому, сѣрому Петербургу.
   -- Ахъ, какъ хорошо!.. какъ темно!.. такъ вотъ и тянетъ туда, въ эту глушь!
   Она стала на крайнюю ступеньку терасы и жадно смотрѣла въ этотъ густой мракъ южной лѣтней ночи.
   -- Я гулять хочу.-- Ай!..
   Летучая мышь черкнула въ воздухѣ такъ близко, почти у самаго ея лица; въ сырой, росистой травѣ слышался почти непрерывный тихій шелестъ.
   Адель спустилась съ терасы. Ледоколовъ поспѣшилъ предложить ей руку, но Адель не замѣтила этого предупредительнаго движенія и повисла уже на локтѣ Ивана Иларіоновича.
   Фридерика Казиміровна поспѣшила овладѣть рукою Ледоколова, Бурченко пошолъ "solo".
   "Что-то ужь онъ очень наклонился къ ней, говоритъ какъ-то эдакъ... " волновался Ледоколовъ, глядя на едва обрисовывающуюся въ темнотѣ массивную спину Лопатина и болѣе замѣтное пятно -- бѣлую кружевную косынку его дамы...
   Онъ поддалъ ходу,-- ему такъ хотѣлось уменьшить это разстояніе, образовавшееся между первою и второю парами.
   -- Ахъ, какъ, дѣйствительно, ночь прекрасна! вздыхала Фридерика Казиміровна, задерживая шагъ и этимъ осаживая порывы своего кавалера.
   -- Вотъ такъ полонезъ закатываемъ! выступалъ сзади Бурченко, шагая осмотрительно, дабы не наступить на этотъ безконечный шлейфъ госпожи Брозе, загребающій на ходу все, что только ни попадалось на садовой дорожкѣ.
   

XIV. XV.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   

XVI.
Гроза на горизонтѣ.

   -- Желтъ, какъ лимонъ, высохъ, какъ спичка, и смотритъ гіенною....
   -- Да, перемѣнился страшно. Эй, что-же салатъ? Вѣчно по цѣлому часу ждать приходится! котлета стынетъ.
   -- Вчера я былъ у генерала; завтракали... онъ тоже былъ; то есть до такой степени раздражителенъ сталъ, что даже со стороны смотрѣть странно -- шесть сигаръ исковеркалъ прежде, чѣмъ закурилъ одну. Въ вистъ сѣли, такъ генералъ говоритъ: "ну нѣтъ, батенька, съ вами играть невозможно: вы, говоритъ, не въ своемъ... " и это рукою на лобъ указалъ.
   -- Гм!..
   -- Вспылилъ страшно, понятное дѣло, бросилъ карты и говоритъ: "Вы, ваше превосходительство, гарантированы вполнѣ отъ этого (онъ тоже показалъ на лобъ): для того, говоритъ, чтобы сойти съума, надо его имѣть",-- каковъ! Такъ и отрѣзалъ.
   -- Чу-у-дакъ!
   -- Ну, натурально, вистъ разстроился. Хорошо еще, что сейчасъ раковъ подали -- вотъ какіе раки! Страсть! Ну, генералъ занялся и не обидѣлся.
   -- Онъ у насъ добрый.
   -- Смотри!
   Одинъ изъ собесѣдниковъ покосился немного вправо, другой удержалъ вилку съ кускомъ котлеты на полу-дорогѣ и тоже метнулъ глазами въ ту-же сторону.
   Перловичъ, скомкалъ газету, которую читалъ, судорожно отбросился въ сторону и, сильно отодвинувъ стулъ, поднялся на ноги.
   Проходя мимо буфета, изъ-за котораго усердно кивалъ ему Тюльпаненфельдъ, Станиславъ. Матвѣевичъ остановился на минуту, хотѣлъ что-то сказать, да махнулъ рукою и быстро вышелъ изъ ресторана.
   -- Дѣйствительно, что-то не ладно, пожалъ плечами одинъ изъ собесѣдниковъ.
   -- Что-нибудь по части торговыхъ фортелей не выгораетъ.
   -- Какъ-бы чего хуже не было!..
   -- Видѣли? говорилъ старичекъ въ мундирѣ, въ другомъ углу залы.
   -- Видѣлъ, отвѣчалъ другой старичекъ, тоже въ мундирѣ.
   Они вдвоемъ ѣли одну порцію ботвиньи, тщательно оберегая свои разноцвѣтныя регаліи, украшавшія промежутокъ между бортами.
   -- Да-съ!
   -- Охъ-охъ! капнули никакъ, Мартынъ Захарычъ!
   -- Гдѣ, гдѣ?
   -- На "Станиславчика"...
   -- Вы-то свою "Анну" поберегите!
   -- А я ее салфеточкою прикрою, вотъ оно и хорошо будетъ.
   -- Повѣрьте вы мнѣ, говорилъ внушительно докторъ (нашъ старый знакомый),-- что въ немъ совѣсть шевельнулась: угрызеніе чувствуетъ, ужъ это вѣрно; всѣ признаки, и къ тому-же...
   -- Провидѣніе простираетъ свою десницу! изрекъ отецъ іерей Громовержцевъ, которому, по его сану, и не подобало-бы заходить въ рестораны, но... "на сихъ отдаленныхъ окраинахъ, къ тому-же на единое мгновеніе, для пропущенія малаго стакана допелю и закушенія онаго бутеромъ"...
   -- Да-съ, провидѣніе! отрыгнулъ отецъ іерей и потянулся въ уголъ; гдѣ стояла его палица съ массивнымъ серебрянымъ наболдашникомъ, а на ней висѣла широкополая шляпа, покрытая тоже бѣлымъ чехломъ, какъ и форменныя офицерскія фуражки.
   Дорогою Станиславъ Матвѣевичъ встрѣтилъ двухъ знакомыхъ офицеровъ, проѣзжавшихъ по городскимъ улицамъ своихъ новопріобрѣтенныхъ иноходцевъ. Проносясь по обѣимъ сторонамъ коляски Перловича, офицеры усердно раскланялись. Они, словно но командѣ, одновременно приподняли свои фуражки и вслѣдъ за этимъ такъ-же одновременно произнесли:
   -- Свинья!..
   Ихъ уже очень обидѣло то обстоятельство, что Перловичъ даже и по замѣтилъ ихъ салюта. А какъ-же онъ могъ замѣтить это, когда все его вниманіе обращено было на листокъ почтовой бумаги, дрожавшій въ его худыхъ, цѣпкихъ пальцахъ.
   Проѣхали улицы, выбрались изъ-подъ остатковъ тріумфальной арки хмуровской архитектуры; сады но чимкентской дорогѣ остались сзади. Коляска въѣхала въ ворота дачи и остановилась передъ подъѣздомъ.
   Перловичъ все читалъ или, по крайней мѣрѣ, казалось, что читалъ, не замѣчая и остановки экипажа, и намекающее покашливаніе кучера, и вопросительную позу его стараго Шарила, распахнувшаго входную дверь на ея обѣ рѣзныя половинки.
   -- А! словно проснулся Станиславъ Матвѣевичъ, встряхнулъ головою, потеръ рукою виски и полѣзъ изъ экипажа.
   "Въ первомъ моемъ письмѣ я увѣдомилъ васъ..." вотъ фраза письма, невыходившая у него изъ головы, притянувшая къ себѣ все его вниманіе.
   "Въ первомъ письмѣ?., думалъ онъ, -- но вѣдь это и есть первое письмо" другого я не получалъ".-- Онъ хорошо помнилъ это,-- онъ такъ сердился на него за медленность -- и вотъ... Гм, такъ, значитъ, было еще первое письмо; это видно ясно, видно изъ содержанія того, что находилось у него въ рукахъ. Въ томъ письмѣ, должно быть, всѣ подробности -- это тоже ясно,-- иначе зачѣмъ-бы эти фразы: "какъ вамъ уже извѣстно... такъ-же, какъ и тотъ разъ". Значитъ, онъ не получилъ этого перваго письма, значитъ, оно пропало... Куда-же оно могло пропасть? и какая непростительная неосторожность съ его стороны послать это письмо по почтѣ!..
   Холодный потъ выступилъ на лбу Станислава Матвѣевича. Онъ даже вздрогнулъ и залпомъ выпилъ стаканъ воды съ какимъ-то сиропомъ.
   -- А что если это первое письмо не пропало, если оно теперь находится въ другихъ рукахъ?
   У него въ глазахъ потемнѣло и онъ тяжело опустился на диванъ, поспѣшно разстегнувъ жилетъ и развязавъ, почти разорвавъ, бантъ бѣлаго галстука.
   -- Э, да вздоръ! все пустяки. Ну что-жъ такое? во-первыхъ, это письмо могло пропасть окончательно, не попадаясь вовсе ни въ чьи руки, и тогда... во-вторыхъ...
   Маленькій приливъ бодрости такъ-же быстро исчезъ, какъ и появился.
   -- Во-вторыхъ... нѣтъ, этого "во-вторыхъ" быть не можетъ! Это письмо -- улика, страшная улика, отдающая его цѣликомъ въ руки... ухъ какія скверныя, ненавистныя руки!
   И вспомнилъ онъ, какъ подозрительно всѣ косились на него, какъ на приговореннаго, когда онъ заѣзжалъ въ ресторанъ. Они уже знали все. Да, это ясно. Сомнѣнія тутъ не могло быть никакого.
   -- Ну, что тебѣ надо, что?
   Со злостью и страхомъ Перловичъ взглянулъ на Шарипа и даже попятился въ уголъ, инстинктивно протягивая руку къ стулу.
   Старикъ-сартъ стоялъ въ дверяхъ и молча, вопросительно глядѣлъ на своего господина.
   -- Тюра звалъ? произнесъ онъ наконецъ.
   -- Нѣтъ, вовсе не звалъ, зачѣмъ мнѣ звать тебя?.. Не надо... Ступай отсюда... ну, ступай! Да, иди-же!.. "А, сторожитъ, слѣдитъ тоже", подумалъ Станиславъ Матвѣевичъ, съ ненавистью глядя на этотъ красный, морщинистый затылокъ, скрывшійся за драпировкою.
   Солнце склонялось къ западу; въ большія, выходящія во дворъ окна ворвались косые лучи свѣта, разомъ озарившіе всю внутренность комнаты; все металическое засверкало, по потолку и столамъ забѣгали свѣтлыя пятнышки.
   Перловичъ взглянулъ въ окно.
   -- Сколько народу тамъ! чего это они собрались? Что дѣлаютъ? Вонъ арбы пріѣхали съ клеверомъ; полу-голые арбакеши сваливаютъ зеленые снопы на крыши дворовыхъ навѣсовъ и нѣтъ-нѣтъ все сюда поглядываютъ, въ это окно, въ которомъ должна быть такъ ясно видна вся его фигура... Вонъ два прикащика прошли черезъ дворъ и тоже сюда покосились, шепчутся... А вонъ тотъ стоитъ на крышѣ, такъ и уставился, глазъ не спускаетъ, тоже сюда смотритъ... Подлецы, предатели!
   Перловичъ, подъ вліяніемъ какого-то инстинкта самосохраненія, поспѣшно откинулся назадъ, въ другой уголъ дивана, куда не достигалъ этотъ выдающій, все напоказъ выставляющій лучъ свѣта          
   Сѣрый осенній день. Кругомъ чахлые кустарники, желтый, полувысохшій бурьянъ, кучи бурелома и валежника, оставшіяся послѣ вырубленнаго лѣса.... Подъ вывороченнымъ пенькомъ, совершенно прикрытый вырѣзными, перистыми листьями папоротника, весь зарывшись въ мягкій, сѣдой мохъ, залегъ притаившійся заяцъ и чуть-чуть поводитъ своимъ настороженнымъ ухомъ: онъ прислушивается. Страшные звуки несутся со всѣхъ сторонъ, трещатъ сучья подъ десятками собачьихъ лапъ, фыркаетъ конь гдѣ-то неподалеку. Ухъ, какъ близко, чуть не вдоль его вытянутой струною спины щелкаетъ охотничій арапникъ. И тамъ и тутъ, и отсюда и оттуда грозитъ смертельная опасность... "Бѣжать?.. куда? Со всѣхъ сторонъ враги... Онъ окруженъ. Вонъ между этимъ кустомъ и бѣловатымъ стволомъ покривившейся березы еще есть, кажется, свободное пространство. Развѣ туда?" И тамъ словно изъ-подъ земли выросъ и грозно киваетъ косматый бѣлый хвостъ... Слышно тяжелое дыханіе; красный, покрытый пѣною языкъ, бѣлые, острые клыки мелькнули такъ близко... Сильно, учащенно колотится сердчишко несчастнаго звѣрька... Онъ весь замеръ: ни одна шерстинка не тронется, даже косые глаза прикрыты и чуть-чуть дергаются вѣки въ смертельномъ, безъисходномъ ужасѣ...
   Сопящій, фыркающій носъ раздвигаетъ желтые листья -- послѣднюю преграду.
   Вотъ въ такомъ точно или, по крайней мѣрѣ, чрезвычайно близкомъ къ этому положеніи чувствовалъ себя Станиславъ Матвѣевичъ, только съ тою разницею, что хлопанье арапника, фырканье коня, собачьи хвосты и языки,-- все это было пока только въ одномъ его воображеніи.
   "Развѣ бѣжать?" какъ и заяцъ подъ кустомъ, подумалъ Станиславъ Матвѣевичъ, "но куда?-- къ этимъ дикарямъ, въ Бухару, въ Хиву, что-ли? это -- та-же смерть, та-же погибель; назадъ въ Россію? А какъ?-- черезъ всю эту степь, черезъ рядъ фортовъ и крѣпостей, въ каждой изъ которыхъ его могутъ захватить, скрутить и тогда все пропало? А это все? развѣ это унесешь съ собою?"
   Онъ съ невыразимою тоскою поглядѣлъ кругомъ.
   Прямо передъ нимъ, въ простѣнкѣ между двумя глубокими нишами, плотно, словно прилипши къ плитному полу, стоялъ металическій несгораемый шкапъ; этотъ шкапъ присланъ былъ ему еще въ прошедшемъ году,-- и тогда уже было что въ него прятать, а теперь... А это, что на дворахъ въ его караванъ-сараяхъ, на пути, въ караванныхъ вьюкахъ, на рынкахъ Кокана и Бухары, наконецъ въ его грандіозныхъ проектахъ, въ одномъ воображеніи его воспламененнаго мозга?.. Все это придется бросить и спасать... что-же?-- одну только разбитую, исковерканную жизнь! А, вотъ оно что! значитъ поздно, значитъ все кончено!..
   На дворѣ послышался торопливый топотъ коня и звяканье оружія: два казака показались въ отворенныхъ воротахъ; за плечами торчатъ стволы винтовокъ, шашка путается и мѣшаетъ слѣзть съ лошади. Бѣлый четвероугольникъ сложенной бумаги затиснутъ подъ реченную портупею. Казакъ идетъ сюда, онъ ступилъ на крыльцо. Экъ какъ звякаютъ шпоры по его ступенямъ! Кто-то пробѣжалъ за стѣною, портьера колышется.
   -- Къ вашему высокородію! реветъ медвѣжій голосъ. Какая-то горилла загородила треугольный просвѣтъ распахнувшейся драпировки.
   -- Что такое?.. зачѣмъ-же это?.. я и самъ могу... Здравствуй, голубчикъ! самъ не понимая что, несвязно произнесъ Перловичъ и взялъ машинально протянутую ему бумагу.
   Больше онъ ничего не слышалъ и не видѣлъ.
   -- Диковина, говорилъ своему товарищу казакъ, садясь на лошадь,-- взялъ это онъ "повѣстку", поглядѣлъ, губами что-то пошамкалъ да какъ хлопнется на бокъ,-- благо еще у негона полу-то мягко -- вершка на полтора ковровъ настлано.
   -- Можетъ, хмѣленъ былъ?
   -- Нѣтъ, посуды около не видать было. Такъ на водку и не получилъ ничего, а надо-бы. Да ну, не вертись, "поштрели-тѣ пузо" {Характерная брань уральскихъ казаковъ.}! вытянулъ онъ нагайкой своего чубараго.

-----

   А между тѣмъ содержаніе бумаги, полученной Станиславомъ Матвѣевичемъ было самаго невиннаго свойства. Печатный бланкъ со вставнымъ только именемъ и даже за нумеромъ, приглашалъ пожаловать на балъ, имѣющій быть такого-то числа, у его превосходительства, и проч., и проч. Въ концѣ-же значилось предувѣдомленіе, что господамъ военнымъ нужно быть въ мундирахъ, а неслужащимъ и купечеству не иначе, какъ во фракахъ; пояснено было даже, что туземные именитые жители, получившіе это приглашеніе, избавлены отъ необходимости надѣвать фракъ, а могутъ явиться въ своихъ парчевыхъ, шелковыхъ, бархатныхъ и всякихъ другихъ халатахъ.
   Затѣмъ добавлялось, что балъ этотъ имѣетъ между прочимъ цѣлью сліяніе національностей, побѣдителей и побѣжденныхъ, а посему первые приглашались по-возможности способствовать достиженію этой благой цѣли, занимая туземныхъ гостей и объясняя имъ главнѣйшіе преимущества цивилизованной общественной жизни передъ ихъ полудикимъ, варварскимъ бытомъ.
   Послѣднее добавленіе принадлежало соединеннымъ перьямъ офицеровъ мѣстнаго генеральнаго штаба и явилось результатомъ двухъ ночей усиленной умственной дѣятельности.
   Бумага эта не то что была-бы запечатана, а такъ, подклеена немножко, только чтобы не развертывалась. Такъ, по крайней мѣрѣ, самъ себя увѣрялъ докторъ, приводившій Перловича въ чувство и неутерпѣвшій, чтобы не освѣдомиться насчетъ содержанія этого "пакетца".
   Потомъ докторъ весьма досадовалъ на себя, какъ это онъ сразу, по одному наружному виду, не узналъ, въ чемъ дѣло? Вѣдь и самъ онъ, да и не одинъ онъ, еще съ утра получилъ подобную-же повѣстку.
   И помусоливъ языкомъ окраину листка, онъ поспѣшилъ привести пакетъ въ его первобытное состояніе.
   

XVII.
"Гидальго".

   Случай помогъ Ледоколову провести вечеръ въ домѣ Ивана Иларіоновича; разъ попавъ туда, онъ рѣшился, во что-бы то ни стало, поддержать это знакомство. Это входило въ его разсчеты.
   На другой-же день, часовъ въ одинадцать утра, "въ самый визитный часъ", какъ увѣрилъ его бѣлобрысый баронъ, авторитетъ по части знанія мѣстныхъ свѣтскихъ обычаевъ, Ледоколовъ надѣлъ фракъ, досталъ изъ дорожнаго футляра цилиндръ, совершившій вмѣстѣ съ нимъ далекое путешествіе, и направился къ лопатинскому дому.
   "Посижу подольше, поразговорюсь, мечталъ онъ дорогою;-- надо усыпить эту подозрительную, дурацкую ревность. Къ маменькѣ приласкаться не худо: это тоже можетъ быть весьма полезно; пригласятъ завтракать -- останусь ".
   Ледоколовъ слѣзъ съ дрожекъ и разсчиталъ извощика.
   -- Дома нѣтъ! заявили ему въ полуотворенную дверь.
   -- Какъ дома нѣтъ? озадачился Ледоколовъ.
   -- Да ужь такъ-съ! говорилъ голосъ за дверями.
   -- Гм... А госпожа Брозе и ихъ дочь?
   -- Мадамъ-то? сейчасъ... тоже дома нѣтъ -- должно, что такъ-съ!
   Голосъ за дверями заговорилъ менѣе рѣшительнымъ тономъ.
   Очевидно, онъ справлялся въ эту минуту: какого рода отвѣтъ надо держать относительно этого непредвидѣннаго пункта? Тотъ, кто могъ надоумить его, вѣроятно, говорилъ одною пантомимою, потому что, какъ ни прислушивался Ледоколовъ, другого голоса было не слышно.
   -- Слушаю-съ, чего-съ? какъ-съ? только одни они-съ... шепталъ голосъ за дверями.
   -- Барынь тоже нѣтъ дома. Никого дома нѣтъ: уѣхавши! отчеканилъ онъ уже совершенно опредѣлительно.
   -- Вѣдь ты, братецъ, врешь... началъ-было Ледоколовъ, и не могъ докончить возраженія,-- не могъ уже только потому, что вслѣдъ за отвѣтомъ захлопнулась дверь передъ самымъ его носомъ. Мало того, кромѣ визга дверного засова, въ массивномъ мѣдномъ замкѣ что-то внушительно щелкнуло, даже не одинъ, а цѣлыхъ два раза.
   -- Однако! пожалъ плечами визитеръ и пожалѣлъ, зачѣмъ такъ поторопился отпустить свою долгупіку.
   Еще раза два пытался Ледоколовъ проникнуть, наконецъ, туда, гдѣ и т. д., по каждый разъ его встрѣчали неудачи, подобныя первой его попыткѣ.
   Встрѣтился онъ разъ, случайно, съ Лопатинымъ на улицѣ; что за странность? Иванъ Иларіоновичъ разсыпался въ любезностяхъ.
   -- Загордились, батенька -- что не заглядываете? грѣхъ! мялъ ему руку Лопатинъ и смотрѣлъ на него такъ ласково, такъ дружелюбно.-- И барыни вотъ все освѣдомляются объ васъ. Что-молъ, да какъ, молъ? Заходите-же, право-ну!
   -- Зайду завтра! рѣшилъ Ледоколовъ -- и зашелъ.
   -- Только вотъ передъ вами уѣхали, и барыни съ ними, съ соболѣзнованіемъ въ голосѣ сообщилъ ему тотъ-же голосъ за дверями.
   -- Да вѣдь я сейчасъ приказчика ихъ встрѣтилъ: онъ говорилъ... разсердился-было Ледоколовъ и тотчасъ-же услышалъ знакомый визгъ и щелканье.

-----

   Какъ нарочно случилось такъ, что первое время госпожа Брозе и ея Ада положительно никуда не выѣзжали. Слѣдовательно разсчитывать на встрѣчу внѣ дома Лопатина было безполезно. А этотъ проклятый, ненавистный домъ, такой тяжелый, словно приплюснутый сверху, обнесенный скучными стѣнами, былъ, очевидно, для него запертъ.
   Припомнилъ Ледоколовъ, что, какъ-то вечеромъ ужиная у Тюльпаненфельда, онъ слышалъ, какъ въ общей комнатѣ интендантскій чиновникъ распространялся объ удивительныхъ свойствахъ здѣшняго климата.
   -- То-есть вы не повѣрите, говорилъ онъ,-- дѣвочка скромненькая, пятнадцати лѣтъ, ничего ни знала, не понимала, пріѣхала сюда и... что-бы вы думали? вотъ!
   Ораторъ сдѣлалъ округленный жестъ передъ своимъ жилетомъ.
   -- Ну, батюшка, тутъ совсѣмъ особыя причины, докторально заявлялъ другой собесѣдникъ.-- Согласитесь сами, прикиньте хоть на счетахъ, на сто пятьдесятъ мужчинъ приходится всего только одна съ третью женщина! Спросите хоть у самого Глуховскаго: онъ собиралъ эти статистическія данныя.
   -- Ну, конечно! Теперь вотъ опять, дребезжалъ козлиный голосокъ, вытирая ротъ салфеткою;-- наши барыни: тамъ были вѣрныя, благочестивыя жены, пріѣхали сюда -- и что-же?.. Вы сами знаете, господа, вѣдь это ни на что не похоже! Это ужь какая-то поголовная эпидемія!
   -- Ну вотъ, вотъ, вотъ, обрадовался интендантскій чиновникъ.-- Скажете не климатъ, не его вліяніе? Конечно, на нашемъ братѣ мужчинѣ это вліяніе не такъ въ глаза бросается, а есть... охъ, есть! по себѣ знаю.
   -- Конечно! соглашается тотъ, кто сначала пытался отыскать другую причину:-- южный климатъ, жаръ; опять пряности и горячительные напитки, но все-таки если-бы пропорція была нормальнѣй...
   -- Да гдѣ ее взять, эту пропорцію-то,-- гдѣ? Вонъ Щелкопериха горничную съ собою привезла,-- рыло такое, что и не взглянулъ-бы другой разъ, а тутъ бацъ! за чиновника за-мужъ вышла. Дѣло у мирового вчера разбиралось...
   -- Всяко бываетъ... Мы вотъ въ джюзакскомъ походѣ изъ гнилой лужи хлебали, да слаще меду казалось,-- нужда-съ.
   -- Вліяніе климата, настаивалъ интендантскій чиновникъ.
   "Должно быть, что это вліяніе климата!" припоминалъ Ледоколовъ, отправляясь на продолжительныя ночныя прогулки подъ окнами лопатинскаго дома, особенно съ той стороны, гдѣ, по его соображеніямъ, приходилась дамская половина. Черезъ стѣну онъ узнавалъ вершины тѣхъ самыхъ тополей и тутовника, подъ которыми они бродили въ потьмахъ, всѣмъ обществомъ, и, глядя на эти темныя, кудряватыя группы зелени, у Ледоколова быстрѣе обращалась кровь и усиленнѣе толкалось что-то подъ жилетомъ, заглушая даже отчетливое чиканье его хронометра.
   Прогулки эти онъ начиналъ, обыкновенію, вечеромъ, когда южныя сумерки густѣли настолько, что не такъ рѣзко бросалась въ глаза проходящимъ и проѣзжающимъ его печальная фигура. Прогулки эти тянулись частехонько вплоть до разсвѣта.
   А ночи были такія чудныя, темныя, ласкающія, такъ возбудительно дѣйствовавшія на безъ того до-нельзя возбужденные нервы Ледоколова. Подолгу стоялъ онъ передъ садовою стѣною, и передъ его глазами, въ этомъ густомъ мракѣ, проходили самыя томительныя, волнующія кровь картины. То чудилось ему, что эта ровная линія стѣнного гребня тянется вверхъ, заостряется въ какія-то готическія башни древнихъ замковъ; свѣтятся краевымъ свѣтомъ узкія окна бойницы, визгъ цѣпей слышится за этими мрачными стѣнами, надрывается плачъ заключенныхъ красавицъ. Онѣ ждутъ избавителя, визгъ его призывнаго рога.
   -- Развѣ махнуть черезъ? мелькала не разъ у него въ головѣ отважная мысль.-- Стѣна не такъ чтобы ужь очень высока. Вотъ съ этой стороны, если-бъ только кто подсадилъ...
   И если-бъ въ подобную минуту дѣйствительно нашелся этотъ кто-нибудь, Ледоколовъ не задумался-бы привести въ исполненіе свое намѣреніе.
   -- О, моя радость! звѣздочка моя милая!.. ощущалъ онъ на себѣ вліяніе климата и, опершись разгоряченнымъ лбомъ о шероховатую поверхность стѣны, припоминалъ всѣ мельчайшія обстоятельства ихъ путешествія вмѣстѣ на пароходѣ "Аралъ", припоминалъ онъ всѣ эти чудныя, блаженныя минуты.
   -- Жуликъ, надо полагать!
   -- А чортъ его знаетъ? нѣшто забрать?
   -- Ну его къ лѣшему!
   Темныя конныя фигуры объѣздныхъ казаковъ топочутъ въ нѣсколькихъ шагахъ отъ Ледоколова, нагибаются съ сѣделъ, подозрительно всматриваются въ темноту и проѣзжаютъ мимо.
   -- Боже!..
   Ледоколовъ отскочилъ и началъ прислушиваться: за стѣною слышится голосъ! Это ея голосъ! Нѣтъ, все тихо; слышно только, какъ шелестятъ вѣтви деревьевъ, какъ храпитъ кто-то пьянымъ, носовымъ храпомъ.
   -- Вы-бы серенаду спѣли понѣжнѣе! Гдѣ ваша гитара, mio gidalgo? говоритъ сзади граціозный женскій голосокъ.-- Бѣдняжка!.. ха-ха-ха-ха! звонко хохочетъ Марфа Васильевна -- и вотъ уже далеко, постепенно замирая, слышится мягкій стукъ колесъ ея шарабана.
   -- Смѣшно! и чего это онъ хлопочетъ, простаивая ночи подъ стѣнами? хохочетъ Набрюшниковъ, поталкивая шпорами гнѣдого, чтобы тотъ не отставалъ ни на полъ-шага отъ подножки экипажа.
   "Смѣшно! думаетъ, но не высказываетъ вслухъ Марфа Васильевна, косясь на своего кавалера.-- И чего это онъ хлопочетъ, рыская по ночамъ за моимъ шарабаномъ?"
   -- Ну, до свиданья! остановила она на перекресткѣ своего иноходца.
   -- Марфа Васильевна! началъ-было Набрюшниковъ.
   -- Вамъ надо ѣхать направо, потому что мнѣ надо налѣво. Вы поняли?
   Фраза эта произносится тономъ, недопуекающимъ никакого возраженія. Набрюшниковъ покоряется безъ явнаго ропота.

-----

   -- Еще, пожалуй, столкнешься съ кѣмъ-нибудь; ну ее, непріятности наживешь по службѣ! вздыхаетъ онъ и унылымъ шагомъ направляется къ своимъ казармамъ, въ коканское предмѣстіе.
   А тутъ и Бурченко все пристаетъ, и пристаетъ, какъ нарочно, все въ такія минуты, когда Ледоколову вовсе не до тѣхъ неизмѣримыхъ богатствъ, скрытыхъ въ нѣдрахъ дикихъ горъ, куда нога человѣческая еще не проникала.
   -- Да послушайте-же, говоритъ ему малороссъ,-- вѣдь вотъ отправляться скоро надо будетъ, а у насъ съ вами не богъ-знаетъ сколько сдѣлано на счетъ приготовленій. Тутъ столько хлопотъ, возни, а вы все гдѣ-то пропадаете.
   Въ отвѣтъ на подобное замѣчаніе Ледоколовъ обыкновенно краснѣлъ и говорилъ, что онъ "собственно готовъ каждую минуту, что съ его стороны... " и т. д., что-нибудь въ этомъ родѣ.
   -- Буръ подержаный купилъ у Алмазникова: плохъ, но съ нѣкоторыми приспособленіями пойдетъ въ дѣло.
   Ледоколовъ машинально выводилъ карандашомъ по маршрутной картѣ какія-то линіи.
   -- Вчера вотъ у Лопатина былъ; обѣщалъ ему непремѣнно отправиться въ горы въ слѣдующую среду.
   -- Вы тамъ были? что-же вы мнѣ не сказали, что идете? я-бы съ...
   -- А гдѣ васъ искать? Я, вотъ и на прошлой педѣлѣ былъ. Сижу, разговаривая съ нашимъ капиталистомъ, смотрю, вы по той сторонѣ идете, улицу переходите, я думалъ...
   -- Я шелъ туда-же, но мнѣ сказали, что дома нѣтъ. Это, наконецъ, подлость!
   -- Какой вы чудакъ! Словно всякій не имѣетъ права пускать въ свой домъ кого онъ хочетъ и не пускать также кого хочетъ. Эхъ! знаете-ли что, благо къ случаю пришлось: и охота вамъ лѣзть, какъ посмотрю я на васъ? Мало вамъ одного раза? Нѣтъ, вамъ надо поскорѣе да подальше убираться отъ этихъ глазокъ, такъ ревниво оберегаемыхъ отъ васъ нашимъ барбосомъ... то-бишь церберомъ Лопатинымъ. Мнѣ, конечно, васъ не учить, но все-таки отчего не дать добраго совѣта? Да, кстати, къ губернатору насчетъ того дѣда съѣздили?
   -- Я еще не успѣлъ... замялся Ледоколовъ.-- Я, впрочемъ, сейчасъ...
   -- Ну вотъ видите... Жаль! Теперь уже поздно; четвертый на исходѣ. Завтра хоть не забудьте! остановилъ онъ своего товарища, замѣтивъ, что тотъ метнулся въ уголъ за шляпою.
   -- О, конечно!
   Помолчали немного.
   -- Чортъ его знаетъ! началъ Бурченко, посматривая на продолговатый рогожный тюкъ, перехваченный по всѣмъ направленіямъ крѣпкою, смоленою веревкою.-- Какъ мы его потащимъ въ горы? на вьюкахъ -- тяжело, ежели на колесахъ -- есть тамъ одно мѣсто скверное, не проѣдемъ на арбѣ; развѣ вотъ что...
   -- Когда вы прошлый разъ были у Лопатина, вы ихъ видѣли? спросилъ, словно очнувшись отъ сна, Ледоколовъ.
   -- Экъ вы! озадаченно взглянулъ на него Бурченко,-- кого это ихъ?
   -- Да вѣдь вы понимаете, о комъ я спрашиваю! началъ-было сердиться Ледоколовъ.
   -- Ахъ, да! Ну, видѣлъ.
   -- Что-же, говорили что-нибудь обо мнѣ?..
   -- Кажется, говорили... а впрочемъ... да, да, говорили, какже! я имъ разсказывалъ, какъ вы все у дверей стучитесь, а вамъ все говорятъ: дома нѣтъ. Представьте, онѣ объ этомъ ничего и по подозрѣвали.
   -- Подлецъ, да я ему!.. Я покажу, что мы не въ Азіи, гдѣ можно запирать женщинъ и не пускать къ пинъ тѣхъ, кто...
   -- А гдѣ-же мы? расхохотался Бурченко.-- Въ Азіи, батюшка, въ настоящей Азіи, въ самомъ центрѣ оной. Да ну, сядьте-же и не горячитесь; да осторожнѣе: вѣдь вы чуть барометръ не свалили -- вещь, сами знаете, хрупкая.
   -- При первой-же встрѣчѣ съ этимъ скотомъ...
   -- Послушайте, однако, ну что хорошаго?-- разсердится и денегъ не дастъ -- это вѣрно; онъ потому только и даетъ ихъ такъ охотно, что хочетъ поскорѣе насъ съ вами отсюда выпроводить. Иначе чего-бы ему такъ торопить!
   -- А если я совсѣмъ не поѣду, на зло ему не поѣду, а останусь здѣсь?
   -- Это будетъ уже совсѣмъ глуп... то-бишь -- неостроумно. Положимъ, я не связывалъ васъ никакимъ договоромъ на бумагѣ, но...
   Бурченко серьезно взглянулъ на своего товарища; улыбка исчезла на его лицѣ, онъ передернулъ плечами и сухо произнесъ:
   -- Какъ хотите...
   -- Во-первыхъ, я этого не сдѣлаю, и вашъ холодный тонъ, въ данномъ случаѣ, совершенно некстати, спохватился Ледоколовъ.
   -- Да! я и забылъ: Адель Александровна просила вамъ передать, что... да такъ, это именно придется сегодня вечеромъ... такъ вотъ, сегодня вечеромъ онѣ ѣдутъ кататься по чимкентской дорогѣ...
   -- Ну?
   -- Больше ничего. Только и сказала всего: что, моль, ѣдутъ кататься по чимкентской дорогѣ. Развѣ вамъ этого мало?
   -- И вы могли это забыть? вы могли-бы, пожалуй, вспомнить объ этомъ завтра и тогда сказать мнѣ? укорительно взглянулъ на своего друга Ледоколовъ.
   -- Признаться, забылъ, да вотъ вспомнилъ еще пока своевременно, ну, и слава Богу! Куда-же это вы?
   -- Завтра я буду у губернатора и сообщу вамъ результаты, уклонился отъ отвѣта Ледоколовъ, шагая черезъ рогожный тюкъ и пробираясь къ двери.
   -- Гулять на чимкентскую дорогу? варьировалъ вопросъ Бурченко.
   -- Гулять на чимкентскую дорогу! произнесъ Ледоколовъ, позабывъ даже притворить за собою двери.
   

XVIII.
Нравственная сдѣлка.

   А между тѣмъ на дамской половинѣ лопатинскаго дома жизнь складывалась далеко не такъ привлекательно, какъ предполагала сначала Фридерика Казиміровна, какъ предполагала даже Адель, увлекавшаяся иногда розовыми мечтами своей маменьки, и какъ предполагалъ самъ Иванъ Иларіоновичъ, такъ предусмотрительно распланировавшій комнаты своего дома.
   Во-первыхъ, Адель начинала скучать. Фридерика Казиміровна пыталась развлекать ее въ подобныя минуты, и сама едва успѣвала прикрывать рукою ротъ, растягиваемый конвульсивною зѣвотою.
   -- Тоска! вздыхала Адель.
   -- Э, полно, Адочка! Ну, пойди, погуляй но саду; тамъ, я видѣла, распустились новые колокольчики...
   -- А чортъ съ ними! А-а-а! зѣвала Адель.
   -- Они такіе оригинальные: свѣтло-лиловые съ красными жилка-а-ами! зѣвала еще громче Фридерика Казиміровна.
   Адель вставала и уходила къ себѣ; маменька придвигала поближе столикъ съ фруктами... Проходили томительные, безконечные часы.
   -- Боже, сколько дней никуда ни шагу! врывалась Адель снова въ общую комнату.-- Кромѣ этого несноснаго сада, въ которомъ все, все пріѣлось и приглядѣлось до тошноты,-- я не вижу ничего. Это невыносимо!
   И она порывисто бѣгала изъ угла въ уголъ и. наконецъ, вопросительно останавливалась передъ Фридерикою Казиміровною.
   -- Что дѣлать? Ты сама виновата, сама! холодно говорила madame Брозе, лѣниво ощипывая самыя спѣлыя, самыя отборныя ягодки винограда.
   -- Онъ думаетъ, что этимъ путемъ можно чего-нибудь добиться! Да я скорѣе умру! взвизгивала Адель, бросалась на диванъ и принималась рыдать судорожно, истерически, теребя и коверкая цилиндрическія диванныя подушки въ мѣстномъ вкусѣ.
   Фридерика Казиміровна, обыкновенно, относилась весьма спокойно къ этимъ явленіямъ. Она не боялась слезливыхъ припадковъ своей Ады; ее скорѣе могли-бы напугать, да и пугали не на шутку, такія минуты, когда ея красавица-дочь задумывалась молча, вся сосредоточившись въ себѣ самой, словно улитка, ушедшая въ свою раковину, когда на ея лбу набѣгали грозныя, не добро предвѣщающія морщинки... Вотъ такія-то минуты тревожили madame Брозе и заставляли ее изыскивать всевозможныя средства разсѣять эти грозовыя тучи и вызвать на лицѣ Ады хотя что-нибудь похожее на улыбку.
   -- Да, ты сама виновата, повторяла Фридерика Казиміровна и начинала напѣвать "Dites-lui" изъ "Герольштейнской герцогини" -- свои любимые мотивы.
   -- Ты очень хорошо знаешь, продолжала она, протянувъ руку и ласково погладивъ Аду по ея вздрагивающимъ отъ рыданій лопаткамъ (Ада лежала ничкомъ, уткнувъ лицо въ подушки).-- Ты очень хорошо знаешь, что мы находимся совершенно въ рукахъ Ивана Иларіоновича: безъ всякихъ средствъ, въ дикой сторонѣ, лишенныя возможности возвратиться въ Петербургъ,-- мы совершенно зависимъ отъ Лопатина. Помни, Иванъ Иларіоновичъ для насъ все! Безъ него все погибло, все! спасенья нѣтъ. Ты это очень хорошо должна понимать.
   Фридерики Казиміровна умышленно представляла свое положеніе въ такомъ видѣ.
   "А вотъ я ее припугну, думала она.-- Можетъ, это лучше подѣйствуетъ! "
   -- Боже мой! вздыхала Ада, поднималась, вытирала глазки и также, какъ и маменька, только совершенно машинально, тянулась къ корзинкѣ съ фруктами.
   Фридерика Казиміровна чавкала и звучно жевала, Адель высасывала ягодки съ какимъ-то весьма граціознымъ всхлипываніемъ. Опять наступало молчаніе, только не надолго.
   -- Скажи, пожалуйста, Ада, неужели ты думаешь, что все это намъ предлагалось и дается теперь или. по крайней мѣрѣ, обѣщается,-- даромъ?
   -- Мама, да если онъ мнѣ противенъ! Мнѣ гадко, мнѣ даже страшно, когда онъ только дотрогивается до моей руки... Ты знаешь-ли, какъ трудно мнѣ бываетъ скрыть это отъ...
   -- Да ты это и не скрываешь. Гм!.. Но какое, однако, институтство! Не быть даже настолько актрисою? Впрочемъ, какъ знаешь! Сама послѣ и пѣняй на себя, если ему тоже надоѣстъ переносить однѣ только непріятности и онъ повнимательнѣй отнесется ко всему окружающему.
   -- Я тебя не понимаю...
   -- Нѣтъ, это я вообще... эта, архитекторша... Мавра или Марфа, такъ кажется? Помнишь, мы съ терасы видѣли ее въ шарабанѣ?
   -- Ну?
   -- Она очень, очень красивая женщина. И я даже кое-что уже слышала. Я, конечно, не хочу тебя тревожить пустыми слухами: мало-ли что болтаютъ... но...
   Madame Брозе многозначительно умолкала и, граціозно раскинувшись въ позѣ стереотипныхъ султаншъ на театральныхъ подмосткахъ, плавно опахивала себя настоящимъ, привезеннымъ изъ Кульджи, китайскимъ вѣеромъ.
   -- Но вѣдь онъ держитъ меня взаперти, какъ рабу какую-нибудь. Если мнѣ удается завоевать себѣ прогулку въ экипажѣ, то это дѣлается, какъ нарочно, поздно вечеромъ, когда все темно, когда я никого и ничего не могу видѣть!
   -- И когда тебя тоже никто не можетъ видѣть, добавь, прерывала Фридерика Казиміровна.-- Вотъ въ этомъ-то и все дѣло. Пока онъ не будетъ увѣренъ въ тебѣ, до тѣхъ поръ ты положительно не будешь пользоваться свободно всѣми удовольствіями здѣшней свѣтской жизни. А ихъ такъ много, такъ много! Самъ Иванъ Иларіоновичъ говорилъ мнѣ, что пока...
   Маменька приготовилась соврать, и соврать капитально, потому что Иванъ Иларіоновичъ никогда не рѣшился-бы высказать ей того, что теперь ему навязывали.
   -- Я не способна привязаться къ нему, не могу! горячилась Адель.-- А при этой обстановкѣ достаточно только простого сравненія, чтобы первый встрѣчный...
   -- Напримѣръ, Ледоколовъ?
   Фридерика Казиміровна язвительно улыбнулась и покосилась на свою дочь.
   -- Да, да, онъ! вспыхнула Адель.
   -- Однако, этотъ баринъ не очень-то о тебѣ думаетъ. Вотъ уже сколько времени даже и носа не показываетъ, опять соврала Фридерика Казиміровна. Она очень хорошо знала, что Ледоколову постоянно отказывали, что, впрочемъ, не удерживало его отъ повторенія своихъ попытокъ проникнуть въ домъ Ивана Иларіоновича.
   -- Неправда! оборвала ее Адель.-- Я уже говорила вчера о немъ съ его пріятелемъ. Я нарочно вошла въ кабинетъ къ Лапатину, когда узнала, что тамъ Бурченко... его этотъ уродъ не велѣлъ принимать. Нѣтъ, я подобной ревности не въ состояніи больше переносить!
   -- Ада, но вѣдь это такъ естественно!
   -- Это невыносимо!
   Плечи Адели начинали подергиваться; она, вотъ-вотъ, готова была разрыдаться снова.
   -- Какой ты, въ самомъ дѣлѣ, ребенокъ, какъ посмотрю я на тебя! мягко начала Фридерика Казиміровна.-- Ты знаешь пословицу: "за двумя зайцами" и т. д., эта пословица -- вздоръ. Можно гоняться не только за двумя зайцами -- гораздо больше. Я говорю тебѣ потому, что знаю по личному опыту. Я больше тебя жила на свѣтѣ, и ты должна вѣрить, что мать не захочетъ зла своей дочери... Ты должна слушать мои совѣты, и если ужь тебѣ такъ нравится этотъ слюнявый Ледоколовъ...
   -- Мама, я тебѣ не говорила этого...
   -- Все равно: я это очень хорошо вижу, не хитри!
   -- Мнѣ скучно. Мнѣ, вообще, нужно общество.
   -- Все, все будетъ! и если ты будешь настолько умна, что съумѣешь замаскировать это непонятное отвращеніе къ Ивану Иларіоновичу, приласкаешь его, будешь сама терпѣливо и безъ разныхъ неумѣстныхъ выходокъ выносить его ласки, не такъ, какъ вчера за чаемъ, то не только, что одинъ Ледоколовъ... ха, ха, ха! Ну, да ты умница: ты сама очень хорошо понимаешь, что можно сдѣлать изъ такого колпака, какъ Лопатинъ
   -- Колпака? расхохоталась Адель.
   -- Ну-да, смутилась немного Фридерика Казиміровна.-- Онъ вѣдь такой добрый, мягкій...
   -- Добрый, мягкій! тихо повторила Адель и задумалась.-- Знаешь, мама, начала она, немного помолчавъ,-- замѣть ему какъ-нибудь половчѣе, чтобы онъ не такъ ужь часто приставалъ съ своими ласками. Знаешь, эта отвратительная привычка брать меня за талію своими потными лапищами... и потомъ зачѣмъ онъ такъ душится бергамотнымъ масломъ?
   -- О, это все такія мелочи, которыя легко улаживаются, особенно при содѣйствіи такой посредницы, какъ я! весело засмѣялась Фридерика Казиміровна.
   -- Посредницы! такъ-же тихо, какъ и первый разъ, повторила Адель, и на ея лбу опять задвигались какія-то нехорошія складочки.
   Фридерика Казиміровна быстро перемѣнила тему разговора.
   -- А ну-ко тащи ихъ сюда изъ коляски,-- сюда неси, за мною! слышался голосъ Лопатина на подъѣздѣ.
   -- Мама, а уйду къ себѣ и запрусь! быстро вскочила Адель.-- Скажи тамъ ему что-нибудь, выдумай.
   -- Адочка! поймала ее за платье Фридерика Казиміровна,-- да ну, что за ребячество, ну, какъ не стыдно!
   -- Не могу! пусти! скажи, что я ночь не спала и теперь сплю, крѣпко сплю!
   -- Хорошо, дѣлать нечего! Къ чаю я тебя вызову непремѣнно, слышишь?.. Ишь, вѣдь на ключъ заперлась! своенравная, скверная, упрямая дѣвчонка!.. Ахъ, Иванъ Иларіоповичъ, какъ это мило! а мы васъ раньше вечера не ждали.
   -- Здравствуйте, матушка, здравствуйте!-- Сюда, братецъ, клади, на столъ; ну, ступай! вертѣлся въ дверяхъ Лопатинъ, пропуская впередъ прикащика съ продолговатыми свертками матерій, завернутыхъ въ китайскую бумагу.-- Ну, замаялся я, страсть! Здоровье ваше какъ?
   Иванъ Иларіоновичъ съ перевальцемъ, солидно, подошелъ къ Фридерикѣ Казиміровнѣ и приложился къ ручкѣ. Потомъ посмотрѣлъ направо, посмотрѣлъ налѣво, прислушался и, понизивъ голосъ почти до шепота, произнесъ:
   -- Гдѣ-же Адель-съ? Адочка гдѣ-же?
   -- Ахъ, она, бѣдная, спитъ теперь. Только-что заснула. Представьте себѣ, какъ началась у ней зубная боль, такъ всю ночь напролетъ.
   -- Тсъ! простудилась, должно быть?
   -- Какъ страдала, ахъ, какъ страдала!
   -- Какже вы мнѣ это съ утра не прислали сказать? ай-ай-ай! Я-бы Авдіева съ собою привезъ -- лучшій здѣшній докторъ.
   -- Ну, вѣдь это не опасно.
   -- Однако, не говорите.
   Иванъ Иларіоновичъ на цыпочкахъ подошелъ къ дверямъ спальни Адели, нагнулся и приложилъ ухо къ замочной скважинѣ Его толстая, массивная фигура была въ эту минуту чрезвычайно комична. Madame Брозе не могла удержаться отъ улыбки.
   -- Спитъ, кажется, крѣпко! рѣшилъ Лопатинъ и осторожно, шагая на цыпочкахъ, поддерживая руками балансъ, перебрался обратно на диванъ къ Фридерикѣ Казиміровнѣ.
   -- Она просила меня разбудить ее, какъ только вы пріѣдете.
   -- Будто?! встрепенулся всѣмъ тѣломъ Лопатинъ.
   -- Да; только я не рѣшаюсь. Такъ жалко тревожить ея сонъ.
   -- Оборони Господь!
   -- Что это? кивнула Фридерика Казиміровна на принесенные свертки матерій.
   -- А это-съ, помните, Адочка видѣла образчики китайскихъ атласовъ: по черному полю птицы, цвѣты и драконы золотомъ и цвѣтными шелками -- очень ей понравилось тогда, такъ я уже на всю ея комнату и обои, и драпировки, и на обивку мебели выписалъ; дорогонько, ну, да что!-- деньги дѣло наживное-съ, хе-хе! Такъ, что-ли-съ?
   -- Какой вы добрый; вы мнѣ совсѣмъ избалуете мою Аду.
   -- Хотѣлъ-бы, ухъ какъ хотѣлъ-бы! Ничего-бы не пожалѣлъ, только-бы... глубоко вздохнулъ Иванъ Иларіоновичъ и грустно покачалъ головою.
   -- Ça viendra! не безъ намека произнесла Фридерика Казиміровна.
   -- Вашими-бы устами... Вы не повѣрите, вѣдь я самъ себя не узнаю, что со много дѣлается! Вѣдь вотъ пятый десятокъ, облысѣлъ, расползся, а хуже всякаго шестнадцати-лѣтняго мальчишки врѣзался.
   -- Ну, вы еще вовсе не такъ стары, сунулась-было съ утѣшеніемъ Фридерика Казиміровна.
   -- Гдѣ ужь тутъ-съ? Самъ я понимаю, что какая я ей пара? Не можетъ она любить меня,-- это естественно. Дуракъ-бы я былъ, если-бы добивался этого; но вѣдь привязаться можно; привыкнуть, приласкать когда нибудь. Сердце вѣдь у меня доброе! Да я-бы, кажется, за эту привязанность... Вѣдь я ее одну только и въ головѣ держу. Осовѣлъ даже совсѣмъ: сегодня вотъ счетъ перепуталъ,-- бросилъ до пріѣзда Катушкина; онъ ужо выручитъ... эхъ, судьба!
   -- Знаете, что я вамъ скажу?-- я хорошо знаю натуру моей Ады и могу дать вамъ дѣльный совѣтъ; хотите меня слушать?
   -- Говорите, матушка, говорите.
   -- Во-первыхъ, она слишкомъ увѣрена въ вашей любви, а потому не очень дорожитъ ею; во-вторыхъ, вы вовсе ошибаетесь, если думаете, что Ада къ вамъ не привязана. Иначе зачѣмъ-бы ей такъ скучать вчера весь день и сегодня, и только и спрашивать меня: "ахъ, маменька, да что-же это Иванъ Иларіоновичъ? ахъ, маменька, да чего-же онъ не ѣдетъ?"
   -- Такъ-ли-съ?
   Подозрительно, какъ-то искоса взглянулъ Лопатинъ на свою утѣшительницу и насторожилъ слухъ. Ему послышался шорохъ за дверями справа. Замочная скважина, которая до сихъ поръ свѣтилась, вдругъ потемнѣла.
   -- Какъ здѣсь жарко! поднялась съ дивана Фридерика Казиміровна.-- Пойдемте въ садъ или на терасу; кстати, мы не рискуемъ разбудить Аду своимъ разговоромъ.
   Она замѣтила тоже послѣднее обстоятельство, а по ея соображеніямъ, Адѣ не слѣдовало-бы слышать всего, что предполагалось сообщить Лопатину.
   -- Поменьше ласкайте ее, поменьше балуйте, не обращайте, если можно, вниманія на нее, вообще относитесь къ ней поравнодушнѣе,-- конечно, это для васъ трудно, но васъ вознаградятъ послѣдствія! говорила Фридерика Казиміровна, спускаясь со ступенекъ терасы и повиснувъ на рукѣ своего кавалера.
   -- Ахъ-ха-ха! вздыхалъ Иванъ Иларіоновичъ, отстраняя слегка рукою мѣшавшія пройти, наклонившіяся подъ тяжестью поспѣвающихъ плодовъ, вѣтви имбирной сливы.
   Тихонько отворилась дверь изъ спальни Адели. Красавица шмыгнула къ столу, бѣгло осмотрѣла китайскія ткани и, заслоненная со стороны сада откинутою дверною драпировкою, принялась наблюдать за гуляющими.
   -- Но если-бы я только зналъ, что между мною и ею сталъ кто-нибудь другой... доносилось изъ сада, и слышно было, какъ злость и бѣшенство задерживали дыханіе говорящаго, стискивая горло, пропуская только отрывистыя, короткія фразы.
   -- Mais câlinez vous, mon ami! Успокойтесь! Даже и тѣни нѣтъ ничего подобнаго! плавно пѣла Фридерика Казиміровна.
   -- Ого! а вотъ я посмотрю! сдвинула брови Адель.
   Должно быть, вѣтеръ подулъ въ другую сторону или разговаривающіе стали осторожнѣй, потому что больше ничего не слыхала Адель, кромѣ того только, какъ поминутно на усыпанныя желтымъ пескомъ дорожки падали съ легкимъ стукомъ и расплюскивались подточенныя червями сливы и персики.
   -- Если у васъ есть карточка этой барыни... вдругъ допеслось съ той стороны, откуда Адель совершенно не ожидала.
   -- Достать можно, говорилъ Лопатинъ.
   -- Положите ее на видномъ мѣстѣ, въ кабинетѣ на столѣ или, лучше, такъ бросьте въ ящикъ, а ящикъ неплотно притворите,-- это будетъ натуральнѣе.
   -- Попробую.
   -- Это возбудитъ ревность, а тамъ...
   Разговаривающіе слишкомъ уже близко подошли къ терасѣ и даже обнаружили намѣреніе подняться по лѣстницѣ. Адель поспѣшила шмыгнуть къ себѣ въ комнату и опять притворила за собою дверь.
   

XIX.
Случайная встрѣча.

   Солнце спустилось къ самымъ горамъ, въ воздухѣ посвѣжѣло и на всѣхъ ташкентскихъ улицахъ стало люднѣе и оживленнѣе. Показались группы пѣшеходовъ, неидущихъ за какимъ-либо дѣломъ или съ опредѣленною цѣлью, а видимо прогуливающихся; показались всадники, шажкомъ гарцующіе на своихъ горячихъ аргамакахъ и карабанрахъ; замелькали бѣлые и цвѣтные шлейфы амазонокъ, окруженныхъ, обыкновенно, со всѣхъ сторонъ многочисленною свитою кителей и рубашекъ, темно-красныхъ шароваръ туземнаго покроя и синихъ форменныхъ рейтузъ въ обтяжку. Покатились коляски съ начальствомъ, производя по гладко-укатанному шоссе тотъ пріятный, цивилизованный стукъ, свойственный только благороднымъ ресорнымъ экипажамъ.
   Изъ воротъ лопатинскаго дома тоже выѣхала изящная каляска, пронеслась по главному шоссе и тотчасъ-же свернула въ первый попавшійся на пути переулокъ. Самъ Иванъ Иларіоновичъ, въ желтой шелковой рубахѣ и бархатной безрукавкѣ, ловко правилъ парою сытыхъ, кругленькихъ, какъ дыньки, гнѣдыхъ лошадокъ. Онъ былъ такъ занятъ своимъ дѣломъ, что даже и не замѣтилъ громко и не безъ энергіи заявленнаго протеста по поводу неожиданнаго сворота съ главнаго шоссе -- ташкентскаго Невскаго проспекта.
   -- Иванъ Иларіоновичъ, да куда-же вы? Слышите! я не хочу! кричала Адель и даже зонтикомъ толкала въ широкую сниму кучера-аматера.
   -- Ахъ, Ада, ты такъ кричишь, что обращаешь на себя общее вниманіе! замѣтила ей маменька.
   -- Шали-пошаливай! эй! я тебя!.. отнесся Иванъ Иларіоповичъ къ правому гнѣдому и прищелкнулъ его по спинѣ возжей.
   -- Онѣ, онѣ! пронеслось по шоссе отъ одной группы гуляющихъ къ другой.
   -- Ботъ такъ-то лучше, а то тамъ пылища такая! придержалъ Лопатинъ лошадей передъ спускомъ въ Бо-су и съ громомъ въѣхалъ на новый деревянный мостъ на чимкентской дорогѣ...
   -- Тамъ такъ весело: гуляютъ, катаются! надулась Адель.
   -- Какой чудный, полный аромата и нѣги воздухъ! раскинулась въ своемъ углу Фридерика Казиміровна.-- Смотри сюда: вонъ старичекъ на осликѣ!
   -- Смотрите, смотрите! Ахъ, какъ это красиво! вскрикнула Адель, оглядываясь назадъ черезъ откинутый верхъ коляски.
   Оглянулся Лопатинъ, оглянулась Фридерика Казиміровна,-- то-есть попыталась оглянуться, но ея попытка не удалась: толчки и подскакиванья коляски, понесшейся во всю прыть, положительно мѣшали ей приподняться.
   -- Ахъ, да что-же тамъ, Ада? произнесла она съ досадой.
   -- Должно быть, бандиты, хохотала Ада,-- иначе чего-бы Ивану Илиріоновичу гнать такъ лошадей... Да тише вы!
   -- То-есть, это чортъ знаетъ что такое! ворчалъ Лопатинъ, и сталъ сдерживать свою пару; онъ опомнился и сообразилъ, что удирать и безполезно, и комично.
   Человѣкъ десять всадниковъ, замѣтивъ еще съ шоссе экипажъ Лопатина и цвѣтные зонтики его дамъ, свернули съ шоссе и понеслись наперерѣзъ коляскѣ. Любопытныхъ было-бы не такъ много, если-бы всадниковъ не подстрекнулъ примѣръ красивой наѣздницы въ красной амазонкѣ, лихо перескочившей шоссейную канаву и понесшейся въ карьеръ прямо черезъ церковную площадь, черезъ труды строительнаго мусора, раздвигая на скаку, грудью своего коня, кусты и молодые, новопосаженные тополи аллеекъ будущаго городского сада. Всѣ эти всадники красиво скакали, спускаясь по боковымъ тропинкамъ къ Бо-су, и обнаруживали видимое намѣреніе догнать экипажъ.
   -- La bourse ou la vie! звонко хохотала Марфа Васильевна, и этотъ веселый крикъ ясно доносился до ушей пассажировъ лопатинской коляски.
   -- Архитекторша! шептала на ухо Адели Фридерика Казиміровна; она-таки обернулась и удовлетворила свое любопытство.
   -- Иванъ Иларіоновичъ, придержите лошадей! холодно произнесла Адель.-- Слышите-же, или я васъ совсѣмъ попрошу остановиться и выйду!
   Коляска поѣхала шагомъ. Фридерика Казиміровна, богъ-вѣсть отчего, начала волноваться и ерзать по пружиннымъ подушкамъ коляски. Широкій затылокъ Лопатина побагровѣлъ. Его почему-то особенно заняла одна изъ этихъ бляшекъ на сбруѣ; все вниманіе его обращено было именно на эту бляху; ему такъ хотѣлось дотронуться до нея кончикомъ своего бича, а бичь не слушался, прыгалъ и дрожалъ въ его рукѣ, выдѣлывая самые непредвидѣнные скачки и взмахи.
   Адель откинулась назадъ въ самый уголъ; отъ этого движенія вуаль упала на ея лицо. Она отбросила ее опять на свое мѣсто; она почти сорвала съ шляпки этотъ голубой клочекъ легкаго газа.
   "Еще подумаютъ, что я прячусь", подумала она, прислушиваясь къ быстро-приближающемуся топоту конскихъ ногъ, къ этимъ веселымъ голосамъ, между которыми особенно отчетливо звенѣлъ бархатный контръ-альто "архитекторши".
   Съ правой стороны коляски показалась вороная конская голова, грызущая пѣнистые удила уздечки, мелькнулъ красный лампасъ и нога со шпорою, за нею другая голова, рыжая, злобно прижавшая назадъ уши... Мелкою пылью пахнуло въ коляску и запахло конскимъ потомъ.
   -- Bonsoir, monsieur! кивнула головкою Марфа Васильевна, блеснувъ въ глаза своею красною амазонкою.
   Косые лучи заходящаго солнца озарили ее съ ногъ до головы; словно въ огнѣ горѣла красивая наѣздница и горячила своего бѣлаго коня, незнавшаго положительно, на какую ногу ему студить, чтобы только угодить своей госпожѣ, чтобы только избавиться отъ щекотливаго прикосновенія ея хлыстика, скользящаго по его нотной, лебединой шеѣ.
   Лопатинъ неловко переложилъ возжи въ одну руку и приподнялъ свою шапочку съ павлинымъ перомъ.
   -- А какимъ вы молодцомъ въ этомъ костюмѣ! продолжала Марфа Васильевна, мелькомъ окидывая взглядомъ Адель и ея маменьку.-- Помолодѣли... Прелесть! Вы меня извините, обратилась она къ сидящимъ въ коляскѣ,-- что я отвлекаю вниманіе вашего кучера отъ его настоящаго дѣла; дорога, впрочемъ, гладка, какъ скатерть, и опасности никакой не предвидится...
   Адель сдвинула брови настолько, что уже больше было невозможно. Фридерика Казиміровна готова была обѣими пятернями вцѣпиться въ это эфектно освѣщенное лицо архитекторши, если-бъ оно было только поближе. Лопатинъ обнаруживалъ ясное намѣреніе опять пуститься вскачь.
   Всадники то-и-дѣло опережали коляску, сдерживали лошадей, снова пропускали экипажъ мимо и слова обгоняли его, перешептываясь и безъ всякой застѣнчивости разсматривая незнакомыхъ дамъ, о которыхъ такъ много слышали.
   Богъ-вѣсть до какихъ поръ тянулось-бы это неловкое положеніе, если-бы случай не выручилъ катающихся.
   -- Это что такое? вдругъ расхохоталась Марфа Васильевна.
   -- Это-съ тотъ испанецъ! Фыркнулъ подлетѣвшій съ боку Набрюшниковъ.-- Онъ самый-съ: я уже давно его видѣлъ, какъ онъ бѣгомъ, наперерѣзъ, черезъ стѣнки дулъ-съ.
   Изъ-за угла обвалившагося каменнаго забора, между двухъ широкихъ фиговыхъ листьевъ, показалась голова Ледоколова, спряталась на минуту и снова показалась, только ближе, у самой дороги.
   Такое большое общество, окружающее коляску, видимо озадачило Ледоколова; онъ колебался мгновеніе: подойти или нѣтъ, и тотчасъ-же обнаружилъ свое рѣшеніе, перескочивъ канавку и направляясь наперерѣзъ, прямо къ дверцамъ экипажа.
   -- Стойте! произнесла Адель.
   -- Ада, это скандалъ! задыхалась Фридерика Казиміровна.
   -- Хорошаго успѣха! улыбнулась Марфа Васильевна, еще разъ кивнула головкою Лопатину, отсалютовала хлыстикомъ дамамъ и, обращаясь къ своимъ спутникамъ, крикнула: Гайда, ребята!
   Вся кавалькада понеслась впередъ, поднимая клубами пыль, оглашая вечерній воздухъ топотомъ конскихъ ногъ, мелькающихъ въ пыли металическими полумѣсяцами подковъ. Коляска остановилась.

-----

   -- Прогуливаетесь?.. началъ-было Иванъ Иларіоновичъ и поперхнулся.
   -- Прогуливаюсь! улыбнулся Ледоколовъ и на его вспотѣломъ, раскраснѣвшемся лицѣ ясно промелькнуло слѣдующее выраженіе: "на-ко вотъ, съѣшь! что взялъ?"
   -- Какая случайность! запѣла Фридерика Казиміровна.
   -- Давненько не видались, снова началъ Лопатинъ,-- что не заходите?
   "Ахъ ты свинья!" подумалъ Ледоколовъ.-- Да васъ все дома не было, произнесъ онъ громко.
   -- И насъ тоже, язвительно замѣтила Адель, въ упоръ глядя на Лопатина.
   -- Э-хм!.. смѣшался тотъ и сталъ поправлять шлею возжего.
   -- Я васъ такъ давно не видалъ, я такъ радъ этой случайной встрѣчѣ, дрожащимъ отъ волненія голосомъ говорилъ Ледоколовъ и хотѣлъ-было поставить ногу на ступеньку; но онъ чуть-чуть не упалъ подъ колесо, потому что коляска тронулась совершенію для него неожиданно.
   -- Да придержите-же лошадей! крикнула Адель.-- Вы теперь куда-же? обратилась она къ Ледоколову,-- назадъ въ городъ или, можетъ быть...
   -- Я не имѣю опредѣленной цѣли... я...
   -- И прекрасно! садитесь съ нами и ѣдемъ домой. Этотъ вечеръ вы проведете съ нами... что ты, мама?
   -- Нѣтъ, это я ничего повернулась и толкнула нечаянно.
   -- Можетъ быть, господину Ледоколову это не совсѣмъ удобно... началъ-было Лопатинъ.-- Вотъ Бурченко говорилъ мнѣ, что такъ много дѣла, у нихъ, особенно теперь, передъ самымъ отѣздомъ...
   -- Нѣтъ, я пока свободенъ, поспѣшилъ успокоить его Ледоколовъ; только онъ съ недоумѣніемъ посмотрѣлъ на экипажъ, на то именно мѣсто, гдѣ могла-бы находиться подставная скамеечка.
   -- Коляска такая просторная, мама, двигайся! Вы сядете между нами...
   -- Да вотъ сюда, со мною! выбралъ изъ двухъ золъ меньшее Иванъ Иларіоновичъ и поспѣшилъ подвинуться вправо, поближе къ фонарю.
   -- Я васъ, можетъ быть, стѣсню, не замѣтилъ Ледоколовъ лопатинскаго маневра и полѣзъ въ коляску.
   -- Ну, вотъ я васъ, наконецъ, вижу; какъ-же вы поживаете здѣсь, разсказывайте! потѣснилась Адель и подобрала шлейфъ своего платья.
   Высокіе сапоги Ледоколова были въ грязи и грозили оставить замѣтный слѣдъ на этомъ шлейфѣ. Фридерика Казиміровна тоже позаботилась о сбереженіи своего костюма и окидывала неожиданнаго сосѣда несовсѣмъ ласковымъ взглядомъ.
   -- Домой! распорядилась Адель.
   Коляска повернула и полною рысью понеслась къ городу.
   Всю дорогу одна только Адель поддерживала разговоръ. Она непрерывно болтала то съ Лопатинымъ, то съ своимъ сосѣдомъ, то съ маменькою, переложившей, наконецъ, относительно Ледоколова гнѣвъ на милость. Она была еще очень молодая женщина; профиль Ледоколова показался ей очень интересенъ, и опять это черезчуръ ужь близкое сосѣдство (коляска вовсе не оказалась такою просторною, какъ предполагала Адель).
   "Да онъ очень не дуренъ; въ немъ есть что-то такое, чего я не замѣчала прежде, думала Фридерика Казиміровна..-- А что, если?.. "
   Въ ея головѣ началъ созрѣвать двойной планъ. Она начала, должно быть, тоже испытывать къ себѣ вліяніе климата.
   Въ отвѣтъ на веселую болтовню Адели Иванъ Иларіоновичъ отдѣлывался односложными звуками; Ледоколовъ все извинялся, не стѣсняетъ-ли, молъ, онъ, и уже совсѣмъ, развѣ только святымъ духомъ, держался въ сидячемъ положеніи; Фридерика Казиміровна томно и протяжно вздыхала.
   Въ пыльной мглѣ вечернихъ сумерекъ, сгустившихся надъ городомъ, замелькали огоньки; окошечки крохотныхъ домиковъ городскихъ предмѣстьевъ привѣтливо свѣтились сквозь темную зелень деревьевъ. Караванъ, звеня деревянными бубенчиками, медленно ползъ съ горы, пересѣкая дорогу. Сзади гудѣлъ, догоняя, почтовый колокольчикъ; трескотня барабановъ слышалась въ той сторонѣ, гдѣ темными, правильными массами виднѣлись крѣпостныя стѣны.
   "Судьба! угрюмо думалъ Лопатинъ, осаживая лошадей у подъѣзда.-- Самъ, въ своемъ собственномъ экипажѣ, такъ-сказать, собственноручно приволокъ. Авось либо?" шевельнулась въ немъ надежда, что Ледоколовъ откажется отъ приглашенія и не войдетъ въ домъ.
   А тотъ такъ внимательно, такъ бережно высаживалъ дамъ изъ коляски; въ эту минуту онъ особенно тщательно возился съ Фридерикою Казиміровною: та никакъ не могла поставить ногу на подножку, боялась оступиться, и, наконецъ, навалившись всѣмъ своимъ дебѣлымъ существомъ на Ледоколова, довѣрилась безусловно его силѣ и ловкости.
   -- Чай съ нами кушать! произнесъ Лопатинъ такимъ тономъ, который гораздо болѣе шелъ-бы къ фразѣ: "а проваливай, братъ, къ чорту!"
   -- Съ удовольствіемъ! раскланялся Ледоколовъ и самоварчикомъ, съ обѣими дамами подъ руку, поднялся на ступеньки крыльца.
   

XX.
Во тьмѣ ночной.

   И опять, какъ и въ тотъ разъ, тысячи ночныхъ бабочекъ и всякой мелкой крылатой твари налетѣли изъ темноты на привѣтливый свѣтъ лампъ, прикрытыхъ узорными абажурами, опять красиво сверкала своими гранеными боками серебряная масса самовара, отражая въ себѣ лица собесѣдниковъ.
   -- Съ ромкомъ балуются, дѣлалъ свои замѣчанія Набрюшниковъ, сидя верхомъ на гребнѣ садовой стѣны и наблюдая за всѣмъ, что дѣлается на ярко-освѣщенной терасѣ.
   -- Ветчина привозная... А это что въ жестянкахъ -- ты не знаешь? тихонько спрашивалъ товарищъ его, хорунжій Подпругинъ, взбираясь туда-же.
   Оба они могли совершенно спокойно исполнять возложенное на нихъ Марфою Васильевной порученіе. Кромѣ покровительства ночного мрака, они были скрыты развѣсистыми вѣтвями тутоваго дерева. Со стороны дороги можно было замѣтить, и то съ трудомъ, развѣ только однихъ ихъ лошадей, стоящихъ у самой стѣны на длинныхъ волосяныхъ чумбурахъ.
   -- Рыба, должно быть, удовлетворилъ Набрюшниковъ любознательность своего товарища.
   -- Тише ворочайся: чуть не сшибъ; тс!..
   Наблюдатели затихли на своемъ посту и сосредоточились въ слухѣ.
   Несмотря на всю прелесть обстановки, разговоръ за чайнымъ столомъ какъ-то не клеился. Лопатинъ пытался-было разыгрывать, относительно своего непредвиденнаго гостя, роль любезнаго и внимательнаго хозяина, но это ему положительно не удавалось. Адель, напротивъ того, внявъ, наконецъ, совѣтамъ и убѣжденіямъ своей маменьки, старалась выказать, относительно этого-же гостя, какъ можно болѣе спокойствія и равнодушія, но это ей тоже не удавалось. Фридерика Казиміровна -- та уже совсѣмъ дала волю своему впечатлительному, нѣжному сердцу и томно, почти сквозь слезы, смотрѣла на интересный профиль, продолжительно вздыхала и подъ вліяніемъ охватившаго все ея существо, экспромптомъ налетѣвшаго чувства млѣла, млѣла и, чуть-чуть прихлебывая, пила всего только шестую чашку душистаго чаю съ тутовымъ вареньемъ. Ледоколовъ тоже былъ какъ-то, что-называется, не въ ударѣ: его такъ стѣсняло присутствіе Лопатина, онъ такъ много хотѣлъ высказать Адели, поразговориться съ нею; онъ зналъ, что подобные случаи рѣдко повторяются, можетъ быть, даже не повторятся никогда, и вотъ этотъ случай пропадаетъ даромъ. "Не пускаться-же, чортъ возьми, въ откровенности, когда тутъ торчитъ этотъ барбосъ!" вспомнилъ онъ обмолвку Бурченко.
   -- Икры совѣтую, прислали изъ Уральска, пододвинулъ ему жестянку Иванъ Иларіоновичъ.
   -- Благодарю. Вы, Адель Александровна,-- извините мнѣ мое откровенное замѣчаніе,-- перемѣнились, и даже очень, за это время.
   -- Паюсной ящикъ и зернистой два боченка. Представьте себѣ, зернистая икра въ этомъ году... отвлекалъ Ледоколова совсѣмъ въ другую сторону Иванъ Иларіоновичъ.
   -- Боже, какъ ночь прекрасна! вздыхала Фридерика Казиміровна.-- Вы, monsieur Ледоколовъ, какъ любитель и знатокъ природы...
   -- Осторожнѣй! удержала руку Ледоколова Адель.-- Какой вы разсѣянный: вы чуть не проглотили попавшую въ вашъ стаканъ ночную бабочку. Бѣдная, она опалила крылья и...
   -- Опалила крылья, это скверно! зафилософствовалъ Ледоколовъ.-- Но я не знаю, что лучше: потерять-ли крылья совсѣмъ или имѣть ихъ связанными и не пытаться развязать.
   Онъ значительно взглянулъ на Адель; та улыбнулась. Иванъ Иларіоновичъ нахмурился. Фридерика Казиміровна поспѣшила на выручку.
   -- Вы -- поэтъ и рыцарь, вы сейчасъ-же броситесь на помощь къ связанной бабочкѣ и освободите ее, избавивъ ее отъ труда самой распутывать свои цѣпи.
   -- Ничего не слышу, шепталъ Набрюшниковъ Подпругину.
   -- Слѣзть-бы тихонько, да по за-кустамъ, по за-кустамъ, совѣтовалъ тотъ.
   -- Влопаешься, пожалуй. А ну!
   -- Да, наконецъ, вы легко можете впасть въ весьма комичную ошибку, разлетѣвшись освобождать то, что вовсе не теряло свободы, произнесла Адель.
   "Важно! не утерпѣлъ и одобрительно крякнулъ Иванъ Иларіоновичъ и тотчасъ-же сообразилъ: -- ловко срѣзала молодца! Тамъ у меня есть булавочка съ камешкомъ, тысчевки двѣ съ половиною штука... Приподнесу, завтра-же, безотлагательно, преподнесу".
   И онъ съ чувствомъ самаго глубокаго благоговѣнія взглянулъ на свою Аду, прихлебывающую чай изъ плоской китайской чашечки.
   -- Ахъ да, я началъ-было... я хотѣлъ сказать вамъ, что вы перемѣнились... замялся Ледоколовъ и почувствовалъ, какъ несносная краска ударила ему въ лицо.-- Вы похудѣли... въ вашихъ глазахъ... скажите, вы не скучали?
   "Никакого такта! Нѣтъ, этотъ не годится, думала въ эту минуту Адель -- надо маскировать, а онъ... "
   Ей ужасно досадно стало, зачѣмъ это онъ не годится. Ей такъ хотѣлось, чтобы именно онъ, Ледоколовъ, годился.
   "Попрошу маму, она его настроитъ, какъ слѣдуетъ, или сама какъ-нибудь попытаюсь при случаѣ", думала она и, перемѣнивъ тему разговора, попыталась прежде всего замять неумѣстные намеки Ледоколова.
   -- Что ваши караваны, о которыхъ вы такъ безпокоились вчера? обратилась она къ Ивану Иларіоновичу.-- Я все слышала изъ своей комнаты. Вы, кажется, опасались чего-то? Съ кѣмъ это вы говорили? голосъ незнакомый.
   -- Пріѣзжій одинъ изъ фортовъ, встрепенулся Лопатинъ.-- Да пустяки: "слухи, говоритъ, ходятъ нехорошіе". Вѣрно, вздоръ. Оно, точно, немного странно: запоздали очень... Вотъ и Катушкинъ не ѣдетъ, а давно-бы слѣдовало, судя по послѣднему письму.
   -- Слухи и здѣсь ходятъ между туземцами, впрочемъ... вставилъ Ледоколовъ.
   -- Вздоръ-съ, лаконически произнесъ Лопатинъ.
   -- Говорятъ! пожалъ плечами Ледоколовъ.
   -- Мало-ли что говорятъ-съ! скривилъ ротъ Иванъ Иларіоновичъ.
   -- Ай! шарахнулась въ сторону, гдѣ сидѣлъ гость, Фридерика Казиміровна и такъ плотно прижалась къ Ледоколову, что тотъ долженъ былъ поддержать руками испуганную даму, иначе мадамъ Брозе рисковала упасть со стула.
   -- Что вы, маменька?
   -- Что та кое-съ?
   -- Тамъ, за кустами, кто-то ходитъ, вотъ тамъ... Ай!
   -- Что за дьяволъ! поднялся Лопатинъ и приподнялъ лампу надъ головою.-- Кто тамъ? Никого нѣтъ. Да гдѣ вы слышали или видѣли, что-ли, кого?
   -- Тамъ, тамъ!
   Большая сѣрая кошка шмыгнула изъ-за куста, блеснула зелеными глазами, вильнула пушистымъ хвостомъ и исчезла.
   -- Ха, ха, ха! засмѣялась Адель.-- Вотъ кто надѣлалъ всю тревогу!
   -- Ползи опять къ стѣнѣ: чуть-было не влопался! шепталъ Набрюшниковъ.-- А все ты шумишь шашкою, не могъ снять раньше! Тихонько...
   -- Рожу накололъ на что-то, шепталъ Подпругинъ.-- Ничего, ладно, кошка выручила, ползи впередъ.
   -- Сюда-съ, пожалуйте! послышался голосъ парня въ поддевкѣ.
   -- Въ саду?
   -- Такъ точно-съ, пожалуйте-съ!
   -- А, Бурченко! удивился Ледоколовъ и покраснѣлъ: его почему-то очень смутило это неожиданное появленіе.
   -- Милости просимъ, милости просимъ! весело поднялся на встрѣчу новому гостю Иванъ Иларіоновичъ.-- А мы здѣсь всѣ по-семейному; чай будете кушать?
   -- Да дѣло такое вышло, я и зашелъ; спрашивалъ, не спитъ-ли еще? нѣтъ, говорятъ, гости есть; я и зашелъ! говорилъ Бурченко, спускаясь со ступенекъ терасы и раскланиваясь съ дамами.
   -- И прекрасно сдѣлали, садитесь.
   -- Да что садиться-то: намъ надо о дѣлѣ потолковать... Ну, Иванъ Иларіоновичъ, раскошеливайтесь: скоро намъ уѣзжать надо, пора!
   -- Не ранѣе, какъ черезъ недѣлю, я думаю, замѣтилъ Ледоколовъ.
   -- Чего-съ? что вамъ тутъ цѣлую недѣлю дѣлать?-- раньше можно; а что, не хочется уѣзжать отсюда, а? пригрѣлись, батюшка! засмѣялся малороссъ, глядя на своего товарища, все еще непришедшаго въ себя отъ смущенія.
   -- Ну, а какъ раньше? полюбопытствовалъ Иванъ Иларіоновичъ.
   -- Да хоть завтра-же. Утромъ нельзя, а къ вечеру, на ночь, весьма удобно; я такъ и предполагаю.
   -- Вы вмѣстѣ и поѣдете? спросилъ Лопатинъ, кивнувъ глазами на Ледоколова.
   -- А то какъ-же!
   -- И прекрасно, и прекрасно! Ну-съ, такъ вамъ денегъ? идемте сейчасъ ко мнѣ, уладимъ все. Дѣло прежде всего, дѣло прежде всего! почувствовалъ Иванъ Иларіоновичъ приливъ какой-то необыкновенной радости.-- А тамъ опять сюда, если не поздно будетъ, и выпьемъ "посошокъ"; а то нѣтъ, завтра! завтра лучше; мы сочинимъ вамъ проводы съ хлѣбомъ-солью и всякими пожеланіями. Идемъ!
   Онъ подставилъ руку Бурченко и сдѣлалъ пригласительный жестъ Ледоколову, который очутился въ самомъ неловкомъ положеніи: ему такъ хотѣлось остаться, благо убирается этотъ барбосъ, а тутъ и его тянутъ; отказаться -- неловко.
   -- Вернитесь сюда, если успѣете, если не засидитесь тамъ, тихо произнесла Адель, улучивъ мгновеніе, когда Лопатинъ пропускалъ впередъ Бурченко, обязательно придерживая дверь.
   -- Какъ досадно, что вы лишаете насъ общества г. Ледоколова! запѣла Фридерика Казиміровна.
   -- Да онъ какъ хочетъ, я и одинъ тамъ все улажу, говорилъ Бурченко.-- Оставайтесь, если хотите, обратился онъ къ своему товарищу.
   -- Нѣтъ, нѣтъ! не выдержалъ Лопатинъ.-- Дѣло общее -- всѣ ужь втроемъ, сообща. Идемте-ка ко мнѣ; что вамъ тутъ съ бабами сидѣть.
   -- До свиданья! протянула Адель Ледоколову свою ручку.
   -- До свиданья! томно произнесла Фридерика Казиміровна и поймала его за другую руку.-- Мы васъ, впрочемъ, проводимъ до самаго помѣщенія Ивана Иларіоновича.
   -- Э-хм! закашлялся Лопатинъ.
   -- Какъ жаль, ахъ, какъ жаль, что вы насъ такъ скоро оставляете! нѣжно шептала Фридерика Казиміровна, все еще не выпуская руки Ледоколова.
   "Что за странность! думалъ тотъ въ эту минуту,-- какая перемѣна съ барыней? То прежде смотрѣла на меня волкомъ... то вдругъ..."
   -- Во всякомъ случаѣ, приходите завтра, передъ отъѣздомъ; я позабочусь, чтобы вамъ не отказали, успѣла-таки еще разъ шепнуть Ледоколову Адель у самыхъ дверей собственныхъ лопатинскихъ апартаментовъ.
   -- Порѣшимъ, всѣ сообща порѣшимъ! весело доносился изъ-за дверей голосъ Ивана Иларіоновича,-- а денегъ -- сейчасъ! За деньгами дѣла не станетъ. Деньги что! было-бы дѣло, а деньги найдутся...
   -- Хорошо, коли всѣ-бы богатые люди такъ думали: много-бы хорошихъ дѣлъ можно было-бы надѣлать, говорилъ Бурченко.
   -- Можетъ, еще и утромъ завтра соберетесь! опять слышался голосъ Лопатина.
   -- Экъ я ему сижу поперегъ горла! ворчалъ Ледоколовъ, идя за ними.
   Всѣ трое заперлись въ большомъ хозяйскомъ кабинетѣ и усѣлись на покойныхъ складныхъ креслахъ.
   Адель съ своею маменькою остались одвѣ на своей половинѣ. Парень въ поддевкѣ и мальчикъ сартенокъ явились убирать со стела.

-----

   Дамы посидѣли еще съ полчаса, подождали, не вернутся-ли гости, покончивъ свои дѣла. Ожиданія ихъ не сбылись. На попытку Ледоколова, выраженную фразою: "а что, не зайти-ли намъ простится, можетъ быть, еще не спятъ?" Лопатинъ поспѣшилъ завѣрить, что уже "навѣрное спятъ или, во всякомъ случаѣ, раздѣваются ".
   -- Ну, чего ужь тутъ! идемте-ка лучше домой! поддержалъ Лопатина Бурченко.-- Завтра развѣ передъ отъѣздомъ зайдемъ. Покойной ночи!
   И пріятели отправились къ себѣ домой, а Иванъ Иларіоновичъ въ свой кабинетъ, гдѣ уже дожидался его парень въ поддевкѣ съ серебрянымъ умывальникомъ и чистымъ полотенцемъ въ рукахъ. Иванъ Иларіоновичъ, съ тѣхъ поръ, какъ докторъ сказалъ ему, что. это поддерживаетъ свѣжесть кожи и вообще моложавость, имѣлъ привычку всегда умываться на сонъ грядущій.
   Адель тоже затворилась въ своей комнатѣ и начала раздѣваться.
   -- Адочка! подошла къ ней Фридерика Казиміровна и положила руку на плечо.-- Дитя мое, милое, дорогое дитя!
   Адель сидѣла въ креслахъ, передъ зеркаломъ своего туалета, и видѣла въ немъ только отраженіе своей маменьки. Она видѣла тамъ полное, довольно красивое лицо, значительно подрисованное, особенно около глазъ и бровей, съ эфектно загнутыми, черными какъ пьявки, на вискахъ колечками, съ наклеенной мушкою, ловко оттѣняющей ямочки на щекахъ. Все это было ей давно знакомо, давно изучено до послѣдней мелочи. Но теперь что-то странное, особенное замѣтила она въ этомъ лицѣ -- что-то такое, что заставило ее быстро обернуться и пристально посмотрѣть прямо въ заплаканные глаза своей маменьки.
   -- Мама, что ты, что съ тобою?! приподнялась Адель; -- ты плачешь?
   -- Ада, ты очень его любишь? проговорила, почти простонала, Фридерика Казиміровна.
   -- Кого это? удивилась Адель.
   -- Его... Ледоколова?
   -- Послушай, мама! ужь ты не сама-ли изволила? засмѣялась Адель.-- Все это такъ подозрительно...
   -- Ахъ, Ада, люби его... А я съ своей стороны...
   -- Знаешь, что, мама, я тебѣ посовѣтую: ложись спать и передъ сномъ выпей два стакана холодной воды.
   -- Ада, я и сама чувствую, что дѣлаю глупость... Тѣмъ болѣе, что въ мои лѣта -- почти вѣдь подъ сорокъ...
   -- Сорокъ восемь! поправила Адель.
   -- Но вѣдь ты знаешь мой впечатлительный, нѣжный, легко увлекающійся темпераментъ...
   Адель сняла съ своего плеча руку Фридерики Казиміровны (она была такая горячая, влажная, а ей и безъ того было жарко) и засмѣялась ровнымъ, беззвучнымъ смѣхомъ.
   -- Что-же, ты мнѣ соперницею быть хочешь... да? ха, ха, ха! Ну, хочешь, я тебѣ уступлю его добровольно, хочешь?.. Слушай, ты это въ одинъ вечеръ сегодняшній или еще прежде?..
   -- Нѣтъ, Ада, ты меня не понимаешь. Я вижу, ты еще не знаешь совсѣмъ своей матери. Любите другъ друга,-- любите, будьте счастливы, а я, съ своей стороны, буду счастлива уже тѣмъ, что буду любоваться на васъ, жить вашею жизнью. На счетъ Ивана Иларіоновича это можно очень удобно устроить. Онъ даже не будетъ и подозрѣвать... Я это беру на себя.
   -- Мама, я спать хочу, отодвинула кресло Адель.-- Ступай къ себѣ! Ну, ступай-же!..
   Она почти вскрикнула послѣднее; "ступай-же!" Въ эту минуту все: и Лопатинъ, и Ледоколовъ, и Фридерика Казиміровна, и даже она сама,-- все показалось ей такъ гадко! Ея красивыя брови опять сдвинулись вмѣстѣ, образовавъ грозную складочку надъ переносьемъ.
   -- Ну, Господь съ тобою! нѣжно приложилась губами къ плечу дочери Фридерика Казиміровна и плавно вышла изъ ея комнаты.
   -- Нѣтъ сна, нѣтъ сна! декламировала она, остановившись на террасѣ и вдыхая полною грудью ароматный ночной воздухъ.-- Ночь такъ прекрасна!
   Она опустилась на ступеньки и принялась мечтать. Ярко-зеленый четвероугольникъ завѣшаннаго шторою окна спальни Адели мгновенно погасъ.
   -- Нѣтъ сна! шептали губы мадамъ Брозе.
   -- Становись козломъ, я тебѣ на плечи, а потомъ подсоблю тебѣ уже сверху, шушукались голоса у садовой стѣны.
   Что это? какая-то фигура мелькнула неподалеку между кустами или это стволъ дерева? нѣтъ, это человѣкъ... воры! нѣтъ, нѣтъ, это Ледоколовъ, не можетъ быть и сомнѣнія! Одпяко, какая смѣлость, какая очаровательная отвага! Быстро скользнула съ терасы Фридерика Казиміровна и ринулась въ чащу темнаго сада.
   -- Это вы? прошептала она, задыхаясь и протягивая руки.
   Темная фигура шарахнулась-было назадъ, но потомъ, должно быть, перемѣнила намѣреніе. Фридерика Казиміровна внезапно почувствовала себя въ самыхъ пламенныхъ объятіяхъ...
   "Онъ принимаетъ меня за Адель, промелькнуло у ней въ головѣ.-- Боже, это не онъ, нѣтъ!.."
   Она приготовилась-было кричать, но, по нѣкоторымъ соображеніямъ, рѣшилась лучше выдержать геройское молчаніе.
   Спустя нѣсколько минутъ, она поднималась уже по ступенькамъ терасы.
   -- Я не виновата... я нисколько не виновата, утѣшала она сама себя,-- я была только жертвою случайности -- не болѣе, какъ простой случайности...
   Она тотчасъ-же сравнила свое положеніе съ положеніемъ многихъ героинь прочитанныхъ ею романовъ.
   -- Однако, ихъ было, кажется, двое! вспомнила она, уже совсѣмъ засыпая.
   -- А объ этомъ Марфѣ Васильевнѣ докладывать? наивно спрашивалъ Подпругинъ, садясь на лошадь.
   -- Я-тѣ доложу! припугнулъ его Набрюшниковъ, тоже влѣзая на сѣдло.
   И оба всадника галопомъ понеслись по шоссе, взбудораживъ всѣхъ собакъ, до этой минуты мирно спавшихъ у заборовъ и подъ воротами.
   Разнообразнѣйшій лай и тявканье преслѣдовали галопирующихъ наѣздниковъ.
   

XXI.
Въ горахъ.

   Прошло двѣ недѣли съ тѣхъ поръ, какъ Бурченко съ Ледоколовымъ оставили Ташкентъ и уѣхали въ горы.
   Дней десять тянулись они по еле проложеннымъ горнымъ тропинкамъ. Ихъ маленькій карапапъ состоялъ всего только изъ трехъ всадниковъ; они захватили съ собою въ видѣ проводника, да кстати и слуги, одного изъ шатающихся бездомныхъ байгушей, Насыра Кора, киргиза, служившаго когда-то джигитомъ еще при черняевскихъ отрядахъ. За всадниками, прыгая и скрипя на всѣ лады, тащилась двуколесная коканская арба въ одну лошадь, которая, впрочемъ, нанята была только до извѣстнаго пункта, откуда уже совсѣмъ было немыслимо пробраться на колесахъ и гдѣ Бурченко разсчитывалъ напять вьючнаго верблюда для доставки груза на мѣсто предполагаемыхъ работъ.
   Негостепріимная горная природа представляла нашимъ путешественникамъ на каждомъ шагу тяжелыя препятствія, казавшіяся съ перваго взгляда почти непреодолимыми. Настойчивость и энергія Бурченко брала верхъ надъ этими препятствіями, и, наконецъ, измучившись до-нельзя, путники достигли-таки благополучно замѣченнаго и опредѣленнаго малороссомъ пункта и расположились маленькимъ лагеремъ.
   Уже нѣсколько дней какъ стояли они на мѣстѣ. Временной бивуакъ началъ принимать нѣкоторый видъ осѣдлости.
   Для Бурченко время летѣло почти незамѣтно. Онъ по цѣлымъ днямъ пропадалъ, рыская по окрестнымъ горнымъ кишлакамъ, добывая необходимыя рабочія руки. Ледоколовъ оставался дома, если можно назвать домомъ маленькую коническую туземную палатку, растянутую паукомъ на кольяхъ, обнесенную небольшимъ ровикомъ, за которымъ разбиты были коновязи для лошадей; онъ занимался изслѣдованіемъ горныхъ породъ и опредѣленіемъ удобнѣйшихъ пунктовъ для начала работъ, для закладки будущихъ шахтъ, будущихъ неисчерпаемыхъ рудниковъ фирмы "Бурченко и компанія".
   -- Вотъ еще завтра на разсвѣтѣ надо кое-куда смахать: можетъ, удачнѣе дѣло будетъ, говорилъ Бурченко какъ-то вечеромъ, измученный и усталый, съ наслажденіемъ протягиваясь на коврѣ во всю длину своего роста.-- Вы, пожалуйста, не смущайтесь, если меня дня три дома не будетъ. Далеконько, да и дѣло, можетъ быть, подходящее.
   -- Опять за рабочими? съ нескрываемою досадою ворчалъ Ледоколовъ.
   -- А за ними самыми. Буевцы надули, подлецы, не пришли. Впрочемъ, еще завтра послѣдній срокъ, да мало ихъ будетъ; а тутъ надо рукъ столько!.. Эй, тамыръ, гляди у тебя изъ котла бѣжитъ... А вы все кончили?
   -- Все, по крайней мѣрѣ, все, что только можно было сдѣлать вдвоемъ съ Насыркою... Скука! поѣхалъ-бы съ вами, еслибы было на кого все это оставить, окинулъ взглядомъ Ледоколовъ все несложное хозяйство ихъ бивуака.
   -- Терпѣніе, терпѣніе! говорилъ, зѣвая во весь ротъ, Бурченко.-- Вы меня разбудите, когда ужинъ поспѣетъ.
   -- Разбужу, спите.
   -- Пѣшкомъ долго шелъ. Ло-ошадь засѣкла но-огу-съ... зѣвалъ малороссъ, засыпая.
   Крѣпкимъ сномъ заснулъ малороссъ, утомленный своею горною поѣздкою. Эхъ, скучно! Тихо такъ, только огонь вонъ потрескиваетъ легонько; Насырка скоблитъ тупымъ ножомъ какой-то лоскутъ кожи. Гулъ вѣтра въ горахъ, однообразный, томительный, то стихнетъ немного, то снова усиливается.
   Пробовалъ-было Ледоколовъ приняться за свои чертежи и разсчеты, но бросилъ ихъ. Снова принялся, помѣтилъ кое-что, ни съ того ни съ сего вывелъ на поляхъ: "Ада, Адочка" и машинально провѣрилъ длинный рядъ цифръ, изображенный по сосѣдству съ какою-то геометрическою фигурою. Наконецъ, снова все бросилъ, сложилъ этотъ ворохъ исписанной и исчерченной бумаги, сунулъ его въ кожаный портфель самыхъ внушительныхъ размѣровъ и безсознательно уставился на эти синѣющіе горные кряжи, безконечно высокіе, ушедшіе куда-то въ пространство, за эти сизыя тучи, ползущія по самымъ снѣжнымъ вершинамъ. Ручей сверкалъ и прыгалъ въ нѣсколькихъ шагахъ отъ лагеря; онъ вырывался оттуда, изъ той вонъ узкой щели, что видно между верхомъ палатки и согнутою, заплатанною спиною Насырки, сосредоточенно мѣшающаго въ котлѣ деревянною надколотою ложкою (кашикомъ). Собаки ихъ, куда-же это онѣ забѣжали? ихъ что-то не слышно. А, тявкнула одна никакъ; вонъ за камнями бѣлый пушистый хвостъ мелькаетъ, это Полкашка!
   И вотъ все это начало сливаться вмѣстѣ, во что-то неопредѣленное, туманное, вновь стало складываться, но уже совершенно въ иной формѣ. Иной образъ вставалъ передъ его глазами: чудный, дорогой образъ красавицы-женщины. И припоминалъ онъ всѣ мельчайшія подробности ихъ встрѣчи, всѣ столкновенія; каждое слово, каждый жестъ возобновлялись въ его памяти съ самою поразительною отчетливостью. Все, все, отъ сцены въ коридорѣ гостинницы въ Самарѣ до послѣдней сцены проводовъ, на поворотѣ чимкентской дороги.
   "Это любовь! припоминалъ онъ; -- не можетъ быть и тѣни сомнѣній. Это высказывалось въ каждомъ ея словѣ, въ каждомъ пожатіи руки. Вотъ даже тогда, когда мы одни оставались на пароходѣ или... " И вдругъ въ его головѣ начало прокрадываться незванное, непрошенное сомнѣніе. Онъ тотчасъ-же припоминалъ и что-нибудь такое, что сразу подкашивало всѣ его надежды,-- хотя-бы даже послѣднее мгновеніе, когда онъ подошелъ къ ихъ коляскѣ.
   -- Когда вы нароете побольше золота, ну тогда... начала-было она и не договорила: Лопатинъ такъ не кстати подвернулся съ своимъ проклятымъ "посошкомъ".
   "За то маменька-то ужь что-то очень нѣжно на васъ поглядываетъ... " Тьфу! припомнилъ онъ утѣшеніе своего товарища.
   -- Золота, денегъ! ну, конечно! находили на него минутами припадки трезвости.-- А что-же я могу дать ей кромѣ этого? Она, по всему видно, особа не изъ очень чувствительныхъ, голодать съ милымъ дружкомъ не намѣрена. Пожить любитъ! Лопатинъ можетъ доставить ей все, что нужно. Развѣ вотъ физика его ей не по нутру. Ну, да обтерпится, найдетъ себѣ, пожалуй, утѣшителей, пополняющихъ то, чего не найдетъ она въ Лопатинѣ. Въ эдакіе-то утѣшители попасть развѣ?
   И холодомъ обдавало его отъ одной этой мысли. Онъ чувствовалъ, какъ ревность, мучительная, страшная ревность подступала къ самому его горлу, душила его, жгла, рисуя передъ его глазами самыя томительныя, невыносимыя картины. Онъ хватался за сердце отъ этой жгучей боли, онъ пытался отогнать отъ себя эти видѣнія и не могъ.
   -- Нѣтъ, или я, или онъ, но вмѣстѣ, дѣлить добровольно, я не могу!
   Вѣтромъ, холоднымъ, освѣжающимъ вѣтромъ подуло изъ глубины ущелья и освѣжило нѣсколько его пылающую голову.
   "Жениться развѣ, такъ-сказать, законнымъ? Она-бы, пожалуй, пошла на это, но нельзя -- женатъ. Вѣнчать отъ живой жены никто не станетъ, даже самъ Громовержцевъ не рѣшится. Самое лучшее -- бросить и перестать даже думать. Эхъ, хорошо-бы! Ну, положимъ, красива, очень красива, такъ, что даже духъ захватываетъ отъ одного только воображенія... чортъ знаетъ, что дѣлается! Глупо, глупо! вонъ и Бурченко все подсмѣивается -- и правъ, съ какой стороны ни заходи -- все правъ. Дѣйствительно смѣшно,-- болѣе, чѣмъ смѣшно! Вонъ онъ лежитъ въ растяжку и во снѣ ворчитъ что-то. Экъ захрапываеть, экъ захрапываетъ! а у меня вотъ и сна нѣту. Э, да, что тутъ -- кончено!" -- Эй, Насыръ, готова шурпа что-ли?
   -- Скоро готова будетъ, еще мимножка, самая мимножка и готова будетъ, не оглядываясь, весь погрузившись въ свое занятіе, учащенно мѣшаетъ въ котлѣ Насырка.
   -- Вотъ тутъ благо судьба послала дѣло. Въ горы подальше затала. Все устраивается такъ, что даже легко забыть это... Легко!.. Ада! ангелъ! да можно-ли забыть тебя, дорогая, ненаглядная!..
   И разомъ исчезало все трезвое настроеніе, точно оно, и въ самомъ дѣлѣ, было нанесено горнымъ вѣтромъ. Разомъ исчезала вся его отважная рѣшимость.
   "Вотъ пойдетъ наше дѣло -- это вѣрное, богатое дѣло. Бурченко такъ убѣдительно, такъ ясно доказываетъ всю колосальную выгоду этого предпріятія. Да, наконецъ, это очевидно: менѣе, чѣмъ въ годъ-два мы составимъ себѣ крупное состояніе, настоящія жизненныя средства, и тогда... "
   -- Ужинать будешь? поднимается на ноги Бурченко.-- Ого, что-то шумитъ въ горахъ, какъ бы гроза къ ночи не собралась. Насырка, ступай-ка крѣпи веревки, да привали камнемъ потяжелѣе нижнюю кромку, вотъ такъ...-- Каковъ апетитъ у васъ, колега?
   -- Ничего что-то не хочется, а впрочемъ...
   И наши пріятели сѣли ужинать, пропустивъ передъ насыркиной стряпнею по серебряному стаканчику изъ запасного, обшитаго кошмою, боченка.

-----

   Мало-по-малу къ ихъ бивуаку подходили разные люди, то просто пѣшкомъ, то верхомъ на лошадяхъ или ишакахъ, оборванные, темно-коричневые; сразу взглянуть -- ну чисто волки одичалые, а приглядишься -- совсѣмъ добродушные, наивные ягнята. Смотрятъ весело, немного глуповато, зубы свои, бѣлые, какъ слоновая кость, скалятъ, наивно улыбаясь? Все внимательно слушаютъ, что только ни говорятъ имъ Бурченко съ Ледоколовымъ, даже самъ Насыръ-бай джигитка, и ничему не вѣрятъ.
   -- Что-же вы съ голыми руками пришли? говорилъ имъ Бурченко.-- Я-же вамъ говорилъ, чтобы кипмени свои захватили съ собою. Голыми руками, что-ли, рыть землю и камень ломать будете?
   -- А зачѣмъ мы ее рыть будемъ?
   -- Да я-же вамъ говорилъ, зачѣмъ! удивился Бурченко.
   -- А денегъ дашь?
   -- Дамъ.
   -- И кормить будешь?
   -- И кормить буду.
   -- Ну, давай денегъ прежде и накорми.
   -- А этого хочешь? экаго себѣ дурака нашли!
   -- Нѣтъ, этого не хотимъ, самъ ѣшь.
   -- То-то.
   Бурченко замѣтилъ въ толпѣ шестерыхъ съ кипменями на плечахъ. Это были дюжіе ребята изъ кишлака Ташъ-Огыръ; онъ подозвалъ ихъ, указалъ отбитое шнуромъ мѣсто на полусклонѣ оврага и велѣлъ начинать. Подумали дикари, посмотрѣли на Бурченко, переглянулись между собою, поплевали на свои черныя руки, взмахнули кипменями и пріостановились.
   -- А какъ надуешь?
   -- Вотъ-же вамъ, гляди!
   Бурченко отсчиталъ изъ кожанаго кошеля по кокану на человѣка и положилъ ихъ на землю.
   -- Это ваше -- кончите, возьмете. Начинайте-же, Аллахъ вамъ въ помощь!
   Цѣлый день работали ташъ-огырцы, а остальные сидѣли на корточкахъ, перешептывались, пересмѣивались. Бурченко на нихъ и вниманія по обращалъ.
   -- Ну, завтра и мы будемъ работать, говорили они вечеромъ, видя, какъ ташъ-огырцы прятали деньги въ узелки своихъ поясовъ и садились ужинать. Сунулись-было и остальные къ котлу да отогнали ихъ. "Прежде, молъ, наработайте себѣ на ужинъ".
   И начались, такимъ образомъ, работы по коракольскому ущелью; за десять верстъ слышно было, какъ звякали желѣзные кипмени о твердый камень; по всѣмъ горамъ прокатывался гулъ отъ обвалившихся и сдвинутыхъ съ кручи обломковъ. Бурченко торжествовалъ.
   Разъ-было непріятность одна случилась -- такъ, маленькое недоразумѣніе. Подошли къ палаткѣ, гдѣ жили "русскіе савдагуры" (купцы), трое изъ буевскихъ горцевъ, вызвали хозяина и говорятъ:
   -- Слушай, ты вотъ вамъ изъ твоего кошеля каждый вечеръ по кокану даешь; давай лучше теперь все, что есть, разомъ.
   -- Чего вы это еще захотѣли? нахмурилъ брови Гурченко, а самъ шепнулъ Ледоколову:-- вы револьверы приготовьте на всякъ случай; я понимаю, къ чему дѣло клонится,-- я еще вчера замѣтилъ, какъ переговаривались они и другихъ подбивали.
   -- Васъ вотъ всего двое, а насъ много; не дашь -- все равно силою возьмемъ, а будешь барахтаться, тебѣ-же хуже будетъ, понялъ?
   -- Понять-то понялъ... немного поблѣднѣлъ Бурченко. Струсилъ-было и Ледоколовъ, поспѣшившій на помощь товарищу съ оружіемъ.
   Минута была критическая. Одни въ горахъ, ждать помощи неоткуда -- кругомъ все чужія лица, на которыхъ не разберешь, чего отъ нихъ ждать,-- смотрятъ какъ-то тупо; работу бросили и палатку со всѣхъ сторонъ охватываютъ... Насырка къ лошадямъ кинулся, сѣдлать на всякій случай принялся... Вонъ ташъ-огырцы стоятъ особнякомъ: развѣ они помогутъ? да мало ихъ!
   -- А что у васъ въ головахъ? рѣшительно возвысилъ голосъ Бурченко.
   -- Какъ что?-- что у всякаго человѣка должно быть, заговорилъ кто-то изъ переднихъ.
   -- Но совсѣмъ; должно быть, что-нибудь похуже, или Аллахъ послалъ темноту на ваши мозги и залепилъ вамъ глаза грязью? Слушайте-же! Въ кошелѣ у меня, вотъ въ этомъ самомъ, что лежитъ у моей постели, столько денегъ, что придется вамъ кокановъ по десятку на брата, сами дѣлить поровну будете; да, еще, чтобы до нихъ добраться, надо со мною и вотъ съ нимъ тоже покончить (онъ покосился на Ледоколова), а это нелегко будетъ: человѣкъ пятнадцать околѣютъ прежде, чѣмъ моя голова вамъ достанется,-- вы эту штуку знаете?
   Онъ протянулъ револьверы; толпа попятилась и расширила кругъ.
   -- А потомъ узнаютъ въ большомъ городѣ, пришлютъ солдатъ -- опять вамъ бѣда будетъ; чай слыхивали, что тогда бываетъ, и все это изъ десяти кокановъ на брата? хорошо разсчитали! Эхъ вы, верблюжьи головы! А добрымъ путемъ, работою, всѣ эти коканы и безъ того вашихъ рукъ по минуютъ. Я вотъ еще въ большой городъ съѣзжу, еще привезу такой мѣшокъ, а тамъ еще,-- такъ вѣдь послѣднее дѣло много для васъ выгоднѣе будетъ; ну, сообразили?..
   Толпа молчала; ташъ-огырцы начали вслухъ подсмѣиваться.
   -- Ну, что-жь, подходи, кто до моего мѣшка хочетъ добраться! что-же вы?
   -- Нѣтъ, мы не пойдемъ, зачѣмъ намъ? Это мы такъ только... Вонъ эти трое насъ подбивали, а мы не хотимъ, заговорили въ толпѣ.
   И опять спокойно начались прерванныя работы. Сила простой логики взяла верхъ падь хищнымъ инстинктомъ полудикихъ горцевъ.
   Въ ту, же ночь, неподалеку отъ общаго лагеря, послышалось дикое вытье и отчетливые, сухіе удары ременныхъ концевъ по чему-то мягкому... На землѣ, ничкомъ, были растянуты трое подстрекателей; руки и ноги ихъ были крѣпко привязаны къ вбитымъ въ землю кольямъ, халаты сняты, рубашки тоже, и на ихъ избитыхъ спинахъ все прибавлялись и прибавлялись новые темно-багровые рубцы, рѣзко обозначающіеся послѣ каждаго удара...
   -- Это звѣрство, этого допустить невозможно! кинулся-было Ледоколовъ.
   -- Оставьте, остановилъ его Бурченко.-- Вы только насмѣшите ихъ своимъ непрошеннымъ вмѣшательствомъ. Понять вашихъ побужденій они не поймутъ и васъ не послушаютъ -- значитъ, намъ компрометировать себя неудачною попыткою не слѣдуетъ.
   -- Но эти вопли...
   -- А заткните уши, коли нервы слабы; да къ тому-же неужели вы думаете, что это цѣлую ночь тянуться будетъ? Вонъ они уже никакъ, и перестали. Эхъ, знаете-ли, что: сами избитые и тѣ-бы, надъ вами завтра смѣялись...
   -- Эхъ, якши маклашка была! прошелъ мимо Насиръ, возвращаясь съ экзекуціи.-- Я и самъ раза два тронулъ... эхъ, славно!
   На этомъ веселомъ, смѣющемся лицѣ не было и тѣни озлобленія. Онъ произнесъ эти слова, какъ будто-бы говорилъ: "эхъ, славная выпивка была, я и самъ стаканчика три выпилъ".
   Наказанные на другой день, впрочемъ, не работали и отдыхали, лежа на животахъ и пересмѣиваясь съ работающими товарищами; несмотря на всѣ увѣщанія Ледоколова, Бурченко имъ не далъ за этотъ день платы...
   -- За что? за то, что кверху затылкомъ провалялись? ладно! говорилъ онъ, туго затягивая ремнемъ значительно отощавшій кошель съ коканами.

-----

   -- Писалъ Лопатину давно, да что-то нѣтъ отвѣта, а деньги выходятъ. Какъ-бы остановки въ дѣлѣ не было? сказалъ разъ Бурченко, придя съ работъ завтракать.
   -- Въ Ташкентъ съѣздить надо, замѣтилъ Ледоколовъ и чуть не закашлялся.
   Какое-то странное волненіе сжало ему горло и даже въ жаръ его кинуло отъ одного предположенія ѣхать туда, гдѣ и т. д.
   -- Придется вамъ ѣхать, рѣшилъ Бурченко.
   -- Я готовъ хоть сію минуту!
   -- Ничего, завтра еще успѣете. Смотрите, вы не подгадьте нашего дѣла, будьте дипломатомъ. Одно только обстоятельство смущаетъ меня немного...
   -- Э, полноте! произнесъ Ледоколовъ, и произнесъ такимъ тономъ, что у Бурченко невольно промелькнула мысль:
   -- А, должно быть провѣтрился!
   На другой-же день Ледоколовъ собрался и уѣхалъ, захвативъ съ собою Насырку-джигита и обѣщая ровно черезъ двадцать дней пріѣхать обратно.
   

XXII.
Тревожные слухи.

   Иванъ Иларіоновичъ только-что лично съѣздилъ въ почтовую контору. Онъ отправилъ джигита-почтаря съ эстафетою. Адресъ былъ такой: "по тракту до Казалы, Ивану Демьяновичу Катушкину; справляться на каждой станціи"; изъ этого адреса видно было, что самъ Лопатинъ не зналъ, куда именно надо отправить эстафету. Невесело было на душѣ у Лопатина. Даже не порадовало его сегодня утромъ то обстоятельство, которое всегда вызывало въ немъ самую счастливую улыбку и довольное потираніе по округленію выдающемуся изъ-подъ тонкаго бѣлья желудку, вздрагивающему отъ внутренняго довольства,-- каждое утро съ "дамской половины" барышня присылала справиться, каково, молъ, почивать изволили и все-ли въ добромъ здоровьѣ? Это освѣдомленіе, редактируемое, впрочемъ, всегда отъ имени Адели самою Фридерикою Казиміровною, на этотъ разъ не вызвало улыбки на осунувшемся лицѣ Ивана Иларіоновича, всю ночь проворочавшагося съ боку на бокъ на своей постели, строившаго различныя предположенія на счетъ судьбы Катушкина и его давно ожидаемыхъ каравановъ; надо сказать, что предположенія эти не имѣли въ себѣ ничего утѣшительнаго.
   Темные слухи, вотъ уже скоро недѣля, какъ носятся по всему городу; начались они въ туземной части; черезъ людей Перловича дошли до лопатинскихъ прикащиковъ; даже офиціальное было извѣщеніе отъ казалинскаго коменданта, только извѣщеніе это было какого-то неопредѣленнаго, темноватаго свойства; этого извѣщенія, впрочемъ, никто не видалъ, но всѣ его трактовали, каждый по-своему, передавая новость отъ одного стола ресторана Тюльпаненфельда до другого. Дошли слухи до Ивана Иларіоновича, позже всѣхъ, конечно, сунулся онъ къ генералу прямо за объясненіемъ.
   -- Bon courage, mon ami... Еще пока ничего нѣтъ особеннаго; можетъ быть, все еще вздоръ окажется! утѣшилъ его генералъ и предложилъ портеру съ честеромъ.
   -- Да что-же именно, ваше превосходительство? попыталсябыло Лопатинъ.
   -- А это спросите тамъ, въ штабѣ... что-то разграбили, кажется, перерѣзали, въ воду опрокинули... да тамъ вамъ скажутъ; toujours à la votre! любезно чокнулся онъ съ Лопатинымъ своимъ стаканомъ.
   -- Да Катушкинъ, бестія, чего-же по пишетъ? рвалъ пуговку перчатки Лопатинъ, садясь отъ генерала въ коляску.
   Въ штабѣ ему посовѣтовали послать эстафету, если онъ не хочетъ терпѣливо дожидаться "болѣе толковыхъ, то-бишь, болѣе подробныхъ, офиціальныхъ извѣщеній" поправился маленькій штабный офицерикъ Штофусъ, придерживая пальцемъ одноглазку, никакъ не хотѣвшую держаться безъ этой помощи на своемъ мѣстѣ.
   Вотъ послалъ эстафету Иванъ Иларіоновичъ, вернулся домой и, по заходя даже, по обыкновенію, на дамскую половину, насупившись, усѣлся въ креслахъ въ своемъ кабинетѣ.
   "Скверно, если правда! главные разсчеты лопнутъ, капиталу чуть не двѣ трети затрачено; а этотъ-то "ляхъ" чай-поди тамъ радуется, бестія", думалъ Лопатинъ, воображая себѣ ликующую, веселящуюся фигуру Станислава Матвѣевича.
   И на "дамскую" половицу забрели эти таинственные слухи и значительно смутили спокойствіе Фридерики Казиміровны.
   -- Адочка, ты слышала? позвала она свою дочь.
   -- Вздоръ какой-нибудь! опять кто-нибудь во снѣ мною бредитъ или апетитъ потерялъ по моей милости? отозвалась она, не отрываясь отъ книги, которую пробѣгала, лежа на кушеткѣ.
   -- Ахъ нѣтъ, Ада. Да пойди сюда! ты думаешь, мнѣ легко кричать черезъ двѣ комнаты?
   -- Ну, говори, въ чемъ дѣло.
   -- Ты, Адочка, не волнуйся...
   -- Ну-же!
   -- Всѣ его караваны,-- помнишь, онъ все говорилъ, что ждетъ съ такимъ нетерпѣніемъ -- ахъ, всѣ эти караваны разграблены, всѣ перебиты... Иванъ Демьяновичъ, добрый, внимательный Иванъ Демьяновичъ...
   Фридерика Казиміровна поднесла платокъ къ глазамъ.
   -- Что-же Иванъ Демьяновичъ?
   -- На колъ посаженъ!
   -- Какъ на колъ?! удивилась и вмѣстѣ испугалась Адель, мгновенно представляя себѣ все неудобство этой посадки.
   -- Какъ? вздохнула madame Брозе,-- ужасно!.. а главное, что это бѣдствіе грозитъ Ивану Иларіоновичу окончательнымъ... Боже, это было-бы ужасно, это было-бы болѣе, чѣмъ ужасно!.. Знаешь, я даже стараюсь гнать отъ себя эту идею.
   -- Ну, что-жь такое! задумалась Адель.
   -- Какъ, что-же!.. Гм... задумалась тоже Фридерика Казиміровна: помолчала, встала, подошла къ дочери и нѣжно приложилась губами къ ея головкѣ.
   -- Я поговорю съ капитаномъ парохода "Аралъ": онъ, говорятъ, пріѣхалъ изъ Чиназа... я съ нимъ увижусь и устрою такъ, что онъ тебѣ его представитъ.
   -- Кого это, маменька? подняла голову Адель.
   Фридерика Казиміровна немного замялась.
   -- Этого... ну, генерала; такой видный, красивый, bel homme,-- еще совсѣмъ молодой человѣкъ: лѣтъ подъ-сорокъ, небольше, и какая блистательная карьера!.. Куда-же это ты, Адочка?
   Адель ничего не сказала, бысгро встала и пошла на терасу, даже не взглянувъ на свою печного озадаченную маменьку.
   -- Ого!.. произнесла Фридерика Казиміровна.
   -- Коляску прикажете закладывать? высунулся изъ-за дверей парень въ поддевкѣ.
   -- Попозднѣе немного, распорядилась Фридерика Казиміровна.
   "Кажется, я поторопилась печного", соображала она, принимаясь наблюдать за дочерью изъ-за той самой портьеры, откуда Адель прислушивалась къ разговору своей маменьки съ Лопатинымъ.
   Быстро ходила Адель по дорожкѣ передъ терасою взадъ и впередъ и тяжело, продолжительно вздыхала, будто за одинъ разъ хотѣла захватить какъ можно больше воздуха. Ей было душно; ее давило что-то тяжелое, скверное. Ея прекрасные, влажные глаза совсѣмъ спрятались подъ нависшими дугами нахмуренныхъ бровей; тонкіе пальцы безпокойно бѣгали и дрожали, разстегивая крючки душившаго ее корсета.
   -- Объѣздишься, матушка, объѣздишься! усмѣхалась Фридерика Казиміровна, закуривая папироску.
   

XXIII.
На дорогѣ.

   Простая почтовая повозка, запряженная парою худыхъ, какъ скелеты, лошадей, дребезжа и побрякивая на всевозможные лады, катилась во чимкентской дорогѣ во направленію къ Ташкенту. Въ телѣжкѣ сидѣлъ Ледоколовъ, съ нетерпѣніемъ поглядывая черезъ плечо ямшика, солдата изъ безсрочно-отпускныхъ, на зеленѣющія, зубчатыя группы фруктовыхъ садовъ и тополевыхъ питомниковъ, примыкающихъ съ этой стороны къ городскимъ предмѣстьямъ.
   Тамыра Насырку съ верховыми лошадьми онъ оставилъ дожидаться на той станціи, гдѣ выходила на большую дорогу горная караванная тропа. Онъ разсчелъ, что на перемѣнныхъ почтовыхъ онъ, по крайней мѣрѣ, цѣлымъ днемъ раньше будетъ въ Ташкентѣ.
   А день, цѣлый длинный, томительный день -- какъ это много, особенно при томъ нравственномъ настроеніи, когда каждый часъ, каждая минута кажутся безконечными!
   -- Трогай, братецъ, потрогивай! торопилъ Ледоколовъ своего возницу.
   -- Поспѣемъ, ваше степенство! подергивалъ тотъ веревочными возжами.-- Эй вы, корноухія, работай! Я-тѣ, дьяволъ, лягаться!.. А этого хочешь? шшш! тпру!
   Повозка остановилась, подскакнувъ напослѣдокъ такъ, что сѣдокъ еле удержался на своемъ мѣстѣ. Надо было подвязать заднее колесо передъ крутымъ спускомъ въ оврагъ, на противоположномъ берегу котораго виднѣлась какая-то декорація -- павильонъ въ видѣ русской избы, съ рѣзными украшеніями, такъ оригинально выглядывающій изъ массы зелени, посреди чистоазіятской, типичной природы.
   Эта изба была построена и предназначена исключительно для загородныхъ удовольствій: прогулокъ, пикниковъ, проводовъ, встрѣчъ и тому подобное. Помѣстившись какъ-разъ на перепутьѣ, на томъ пунктѣ, гдѣ кончаются красивые городскіе окрестности и, взамѣнъ ихъ, начинается унылая, однообразная дорога на "Шаранъ-хана", изба эта превосходно выполняла свое назначеніе, и старикъ сторожъ каждый вечеръ, ложась спать, собиралъ у себя въ коморкѣ значительный запасъ пустыхъ бутылокъ, которыя и сбывалъ очень выгодно Алмазникову, Тюльпаненфельду и прочимъ ташкентскимъ винодѣламъ.
   -- Эхъ, братецъ, какъ ты копаешься! нетерпѣливо ворочался Ледоколовъ.
   -- Въ акуратъ предоставимъ, ваше степенство. Сидите крѣпче! Ну, трогай!
   -- Стой! выпрыгнулъ на ходу изъ повозки Ледоколовъ и бѣгомъ пустился внизъ, напрямикъ черезъ кладки, перекинутыя для пѣшеходовъ, нежелающихъ дѣлать длинный обходъ на мостъ.
   Ледоколовъ замѣтилъ на другой сторонѣ, подъ густою тѣнью карагача, коляску, запряженную парою гнѣдыхъ. Откормленныя лошади стояли спокойно, отмахиваясь отъ комаровъ хвостами и грызя металическія трубки нашильниковъ; кучеръ сидѣлъ на камешкѣ около и покуривалъ трубочку; двѣ или три верховыхъ лошади безъ всадниковъ тоже виднѣлись сквозь живую изгородь. Въ окнахъ павильона мелькали фигуры и слышались оживленные, веселые голоса.
   Ледоколовъ узналъ коляску, узналъ мелькнувшій въ окнѣ вуаль, узналъ голосокъ, только-что сію секунду крикнувшій: э-хо! и, должно быть, поджидавшій, когда оврагъ отвѣтитъ ему тѣмъ-же крикомъ, отраженнымъ и повтореннымъ нѣсколько разъ его скалистыми откосами.

-----

   Адель съ своею маменькою сегодня поѣхали кататься однѣ, безъ Ивана Иларіоновича. Болѣе "подробныя свѣденія были", наконецъ, получены въ штабѣ, и Лопатина вызвали за какими-то объясненіями къ губернатору.
   -- Знаешь что, оставимъ мы это: говори о чемъ-нибудь другомъ, я и такъ ужь совсѣмъ разстроена, говорила Адель, сидя въ коляскѣ.
   -- Я только къ тому, чтобы всегда имѣть путь отступленія, быть, такъ-сказать, готовой ко всему...
   -- Ну, хорошо, хорошо, послѣ!
   Адель такъ нетерпѣливо, капризно заворочалась на своемъ мѣстѣ, что маменька поспѣшила дѣйствительно перемѣнить разговоръ и начала, по обыкновенію, съ природы. Она вообще очень любила природу,
   -- Ахъ, какіе мотыльки! посмотри, Ада, вонъ на лопушникъ садятся.
   Адель мелькомъ взглянула на мотыльковъ.
   -- А вонъ птичка, Ада, сама зелененькая, носикъ желтенькій.
   -- Къ павильону! обратилась Адель къ кучеру, замѣтивъ, что тотъ, доѣхавъ до обычнаго пункта, началъ-было поворачивать лошадей.
   -- Не далеко-ли, Адочка?
   -- Чѣмъ дальше, тѣмъ лучше, буркнула Адочка.-- Я-бы, пожалуй, совсѣмъ отсюда уѣхала, если-бы...
   Она не договорила и обратила теперь все свое вниманіе на группу всадниковъ, рысью взбиравшихся на гору по извилистой тропинкѣ, ведущей къ какому-то строенію, совершенно скрытому съ этой стороны массою самой разнообразной зелени.
   -- Какой видъ прекрасный! Павелъ, остановись; мы будемъ любоваться отсюда закатомъ солнца, распорядилась Фридерика Казиміровна.
   Коляска остановилась.
   Одинъ изъ всадниковъ, вѣроятно, слышавшій послѣднія слова madame Брозе, задержалъ свою лошадь, повернулъ ея кругомъ почти на однихъ заднихъ ногахъ и лихо подскакалъ къ экипажу.
   -- Прежде всего, началъ всадникъ, приложивъ руку къ козырьку своей бѣлой фуражки,-- я прошу тысячу извиненій, что, не имѣя чести и удовольствія быть знакомымъ съ вами, позволилъ себѣ заговорить...
   -- Какой уродъ! терпѣть не могу этихъ бѣлобрысыхъ, шептала Фридерика Казиміровна.
   -- Баронъ, а тѣ мои товарищи-стрѣлки; мы прогуливаемся по окрестности; вы, если не ошибаюсь, тоже? Вы, сударыня, изволили замѣтить, что видъ хорошъ, онъ даже болѣе чѣмъ хорошъ, но оттуда, съ высоты оконъ этого павильона, видъ открывается еще лучше, и если вамъ угодно присоединить вашу прогулку къ нашей...
   -- Благодарю васъ, церемонію раскланялась madame Брозе -- Павелъ, поѣзжай домой.
   -- Ну, мама, пойдемъ наверхъ, въ тотъ павильонъ, рѣшила совершенно иначе Адель.
   -- Но, Ада, эти господа совершенію намъ незнакомы... и притомъ...
   -- Нашъ мундиръ, сударыня... обидѣлся-было баронъ и, замѣтивъ, что дѣвушка хотѣла было выйти изъ коляски, поспѣшилъ заявить, что къ павильону можно проѣхать даже въ экипажѣ.
   -- За мною! скомандовалъ онъ кучеру.
   Коляска свернула за всадникомъ и начала подниматься. Остальные члены кавалькады встрѣтили дамъ, въ самыхъ почтительныхъ позахъ, у входа.
   Это все были офицера вновь прибывшаго стрѣлковаго батальона. Они въ настоящую минуту знакомились съ окрестностями новаго города и собирались немного покутить. У каждаго въ седѣльномъ кобурѣ было по бутылкѣ мѣстнаго краснаго вина и по куску швейцарскаго сыра.
   -- Скромно и благородно, говорилъ рыжеватый подпоручикъ, помогая дамамъ выходить изъ коляски.
   Грустное настроеніе Адели начало мало-по-малу проходить; Фридерика Казиміровна нашла, что формы барона Шнельклепсъ весьма недурно обрисовываются изъ-подъ кителя въ обтяжку, и если-бы только не эти льняные волосы... Поручикъ первый открылъ превосходное эхо въ оврагѣ, особенно если кричать въ окно изъ большой комнаты. Тотчасъ-же началась провѣрка этого открытія.
   -- Ада, Ада... смотри, это онъ! вскрикнула на всю избу Фридерика Казиміровна и, не обращая ни на что вниманія, забывъ даже формы барона ринулась къ подъѣзду на встрѣчу поднимавшемуся, запинавшемуся, красному, какъ ракъ, Ледоколову.
   -- Какими судьбами? дружески произнесла Адель и протянула прибывшему обѣ свои руки.
   -- Адель Александровна, какая встрѣча! здѣсь!.. Да вѣдь я чуть не умеръ безъ васъ. Какъ я радъ, какъ я радъ! цѣловалъ Ледоколовъ протянутыя руки.
   -- Я здѣсь, вы думаете, не вспоминали о васъ? томно пропѣла madame Брозе.
   Разсчеты господъ офицеровъ на дамское общество не сбылись. Адель граціозно кивнула имъ головкою и подъ руку съ Ледоколовымъ начала спускаться къ коляскѣ; Фридерика Казиміровна поспѣшила за ними.
   Офицеры переглянулись между собою, посмотрѣли съ высока на Ледоколова, а это было такъ удобно, принимая въ разсчетъ мѣстоположеніе, и занялись своими съѣстными припасами.
   Дамы усадили Ледоколова между собою. Почтовая повозка поплелась за коляскою.
   Если-бъ Ледоколовъ не былъ въ такомъ лихорадочномъ, восторженномъ состояніи, онъ, вѣроятно, замѣтилъ-бы то полное спокойствіе, съ которымъ относилась къ нему его красавица-сосѣдка съ правой стороны, а нѣсколько дружески сказанныхъ словъ и легкое пожатіе руки окончательно сбили его съ толку.
   Фридерика Казиміровна млѣла, кисла и не безъ тоскливой ревности посматривала на дочь; особенно смущало ее колѣно Ледоколова: "зачѣмъ оно такъ близко?"
   -- Да вы двигайтесь больше сюда: здѣсь еще такъ много мѣста! дергала она своего сосѣда за рукавъ его парусинной рубахи...
   -- Вамъ надо сѣсть въ вашу повозку: мы сейчасъ въѣзжаемъ въ городъ, прервала Адель интересный разсказъ о томъ, "какъ въ горахъ скучно, дико, какая тоска грызла его, и даже пребольно, и что если-бы только не надежда... "
   -- Такъ вы къ намъ завтра? спросила она.
   -- Завтра утромъ, какъ только возможно рано; прямо отъ Лопатина.
   -- Я постараюсь, чтобъ васъ приняли... Мама, m-r Ледоколовъ протягиваетъ тебѣ руку... мама, да что ты такъ задумалась?
   -- Подождите, минуту подождите... заторопилась Фридерика Казиміровна.-- Въ моей головѣ созрѣваетъ планъ. Зайдите съ этой стороны: мнѣ надо вамъ сказать...
   -- Мнѣ? удивился Ледоколовъ и забѣжалъ съ другой стороны экипажа.
   -- Нѣтъ, не могу, не могу... У меня не хватаетъ рѣшимости. Я лучше вамъ напишу...
   Фридерика Казиміровна вытащила записную книжечку и принялась что-то поспѣшно царапать карандашикомъ. Ледоколовъ терпѣливо ждалъ; Адель готова была расхохотаться.
   -- Возьмите, но прочтите только тогда, когда мы успѣемъ подальше отъѣхать! сунула madame Врозе бумажку въ руку Ледоколова.-- До свиданья!
   -- До свиданья!
   -- Пошелъ!
   Гремя полудюжиною бубенчиковъ и расколотымъ колокольчикомъ, вся окруженная облаками пыли, вынеслась изъ-за поворота почтовая тройка, обогнала коляску и приближалась уже къ остаткамъ тріумфальной арки. Проѣзжій приподнялся въ своемъ тарантасѣ, изумленными глазами посмотрѣлъ на дамъ, потомъ на Ледоколова, приподнялъ фуражку, хотѣлъ-было остановиться, но, вѣроятно, раздумалъ и понесся дальше.
   -- Катушкинъ! вскрикнули разомъ обѣ дамы.
   -- Мама, вѣдь ты говорила... начала-было Адель.
   -- Ахъ, какъ у меня бьется сердце! Ахъ, какъ бьется! волновалась madame Брозе.
   -- Что это ты написала Ледоколову?
   -- Не спрашивай... это рѣшается моя участь... въ этихъ строкахъ... Ада, милая моя, ты вѣдь все уже знаешь! Ты молода, передъ тобою еще такъ много, а для меня вѣдь это можетъ быть уже послѣднее! истерически зарыдала Фридерика Казиміровна.-- Не отнимай его у меня, Ада, не отнимай! всхлипывала она, пытаясь удержать душившія ее рыданія.-- Ты, Павелъ, не говори никому то, что видѣлъ, никому... я тебѣ пять рублей дамъ за это...
   -- Благодарю покорно... не наше дѣло: я вотъ ежели что насчетъ сбруи или тамъ... Вправо держи тамъ!.. долгушка!
   -- Я думала-было, что это такъ, ничего; но теперь, когда увидала его послѣ такой долгой разлуки, Боже! я не знаю, что со мною дѣлается!
   -- Экъ тебя! да успокойся, мама. Да ну, полно! смотри, вонъ сюда глядятъ, пальцами показываютъ.
   -- Дай флаконъ!
   Коляска плавно покатилась по городскимъ улицамъ.

-----

   Ледоколовъ быстро развернулъ полученную бумажку, пробѣжалъ ее и обомлѣлъ; пробѣжалъ еще разъ и покраснѣлъ до самаго ворота рубахи. Онъ, казалось, не вѣрилъ своимъ глазамъ и еще разъ принялся перечитывать невѣрнымъ, дрожащимъ почеркомъ нацарапанную записку.
   "Сегодня ночью приходите къ намъ въ садъ. Лопатинъ не знаетъ еще о вашемъ пріѣздѣ -- это отклонитъ всякое подозрѣніе съ его стороны. Садовая стѣна не такъ высока, особенно изъ переулка. Ваша..."
   Больше ничего не было въ этой запискѣ.
   "Садовая стѣна не такъ высока... " бормоталъ ошеломленный Ледоколовъ.
   -- На станцію, что-ли? спрашивалъ его ямщикъ, придержавъ лошадей на перекресткѣ.
   "Особенно изъ переулка..."
   -- Чего?
   -- Въ федоровскіе номера! очнулся Ледоколовъ и еще разъ принялся перечитывать курьезную записку.
   

XXIV.
Опять въ саду.

   -- Оно, конечно, обидно-съ, и даже весьма разорительно... но чтобы, на семъ основываясь, полагать, что все дѣло надо бросить,-- это будетъ какъ-есть напротивъ. А при должномъ окончаніи слѣдствія и при открытіи виновниковъ, даже убытки всѣ вернуть можно, потому -- присудятъ, говорилъ Катушкинъ въ кабинетѣ Ивана Иларіоновича, прихлебывая съ блюдечка и поглядывая на копчикъ своей сигары.
   -- Вернуть убытки?! гдѣ уже тутъ вернуть убытки! уныло вздыхалъ Лопатинъ, совсѣмъ распустившись въ своихъ покойныхъ креслахъ.
   -- Какъ-есть. Теперь извольте видѣть, что здѣсь подведена механика,-- это положительно извѣстно: слѣды всѣ въ нашихъ рукахъ; откуда все дѣло шло, тоже нетрудно угадать.
   -- Онъ, онъ, несомнѣнно онъ... Ну, сторонка! вздохнулъ еще протяжнѣе Лопатинъ.
   -- И ежели-бы только въ руки намъ очевидную улику, такую, чтобы, значитъ, совсѣмъ матъ, безо всякаго разговору, ну, и шабашъ...
   -- Ну, сторона!
   -- Ничего не сторона: вездѣ такъ заведено, что другъ подъ дружку подкапываются, а особливо по нашему комерческому дѣлу. Тамъ вотъ на такой манеръ, а здѣсь вотъ на эдакой. Да это еще что: случается, что и до головы добираются, не то что...
   -- Ну, вотъ, вотъ! тревожно заговорилъ Иванъ Иларіоновичъ.-- Я и говорю: мы вотъ тутъ сидимъ, а они...
   Онъ поспѣшно всталъ, подошелъ къ окну и опустилъ тяжелую портьеру.
   -- Оно, конечно, осторожность не мѣшаетъ, улыбнулся Катушкинъ, глядя на хозяйскій маневръ,-- но то же и въ уныніе приходить не приходится.
   -- Осторожность -- не уныніе. Всякъ долженъ себя оберегать; положимъ, безъ риска нельзя. Вотъ мы попытались рискнуть -- пріѣхали сюда, дѣло завели, а тутъ вотъ оно что вышло... Тс!.. слышали?
   -- Ничего не слыхалъ. Гм!..
   -- Зачѣмъ дальше искушать судьбу, зачѣмъ?
   -- Такъ, значитъ, дѣло бросить?
   Иванъ Демьяновичъ бросилъ въ каминъ окурокъ сигары и укорительно покачалъ головою.
   -- Что-же, ваше дѣло хозяйское! произнесъ онъ, кисло улыбнувшись и передернувъ плечами.
   -- Какое хозяйское! развѣ я къ тому... заторопился Лопатинъ.-- А кто мнѣ поручится, что вчера вотъ одно случилось, сегодня, бацъ, другое, завтра опять и, наконецъ, дойдетъ дѣло до того...
   -- Кто кого, извѣстно. Вотъ они насъ бьютъ, а намъ кто запретилъ имъ въ отместку?
   -- Нѣтъ, ужь я въ разбой не пойду, нѣтъ!
   -- Хаживали!
   -- Что!?-- Лопатинъ озадаченно взглянулъ на Ивана Демьяновича.
   -- Не въ обиду будь сказано, а по-моему все равно... да опять-же скажу, что въ нашелъ торговомъ дѣлѣ безъ этого никакъ невозможно.
   -- Положимъ, я интриговалъ противъ него. Вотъ въ интендантствѣ насчетъ подрядовъ совсѣмъ дѣло ему испортилъ. Съ винокуреннымъ заводомъ опять такъ подвелъ, что онъ долженъ былъ понести значительный убытокъ. Но вѣдь это борьба законная; кто ему мѣшаетъ дѣлать то-же? шансы равны.
   -- Тотъ-же разбой-съ. Вы его въ интендантствѣ придушили, а онъ въ "Кара-кумахъ" васъ подловилъ; и опять-же намъ много выгоднѣе, потому что ежели мы его накроемъ,-- а это весьма возможно,-- то и убытки наши и все прочее вернется, а его на каторгу сошлютъ, потому его разбой не облеченъ въ законную форму. Вы вотъ не ожидали ничего подобнаго, духомъ отъ этого сильно упали.
   -- Не упалъ, нѣтъ, а есть во мнѣ какое-то предчувствіе скверное. Фу ты, чортъ! это ваше пальто тамъ въ углу? а я было... перевелъ духъ Лопатинъ.-- Когда этотъ разбойникъ увидитъ, что онъ въ наши руки попасться можетъ, то мало-ли на что пойдетъ! у него, я слышалъ, такія шайки подобраны...
   -- Люди съ разборомъ, это точно.
   -- Ну вотъ, мало-ли на что съ отчаянія пойдетъ человѣкъ, когда увидитъ, что все потеряно... А если мы ликвидируемъ покойно дѣла...
   -- Да какъ зайцы изъ-подъ выстрѣла, отсюдаво ходу,-- такъ, что-ли? То-то смѣху намъ въ затылокъ будетъ!.. Эхъ, Иванъ Иларіоновичъ! конечно, мое дѣло прикащичье, но ежели, какъ потому, что мы съ малолѣтства, еще при покойномъ родителѣ вашемъ другъ другу доподлинно извѣстны, то, значитъ, поручите это дѣло мнѣ-съ; довѣренность полнѣйшую пожалуйте, потому она завсегда мнѣ потребуется. А ужь коли робость беретъ, то навремя можно и въ Петербургъ, либо въ Нижній отъѣхать... Вѣрьте мнѣ, не въ началѣ наше дѣло, а къ концу подходитъ и то, что у насъ въ рукахъ, выпускать задаромъ не приходится.
   -- Все это хорошо, есть только у меня это подлѣйшее предчувствіе...
   -- Одни пустыя слова-съ!
   -- Ляхъ проклятый! Что-то его вотъ уже давно не видать нигдѣ?
   -- Боленъ, сказываютъ; я уже навелъ справку. Отчетъ сегодня принимать не будете?
   -- Да ужь до завтра: поздно, первый часъ, никакъ!
   -- Второго четверть.
   -- Такъ, по-дорогѣ, скажи Павлу, чтобы здѣсь спать легъ, въ передней, а Дементію садовнику тоже накажи приглядывать.
   -- Распоряжусь! улыбнулся Иванъ Демьяновичъ, поднимаясь со стула.-- Прощенья просимъ!
   -- Вотъ оно какъ! вздохнулъ Лопатинъ, оставшись одинъ.
   -- Ну что, Иванъ Демьяновичъ, какъ-съ?.. остановилъ Катушкина во дворѣ одинъ изъ прикащиковъ, поджидавшій все время его возвращенія изъ хозяйскаго кабинета.
   -- Раскисъ! махнулъ рукою Катушкинъ.
   -- Такъ-съ! кивнулъ головою прикащикъ и пошелъ проводить Ивана Демьяновича "вплоть до самаго его флигеля".

-----

   Раздѣлся Иванъ Иларіоновичъ, долго очень крестился, покачивая головою и слезливо глядя на эти сверкающія, ежемъ торчащія во всѣ стороны иглы золоченаго вѣнчика, окружающія что то темное, неопредѣленное; отвѣсилъ земной поклонъ, особенно продолжительный, и потому только неоставившій на его лбу знака, что полъ подъ образницею былъ покрытъ мягкимъ коврикомъ, и, наконецъ, легъ подъ одѣяло. Повернулся на другой бокъ -- не спится; опять отвернулся носомъ къ стѣнѣ -- не спится. Такъ вотъ и представляется Лопатину вся эта кровавая сцена посреди голыхъ песковъ: такъ вотъ и видитъ онъ, какъ съ кручи каменистаго утеса рушатся громадныя массы и засасываетъ ихъ бездонною тиною.
   -- Иванъ Иларіоновичъ! легонько стучитъ въ дверь его Павелъ.
   -- А, что такое? кто тамъ? тревожно вскочилъ съ постели Лопатинъ и дрожащею рукою принялся шарить по ночному столику.
   -- Иванъ Иларіоновичъ! у насъ что-то въ саду неладно... Дементій прибѣгалъ сейчасъ, сказывалъ: черезъ стѣну лѣзутъ, снизу-то на свѣтъ видно было...
   -- Кто лѣзъ? много народу? Да гдѣ сапоги? куда ты, чортъ, сапоги затащилъ? засуетился Лопатинъ.
   -- Тихонько, Иванъ Иларіоновичъ, огня ненадоть, зачѣмъ? Тамъ ребята пошли, съ наружи-то, а мы изъ саду; можетъ, и накроемъ...
   -- Господи, Господи! что-же это еще такое?
   -- Пожалуйте-съ... халатъ наденете али пальто-съ?
   -- Тише!
   Тихій говоръ доносился изъ сада. Это былъ шопотъ, прерываемый чѣмъ-то весьма похожимъ на всхлипыванія.
   Скверное подозрѣніе мелькнуло въ головѣ Ивана Иларіоновича. Страшные призраки гибели каравана, опасенія за свою собственную голову -- все исчезло передъ другимъ, еще болѣе тяжелымъ, невыносимымъ видѣніемъ.
   Подобравъ полы халата, теряя на ходу туфли, Иванъ Иларіоновичъ, какъ котъ на добычу, шмыгнулъ изъ кабинета въ пріемную, оттуда на балконъ, и его разгоряченное, потное тѣло сразу обдало холоднымъ, сырымъ предразсвѣтнымъ воздухомъ.

-----

   -- Ты, Адочка, или спать: уже пора, произнесла Фридерика Казиміровна, взглянувъ на часы.
   -- А ты? спросила Адель.
   -- Я еще посижу здѣсь въ саду: голова болитъ и, я думаю, легче будетъ на свѣжемъ воздухѣ.
   -- Мнѣ тоже что-то спать не хочется и я посижу съ тобою.
   -- Ахъ, нѣтъ, Ада, зачѣмъ утомлять себя?.. иди, мой ангелъ, иди. Ты такъ устала, глазки у тебя слипаются, ты положительно спишь, сидя...
   -- И не думаю.
   Фридерика Казиміровна не безъ досады двинула своимъ кресломъ, да такъ, что даже одно колесцо съ ножки соскочило и зазвенѣло по усыпанной пескомъ площадкѣ сада, на которой вотъ уже съ часъ какъ сидѣли маменька съ дочкою, наслаждаясь ароматнымъ воздухомъ фруктоваго сада.
   Помолчали минутъ десять.
   -- Ада, иди-же спать, дитя мое, не упрямься, начала опять ласковымъ тономъ Фридерика Казиміровна.
   -- Мама, ты такъ настойчиво посылаешь меня въ постель, что я могу подумать Богъ-знаетъ что...
   -- Что-же такое? ничего нѣтъ особеннаго... я безъ всякой задней мысли.
   -- Можетъ быть, я тебя стѣсняю, такъ? или, по крайней мѣрѣ, могу стѣснять впослѣдствіи... да? говори откровенно.
   -- Ахъ, другъ мой, какія глупости. Ахъ-да! на твоей ротондѣ, я видѣла, отпоролось кружево: знаешь тутъ, около ворота...
   -- Ты что написала Ледоколову?
   -- Адочка!
   -- Хочешь, я тебѣ скажу...
   -- Адочка!
   -- Ты его ждешь теперь, и я, понятно, должна стѣснять тебя -- вотъ ты меня и гонишь спать,-- такъ? да ну, сознавайся... вѣдь меня не перехитришь!
   -- Адочка!
   -- Да нечего все: Адочка да Адочка. Ну, слушай, я тебѣ скажу откровенно: Ледоколовъ не годится... то-есть онъ мнѣ не годится... я-было сначала думала иначе, но теперь...
   -- Адочка! уйди, другъ мой, ради Бога!.. Тс!..
   Кусокъ штукатурки отвалился отъ стѣнного гребля и ясно, отчетливо защелкалъ по листьямъ гигантскаго лопушника, росшаго подъ самою стѣною.
   Сердце Фридерики Казиміровны забилось такъ сильно, что эти учащенные удары должны были быть слышны, по крайней мѣрѣ, на томъ концѣ сада. Мадамъ Брозе была убѣждена въ этомъ, и пухлымъ, округленнымъ локтемъ поспѣшила заглушить это нескромное біеніе.
   -- Ну, прощай! Дочь твоя тебя благословляетъ и разрѣшаетъ, и прочая, и прочая, и прочая!
   Адель сдѣлала театральный жестъ и, беззвучно смѣясь, шмыгнула на терасу.
   -- Боже, что-же я дѣлаю?! Вѣдь онъ не ко мнѣ... онъ воображаетъ... что-же я буду говорить? я, кажется, не рѣшусь! пробѣгало въ головѣ Фридерики Казиміровны.
   Какая-то тѣнь мелькнула шагахъ въ трехъ отъ нея.
   -- Боже, онъ меня не видитъ, онъ идетъ прямо! Дмит... прошептала она и прошептала такъ тихо, что даже сала себя не слышала.
   Тѣнь остановилась, внимательно посмотрѣла на освѣщенное окно спальни Адели, еще шагнула немного впередъ.
   -- Сигналъ-бы какой-нибудь подать, соображалъ Ледоколовъ и тихо кашлянулъ.
   -- Courage, maman, courage! совершенно неожиданно произнесла Адель, нагнувшись къ самому уху своей маменьки.
   -- Ай! вскрикнула Фридерика Казиміровна.
   Ледоколовъ бросился на крикъ.
   Въ темнотѣ онъ видѣлъ два силуэта.
   -- Ахъ! Ахъ! Ахъ... ха-ха-ха! разрѣшилась Фридерика Казиміровна истерическимъ припадкомъ.
   -- Этого еще недоставало! громко произнесла Адель.-- Ледоколовъ, вы пришли кстати (она чуть не фыркнула): разстегивайте платье, распустите шнурки, я сейчасъ принесу воды.
   -- Я умираю, я умираю, мнѣ душно! томилась Фридерика Казиміровна, отдавшись въ полнѣйшее распоряженіе растерявшагося, озадаченнаго Ледоколова.
   -- Вотъ вода... подождите, я брызну въ лицо! подбѣжала Адель съ графиномъ въ рукахъ.
   -- Я не виновата, я не виновата, коснѣющимъ языкомъ лепетала Фридерика Казиміровна.-- Сердцемъ повелѣвать невозможно... я женщина съ сердцемъ... я еще молода... о, Боже мой!
   -- Тутъ такъ много булавокъ, отдернулъ руку Ледоколовъ.
   -- Трите виски... Ай! идутъ, сюда идутъ.
   "Попался!" мелькнуло въ головѣ нашего Донъ-Жуана.
   -- Куда? держи его, Павлушка, держи! кричалъ, задыхаясь, Иванъ Иларіоновичъ.-- Тамъ отъ стѣны отхватывай, отъ стѣны, живо! уйдетъ!
   -- Поймалъ, Иванъ Иларіоновичъ, поймалъ-съ! навалился сзади на Ледоколова Павлушка.-- Что, чего? драться не велѣно! ноньче не тѣ времена, ой! Дементій, держа, уйдетъ!
   -- Прочь... убью!
   -- Нѣтъ, шалишь!.. Веревку подай!..
   -- Бей его, подлеца, бей сколько влѣзетъ: все беру на себя! неистовствовалъ Лопатинъ.
   -- Иванъ Иларіоновичъ, не дѣлайте глупостей,-- слышите, я вамъ приказываю! кинулась Адель къ Лопатину.
   -- Чего-съ? глупости?! нѣтъ, это не глупости! Что, не любишь? а любовниковъ заводить...
   Онъ не докончилъ: звонкая пощечина такъ и врѣзалась въ его одутловатую, раскраснѣвшуюся щеку.
   Фридерика Казиміровна заблагоразсудила погрузиться въ самый глубокій обморокъ.
   На цвѣточныхъ клумбахъ, взрывая рыхлую землю, ломая и коверкая кусты, растенія, цвѣточныя палочки съ надписями, завязалась ожесточенная свалка. Ледоколовъ боролся одинъ противъ трехъ.
   -- Иванъ Иларіоновичъ, что вы дѣлаете? бросьте, вы, ей вы тамъ, бросьте! Павелъ, брось! Павлушка, чортъ, лѣшій!
   Катушкинъ съ фонаремъ въ рукахъ прибѣжалъ на мѣсто катастрофы.
   -- Вотъ оно дѣло какое... да, вотъ дѣло! бормоталъ Иванъ Иларіоновичъ, тяжело опускаясь на ступеньки терасы.
   Свѣжесть-ли ночи (Лопатинъ былъ въ одномъ бѣльѣ), пощечина-ли, такъ неожиданно полученная, внезапное-ли появленіе Катушкина повліяли на него, но только въ немъ совершилась реакція.
   -- Оставь, ребята: что его бить? этимъ дѣло не поправишь! Оставь ужь, Богъ съ нимъ!
   -- Вы мнѣ дорого поплатитесь! налетѣлъ-было на него Ледоколовъ.
   -- Уходи, батюшка, уходите... эхъ вы! остановилъ его Катушкинъ.
   -- Помогите! чуть слышно простонала Фридерика Казиміровна.
   "По-дѣломъ вамъ, Адель Александровна, по-дѣломъ", сама себѣ говорила Адель, стоя передъ зеркаломъ въ своей комнатѣ и прислушиваясь къ затихающей мало-по-малу суматохѣ на садовой площадкѣ.

-----

   На другой день Лопатинъ получилъ длинное письмо отъ Ледоколова. Въ этомъ письмѣ говорилось о томъ, что личные ихъ счеты не должны смѣшиваться съ "общимъ дѣломъ", что онъ пріѣхалъ въ Ташкентъ именно по этому дѣлу, и будетъ совершенно нелогично, если то "недоразумѣніе" можетъ помѣшать успѣху ихъ предпріятія. Онъ обращался къ здравому смыслу Ивана Иларіоновича, предлагая лично отъ себя и даже требуя какого угодно удовлетворенія.
   Въ отвѣтѣ на это посланіе, Ледоколовъ, въ тотъ-же вечеръ, получилъ тоже довольно подробное и обстоятельное извѣщеніе, подписанное, впрочемъ, Катушкинымъ.
   Иванъ Демьяновичъ увѣдомлялъ господъ горныхъ инженеровъ, что дальнѣйшее участіе въ ихъ дѣлѣ Ивана Иларіоновича прекращается, а что насчетъ личныхъ счетовъ и предлагаемаго удовлетворенія, то, чтобы они не безпокоились, ибо выданныхъ денегъ обратно требовать не будутъ; что-же "до иного прочаго, то Катушкинъ лично уже отъ себя проситъ господина Лодоколова всякія претензіи прекратить, ибо сіе самое для господина Ледоколова не можетъ имѣть хорошихъ послѣдствій. Для входа и выхода предназначены собственно двери и ворота, а что ежели черезъ стѣну и, наипаче того, въ почное время, то государственными законами сей путь весьма неодобряемъ."
   -- Накось раскуси! ухмыльнулся Иванъ Демьяновичъ, дописывая эту послѣднюю фразу.
   -- Такъ его, мошенника, такъ! одобрительно кивалъ Лопатинъ, глядя черезъ плечо своего старшаго приказчика.
   -- Скверно! произнесъ Ледоколовъ, дочитавъ посланіе. "Вы ужь, батюшка, смотрите тамъ, не подгадьте" -- невольно припоминалась ему напутственная фраза его товарища.
   На другой-же день, рано утромъ, Ледоколовъ послалъ корридорнаго Максимку на почтовую станцію за лошадьми по чимкентскому тракту.
   

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ И ПОСЛѢДНЯЯ.

I.
Кишлакъ Ташъ-Огыръ.

   Въ горномъ кишлакѣ "Ташъ-Огыръ" было замѣтно какое-то особенное, необыкновенное оживленіе. Тихіе, малонаселенные горные поселки казались и людны и шумны.
   Плоскія, расположенныя терасами по скатамъ горъ, крыши сложенныхъ изъ дикаго камня сакель пестрѣли группами дѣтей и женщинъ; мужское населеніе тѣсною кучкою стояло у выѣзда или-же по-одиночкѣ бродило по улицамъ, переговариваясь и перекликаясь съ тѣми, кто былъ на крышахъ. Все это указывало другъ другу пальцами, смотрѣло вдаль, по направленію къ западу, и поминутно прикрывало глаза руками,-- такъ трудно было выносить ослѣпительный блескъ известняка и обломковъ мрамора, сверкавшихъ на солнцѣ по ярко освѣщеннымъ горнымъ скатамъ.
   Тамъ змѣилась узкая конная тропа, спускаясь съ высотъ въ ущелье. Шла эта тропа зигзагами -- иначе совсѣмъ невозможно было-бы спускаться и подниматься на эту гору. Собственно ничего особеннаго не было видно на этой тропѣ, кромѣ четырехъ всадниковъ-туземцевъ, чалмы которыхъ кивали вдали, то прячась за обломками скалъ, то снова показываясь, когда тропа выводила ихъ на болѣе открытое мѣсто.
   Всадники эти ѣхали не въ кишлакъ "Ташъ-Огыръ", а изъ него: это было замѣтно потому, что чалмы ихъ, очень большія, почтенныя чалмы, на каждую изъ которыхъ пошло, по крайней мѣрѣ, по тридцати аршинъ индѣйской кисеи, не увеличивались въ своемъ размѣрѣ, а, напротивъ того, все уменьшались и уменьшались, и въ настоящую минуту казались чуть замѣтными точками; онѣ, наконецъ, исчезли совсѣмъ за выдвинувшеюся, почти на самую дорогу, изрытою, угловатою скалою "шайтанъ-каикомъ" (чертовой лодкою). Въ формѣ этой скалы ничего, впрочемъ, не напоминало лодку; зловѣщее-же прилагательное "шайтанъ" она получила, вѣроятно, вслѣдствіе того, что особенно какъ-то мрачно смотрѣла своею черною массою между остальными свѣтлыми горными породами.
   -- Уѣхали!
   -- Ну, и слава Аллаху!
   -- Пошли имъ пророкъ дорогу гладкую, какъ сама лысина почтеннаго муллы Касима.
   -- Это отъ насъ; а къ намъ, чтобы она была корява и изрыта, какъ его собственныя щеки.
   -- Все равно доберется. Тамъ ты что хочешь дѣлай, а въ свой срокъ доберется. Жди вотъ черезъ восемь мѣсяцевъ.
   -- Жадные!
   -- Да вѣдь они не отъ себя: посылаютъ -- ну, и ѣдутъ. Они, можетъ быть, сами, по своей волѣ, и не хотѣли-бы, да посылаютъ,-- ну, какъ-же тутъ быть?
   -- Да, "не хотѣли-бы", ха-ха! Небойсь, скажи ему: мулла, что хочешь: или сиди дома и спи со своими бабами, ѣшь шашлыкъ, пилавъ, запивай его айраномъ или даже хоть русскимъ аракомъ, и вотъ тебѣ за эту благодать, ни за что, ни про что, сто кокановъ; или, поѣзжай по кишлакамъ за сборомъ, шатайся по горамъ день и ночь, спи одинъ, гдѣ попало, безъ крыши, да еще подай за это двѣсти?-- такъ онъ и думать не станетъ: самъ побѣжитъ сѣдлать свою лошадь.
   -- То-же свою выгоду понимаютъ.
   -- Мало-ли ему въ свой карманъ перепадетъ! Чай, изъ того, что наши акъ-сакалы собрали съ насъ, Акъ-пашѣ и половины не видать.
   -- А замѣтили, какая у того лошадь хорошая: за двѣ тысячи кокановъ не купишь! А халатъ-то, ухъ! мнѣ-бы только хоть одинъ часикъ поносить такой. Блеститъ, какъ чешуя на рыбѣ.
   -- Не по ишаку сѣдло!
   -- Чего не по ишаку? Пошли меня сборщикомъ.-- не такой заведу.
   -- То-то тебя и не посылаютъ.
   -- А все-таки хорошо, что уѣхали. Слава Аллаху!
   -- Еще ладно, что только два дня прожили у насъ.
   Вотъ такіе разговоры и болтовня шли по всему Ташъ-Огыру, съ крыши на крышу, со двора на дворъ, изъ одного закоулка въ другой, и разносились дальше, по другимъ кишлакамъ, пестрящимъ дикіе горные скаты.
   Суровый, неразговорчивый, старый Аминъ-Аллаяръ и тотъ даже веселѣй взглянулъ изъ-подъ своихъ нависшихъ бровей, потеръ костлявыя руки и произнесъ:
   -- Ну, теперь мы мѣсяцевъ на восемь вздохнемъ по-свободнѣй: подати сдали, ну и да благословитъ Аллахъ наши достатки!
   Слышалъ эти слова другой старшина, Джанъ-Оглы, подошелъ къ Амину и говоритъ:
   -- А все-таки мы теперь много меньше Акъ-пашѣ платимъ, чѣмъ платили прежде бекамъ да коканскому хану.
   -- Это еще посмотримъ! пожалъ плечами Аллаяръ и покосился влѣво, къ востоку, гдѣ синѣла щель "караколъ-лощины".
   -- Ну вотъ, чего бояться! понялъ намекъ Джанъ-Оглы.-- Мы вѣдь теперь не ихніе: мы подъ Акъ-пашею состоимъ. Они не смѣютъ!
   -- А кого они бояться будутъ? Спросятъ, что-ли?
   -- Пришлютъ бѣлыхъ солдатовъ (акъ-сарбазъ) -- небось испугаются! Нѣтъ, не посмѣютъ.
   -- А гдѣ эти акъ-сарбазы?-- за сто верстъ стоятъ; что случится -- они насъ не прикроютъ. Ну, пожалуй, дадимъ имъ знать... Э, да что говорить: самъ понимаешь, не маленькій!
   -- Аллахъ многомилостивъ!
   -- На него больше и надѣемся... Ты, мулла, домой?
   -- Домой, а что?
   -- Заходи ко мнѣ, коли будетъ время: у моего сына бокъ вотъ какъ раздуло! (Аллаяръ показалъ на пол-аршина отъ своего бока.) Посмотри, что такое: ты вѣдь ученый.
   -- Зайду.
   На одной изъ ближайшихъ крышъ, присѣвъ на клеверные снопы, старая Ханымъ угрюмо посматривала на свой опустѣлый дворикъ, гладко-утоптаннымъ квадратикомъ разстилавшійся у нея подъ ногами.
   -- Что, Ханымъ, пошутилъ съ ней мимоходомъ Джанъ-Оглы,-- гдѣ твои бѣлыя куры? Здоровы, что-ли? Много-ли яицъ теперь вести будутъ?
   -- Въ своихъ животахъ увезли, проклятые! покосилась та опять на ту-же тропинку.-- Да что ты присталъ ко мнѣ съ курами,-- твои бараны цѣлы-ли? Поди сосчитай лучше!
   -- О-охъ! вздохнулъ въ отвѣтъ Джанъ-Оглы.
   -- Избави насъ пророкъ отъ всякаго лиха! поддакнулъ ему Аминъ-Аллаяръ.
   И оба старика медленно, сановито пошли по улицѣ, спускаясь все ниже и ниже, къ опаленнымъ кустамъ горнаго можжевельника, гдѣ расположились болѣе просторныя и почище немного на видъ сакли акъ-сакала Аллаяра-Амина.
   И остальные обитатели кишлака Ташъ-Огыръ, должно быть, уже вдоволь наглядѣлись вслѣдъ уѣхавшимъ сборщикамъ и мало-помалу начали расходиться по домамъ.
   Солнце не свой братъ, печетъ такъ, что страсть; прогрѣваетъ даже мохнатые бараньи малахаи, наваливаетъ плечи и спины сквозь верблюжье сукно халатовъ и словно кричитъ съ верху: "эй, вы тамъ, убирайтесь-на поскорѣе по своимъ норамъ, подъ крыши, куда кто можетъ; коли не хочешь бѣды нажить, ищи себѣ такого мѣста, куда моимъ жгучимъ лучамъ не подъ силу будетъ проложить дорогу!"
   И покорные этому клику люди скоро всѣ до одного попрятались по своимъ норамъ и осталось на виду только нѣсколько бродячихъ куръ-хохлатокъ, да большой золотистый пѣтухъ съ красною головою, наивно поглядывающій кверху, въ эту молочно-дымчатую мглу накаленнаго воздуха.

-----

   Тамъ, распустивъ свои полутора-аршинныя крылья, плавалъ громадный ягнятникъ и зорко смотрѣлъ внизъ, словно раздумывая: какую-бы изъ этихъ вкусныхъ хохлатокъ удобнѣе ему сцапать?
   Солнечный зной, разогнавшій по домамъ ташъ-огырскихъ горцевъ, должно бытъ не очень пугалъ всадника, приближавшагося въ эту минуту къ кишлаку.
   Всадникъ былъ весь въ бѣломъ; на немъ былъ поверхъ всего костюма накинутъ широкій парусинный плащъ съ капюшономъ, напоминающій своимъ покроемъ бурнусы бедуиновъ; его степная, рыжая лошадь, съ тяжелою, горбоносою головою, непривыкшая къ горнымъ тропинкамъ, бѣжала лѣниво, спотыкаясь, и то-и-дѣло получала по своему откормленному крупу легкіе удары киргизской нагайки.
   Старая Ханымъ, первая замѣтившая всадника, знала, что путешественникъ былъ хорошо вооруженъ. Она знала это, во-первыхъ, уже потому, что по ихъ мѣстамъ никто безъ оружія не ѣздитъ, а во-вторыхъ, она видѣла, какъ за плечами и у пояса всадника нѣсколько разъ вспыхнули на солнцѣ яркіе металическіе отблески.
   -- Опять никакъ къ намъ тотъ-же "русскій кротъ" ѣдетъ, проворчала она, и тихонько, поберегая свои старческія кости, стала спускаться съ крыши.
   "Русскій кротъ" остановился на минуту, откинулъ капюшонъ на спину и слѣзъ съ лошади. Закинувъ поводья на шею коня, онъ пѣшкомъ началъ взбираться на кручу, къ кишлаку, а его рыжій, легонько заржавъ и покосясь по сторонамъ, поплелся слѣдомъ за своимъ хозяиномъ. Теперь ясно была видна русая борода пріѣзжаго и чехолъ отъ револьвера, отъ котораго на шею шли красные шелковые снурки съ кисточками, двуствольный карабинъ топырился сзади изъ-подъ плаща, привязныя шпоры рѣзко звякали по камнямъ извилистой дорожки.
   -- Ишь, словно повымерли всѣ! произнесъ Бурченко, пріостановившись у сухой можжевеловой жерди, перегородившей входъ въ улицу.-- Эй, тамыръ, какъ тебя звать? Эй, ты, чего тамъ за угломъ прячешься?
   Онъ замѣтилъ темно-коричневое, смуглое лицо съ желтоватыми бѣлками, выглянувшее-было изъ-за стѣны крайней сакли и синеватыя тряпки рваной рубахи.
   -- Да тебѣ кого? хрипло окликнула его рваная рубаха.
   -- Аллаяръ-бай дома или уѣхалъ куда изъ аула? спросилъ Бурченко, откидывая жердь и проводя рыжаго въ улицу.
   -- Никуда не уѣхалъ... Эге! да это вотъ ты кто! веселѣй отозвалась рваная рубаха.
   -- Узналъ? Куда это: кажется, сюда? Тутъ у васъ запутаешься. Я вотъ четвертый разъ пріѣзжаю, а все не пригляжусь.
   -- За мной ступай.
   Рваная рубаха пошла впередъ, мелькая своими голыми, мозолистыми, какъ у добраго верблюда, пятками. Бурченко шелъ за нею, расправляя на ходу усталыя отъ длиннаго горнаго переѣзда ноги.
   -- А у насъ это время гости были изъ "русскаго кургана". Зякетчи, мулла Касимъ и амлакдари (сборщики). Сегодня только уѣхали; раньше-бы пришелъ -- засталъ-бы, сообщалъ Бурченкѣ его провожатый.
   -- Жаль. Много собрали?
   -- Про то акъ-сакалы знаютъ... Ну, вотъ тебѣ и аллаярова сакля; давай "силау" (наше "на водку")!
   -- Ладно, больно легко зарабатывать будешь. Чего на мои раскопки не идешь, коли деньги любишь?
   -- У тебя работы много, тяжело!
   -- За то и зарабатываютъ акчи (денегъ) много.
   -- А очень они мнѣ нужны, акчи-то эти! зѣвнула во весь ротъ рваная рубаха.-- Ну, прощай! вечеромъ чай будешь пить, меня позови: я это люблю. Позовешь, что-ли?
   И оборвышъ, не дожидаясь отвѣта, пошелъ прочь, отмахиваясь отъ золотисто-зеленыхъ мухъ-навозницъ своими спущенными съ плечъ рукавами.
   Мулла Аллаяръ встрѣтилъ своего гостя на порогѣ, и пока они размѣнивались обычными привѣтствіями, одна изъ трехъ женъ хозяина, сухощавая Наръ-беби, приняла рыжую лошадь отъ Бурченко и, прикрываясь стыдливо халатомъ, повела ее куда-то въ уголъ, гдѣ уже махалъ какой-то бѣлый хвостъ и слышалось тихое привѣтственное ржаніе. Сѣрый, старый, какъ самъ хозяинъ, аргамакъ Амина-Аллаяра тоже приготовился встрѣтить своего, знакомаго уже ему, гостя.
   Давно еще прежде бывалъ здѣсь Бурченко; послѣдній разъ онъ пріѣзжалъ сюда почти мѣсяцъ тому назадъ: ему нужны были рабочія руки; и съ большимъ трудомъ, съ помощью самыхъ краснорѣчивыхъ уговоровъ, а главное -- раздачею денегъ частями впередъ ему удалось добыть десятка два работниковъ. Недовѣрчивые дикари были неподатливы и никакъ не хотѣли повѣрить, что у этого русскаго крота (такъ его всѣ называли по роду его занятій) не было какихъ-нибудь другихъ, враждебныхъ имъ цѣлей; а тутъ еще примѣшался и суевѣрный страхъ къ гяуру-иноземцу, который осмѣливается рыскать по ихъ мѣстамъ одинъ-одинехонекъ: они такъ привыкли видѣть русскаго тюра не иначе, какъ въ сопровожденіи цѣлаго конвоя "акъ-сарбазовъ". "Не безъ "шайтанлыхъ" (чертовщины) дѣло обходится. Съ нимъ, пожалуй, свяжись -- бѣды наживешь. Ну его, не надо намъ его денегъ", думали наивные дикари. Но эти самыя деньги были такія свѣтленькія, новенькія, такъ привѣтливо звенѣли! "Что-же, не все-ли равно: деньги, какъ и вездѣ, деньги. Развѣ на нихъ написано, отъ кого они въ руки наши попали?" подшептывалъ имъ другой, болѣе убѣдительный, голосъ, и находились смѣльчаки, рисковавшіе связаться съ гяуромъ и заработать у него десятка два-три этихъ бѣленькихъ, серебряныхъ кокановъ. Ничего, все обошлось благополучно. Случилось, эдакъ недѣли черезъ двѣ, вернуться въ кишлакъ одному изъ шести первыхъ, рѣшившихся идти за Бурченкомъ работниковъ. Смотрятъ всѣ на него -- ничего, человѣкъ, какъ человѣкъ: не скорчило его, не покрыло его никакою болѣзнью; говоритъ, что жить хорошо, кормятъ всякій день мясомъ; хотѣлъ-было сказать, что араку даютъ каждый день тоже по два стакана, да промолчалъ: увидѣлъ въ толпѣ муллу Аллаяра и побоялся.
   Побылъ въ кишлакѣ денька два нардигоръ (работникъ) и назадъ въ горы пошелъ, да еще не одинъ: четверыхъ съ собою увелъ.
   Случилось одно обстоятельство, подорвавшее-было расположеніе горцевъ къ русскому "кроту". Разнесся слухъ по горамъ, что всѣ подати будутъ увеличены вдвое противъ прежняго. Это приписали извѣтамъ Бурченко. "Вотъ онъ тутъ шляется, тычется всюду съ своимъ носомъ,-- вѣрно, далъ знать, что мы хорошо живемъ, вотъ на насъ и набавили!" говорили тѣ, кто по какимъ-либо причинамъ былъ недоволенъ нашимъ инженеромъ. Другіе имъ охотно вѣрили. Дѣло могло-бы окончиться очень плохо; изъ одного кишлака Бурченко былъ просто-на-просто выгнанъ силою; въ одномъ изъ горныхъ проѣздовъ по немъ даже стрѣляли. Мардигоръ Джонгыръ, привязавшійся къ своему хозяину, шепнулъ ему какъ-то на ухо: "уѣзжай, тюра, лучше отсюда, пока цѣлъ! Вѣрь -- дѣло тебѣ говорю". Но Бурченко не уѣхалъ, и дурное время миновало такъ-же быстро, какъ и пришло; слухъ о надбавкѣ остался только слухомъ, а акуратно выплачиваемыя заработныя деньги своей привлекающей силы не потеряли; все шло хорошо до катастрофы съ Лопатиныхъ.
   Теперь, когда присылка денегъ изъ Ташкента, изъ конторы Ивана Иларіоновича, прекратилась, надо было пріискивать другія средства. Долго ломалъ голову предпріимчивый малороссъ, какъ-бы извернуться, не прибѣгая къ просьбѣ объ офиціальномъ пособіи, и, наконецъ, додумался. Съ этимъ-то рѣшеніемъ онъ и пріѣхалъ въ кишлакъ Ташъ-Огыръ, въ самый значительный изъ горныхъ кишлаковъ; и теперь, когда чашка съ пловомъ, поставленная передъ нимъ гостепріимнымъ хозяиномъ, была покончена, выпитъ былъ и чай кирпичный, сваренный съ молокомъ и бараньимъ саломъ, онъ принялся излагать передъ Аминомъ-Аллаяронъ свой планъ, убѣдительно и толково поясняя ему всѣ обстоятельства.
   Бурченко говорилъ спокойно, взвѣшивая и обдумывая каждое слово, внимательно выслушивалъ всѣ возраженія, какъ-бы ни казались они наивны съ перваго раза, подбиралъ самыя удобопонятныя и неотразимыя доказательства и съ удовольствіемъ видѣлъ, какъ на умномъ лицѣ старшины ясно выражалось пониманіе и даже согласіе съ его доводами. Часа два битыхъ говорили они. Джанъ-Оглы пришелъ въ половинѣ разговора, сѣлъ на корточки и тоже все поддакивалъ. Соглашались молчаливыми кивками головы и еще двое стоявшихъ въ дверяхъ.
   -- Ну, такъ какъ-же? закончилъ Бурченко и глазами повелъ вокругъ себя въ ожиданіи отвѣта.
   -- Хорошо! лаконически промолвилъ Аминъ-Аллаяръ.
   -- Хорошо, попугаемъ повторилъ за нимъ Джанъ-Оглы.
   Еще разъ молча кивнули чалмами гости въ дверяхъ.
   -- Такъ что-же, пойдутъ? варьировалъ свой вопросъ Бурченко.
   -- А не знаю! пожалъ плечами Аллаяръ.
   -- Какъ тутъ можно знать? также пожалъ плечами ДжанъОглы.
   Гости въ дверяхъ только переглянулись.
   -- У сына твоего бокъ ничего, скоро пройдетъ, обратился Джанъ-Оглы къ хозяину, пододвинувшись поближе,-- это его зеленая ящерица оплевала. Ты возьми чернаго козленка, перерѣжь ему шею тѣмъ ножемъ, что послѣ человѣчьей никакой еще крови не пробовалъ,-- есть такой?
   -- У меня нѣтъ; откуда такого взять?
   -- У сосѣда Искандера есть: онъ третьяго дня... началъ-было гость въ дверяхъ.
   -- А ты разсказывай, бей въ бубенъ по всему околодку! шепнулъ ему другой.
   -- Я тебѣ принесу этотъ ножъ, вызвался первый.
   -- Ну, такъ вотъ ты зарѣжь этимъ ножемъ козленка, продолжалъ наставленіе Джанъ-Оглы,-- а потомъ вымажь кровью больной бокъ и лѣвую пятку. Печень-же козлиную...
   -- Слушай, Аллаяръ-бай, не безъ досады перебилъ знахаря Бурченко,-- я къ тебѣ за десять ташей {Ташъ -- восемь верстъ.} пріѣхалъ, о дѣлѣ тебя спрашивалъ, какъ къ своему лучшему другу за совѣтомъ пришелъ, а ты настоящаго отвѣта дать не хочешь.
   -- А что-же я тебѣ скажу? удивился немного мулла Аллаяръ.
   -- Согласятся они на мое предложеніе или нѣтъ? Ты старшина ихній, ты знаешь. Коли ты мою сторону держать будешь...
   -- Ничьей я стороны держать не стану. Я вотъ соберу народъ къ вечеру,-- всѣхъ соберу, кого найдутъ дома: ты имъ самъ и говори. А мнѣ что? Самъ я къ тебѣ въ работники не пойду, другихъ отговаривать не стану. Пойдутъ -- ихъ охота.
   -- Всякій знаетъ, что ему лучше, такъ пускай и дѣлаетъ, согласился тоже Джанъ-Оглы.-- Такъ вотъ эту самую печень...
   -- Такъ сегодня вечеромъ соберешь народъ, это вѣрно?
   -- А я развѣ когда тебя обманывалъ?
   -- Ну, ладно, буду ждать вечера... Э-эхъ! замаялся я по вашимъ дорогамъ! потянулся Бурченко и подтащилъ къ себѣ какую-то мягкую рухлядь.
   -- А ты отдохни до вечера. Здѣсь, въ саклѣ, прохладно, пригласилъ его хозяинъ.
   -- Да ужь больше дѣлать нечего, произнесъ гость и, заложивъ шпору въ какую-то щель, принялся стаскивать свои тяжелые походные сапоги, подбитые крупными остроголовыми гвоздями.
   

II.
Рѣчь Бурченко.

   Солнце спустилось уже къ самой зубчатой окраинѣ горъ; загорѣлись, словно залитые золотомъ, далекіе ледники; вечернимъ холодкомъ повѣяло съ низу. Прыгая съ камня на камень, поднимая красноватыя облака пыли, наполняя воздухъ разнообразнымъ блѣяніемъ и ревомъ, подходили къ ауламъ стада, пасшіяся днемъ по заросшимъ сухою травою и горькою полынью каменистымъ откосамъ.
   Кучи навоза, зажженныя у входа въ кишлакъ, мимо которыхъ долженъ былъ проходить скотъ, обкуриваясь такимъ образомъ во избѣжаніе чумной заразы, распространяли на далекое разстояніе ѣдкій дымный запахъ.
   Оживленный говоръ пошелъ по кишлаку; со всѣхъ сторонъ потянулся народъ въ площадкѣ передъ саклями Амина-Аллаяра.
   Проснулся Бурченко и началъ одѣваться. Та-же женщина, что убрала его лошадь, принесла ему большую чашку съ кислымъ молокомъ. Жажда морила русскаго "крота" и онъ, окунувъ свои усы въ густую бѣлую массу, чуть не залпомъ вытянулъ всю чашку и отеръ ротъ рукавомъ своей рубахи.
   -- Собирается народъ! оповѣстилъ его Аллаяръ, заглянувъ въ саклю.
   -- Сейчасъ выйду! отозвался Бурченко, заглянувъ на всякій случай въ револьверный кобуръ: все-ли, молъ, тамъ въ порядкѣ?
   Громче и громче становился говоръ вокругъ. Слышалась топотня босыхъ ногъ и сухой стукъ по камню кованныхъ, остроконечныхъ каблуковъ. Лошадь ржала и билась гдѣ-то неподалеку. Даже крыша той сакли, гдѣ одѣвался Бурченко, тряслась и вздрагивала подъ тяжестью взобравшихся на нее ташъ-огырцевъ.
   "Ну, либо панъ, либо пропалъ! Чѣмъ-то окончится этотъ митингъ?" промелькнуло въ головѣ малоросса.
   И онъ рѣшительно шагнулъ черезъ порогъ прямо на ярко освѣщенную послѣдними лучами вечерняго солнца сборную площадку.
   Шумъ толпы нисколько не стихъ и не усилился при появленіи русскаго крота, словно его и не замѣтили. Только всѣ разомъ взглянули на него, кто прямо, кто искоса, и въ этомъ бѣгломъ взглядѣ отразилось минутное любопытство, тотчасъ-же успокоившееся, коль скоро ташъ-огырцы убѣдились, что Бурченко все тотъ-же самый Бурченко, котораго они видѣли послѣдній разъ, и въ наружности его не произошло никакихъ перемѣнъ, болѣе или менѣе могущихъ обратить ихъ вниманіе.
   -- Здравствуйте! Да пошлетъ вамъ пр... Что-же это они въ самомъ дѣлѣ?! озадачился немного малороссъ этою холодностью.
   -- Аманъ! Аманъ! Амансызъ! Кудакъ-кунакъ! послышались въ говорѣ толпы отрывистыя привѣтствія.
   -- Вотъ я къ вамъ въ гости пріѣхалъ, началъ Бурченко,-- да кстати и дѣло надо сдѣлать вмѣстѣ съ вами.
   -- Что-жъ, отъ дѣла никто не бѣжитъ.
   -- Дѣла всякія бываютъ: дурныя и хорошія, послышались голоса.
   -- Съ дурнымъ дѣломъ я къ вамъ не пойду: вы меня ужь знаете! возвысилъ голосъ Бурченко.-- Говорилъ я объ этомъ съ тамыромъ своимъ, Аллаяръ-баемъ; онъ вотъ васъ собралъ, чтобы я могъ сообщить это дѣло всѣмъ вамъ разомъ. Будете слушать -- я начну, а нѣтъ -- такъ что и толковать: я даромъ ломать своего языка не стану.
   -- Что-же, говори.
   -- Кричать очень громко приходится: васъ вѣдь всѣхъ не перекричишь. А вы-бы призатихли на часикъ.
   -- Эй! вы, тамъ на крышѣ, тише! вамъ говорятъ! прикрикнулъ Джанъ-Оглы.
   -- Да будетъ вамъ о своей ослицѣ говорить: и послѣ наговоритесь! обратился онъ въ двумъ "гальча", громче всѣхъ кричавшимъ и то-и-дѣло хватавшимъ другъ друга за обшивки халатовъ.
   -- Молча-ать! Тсъ! выскочилъ оборвышъ съ желтыми бѣлками глазъ, тотъ самый, что провожалъ Бурченко, и, вооружившись длинною палкою, сталъ изображать изъ себя полицейскаго коваса, гордо поглядывая на толпу и мѣрно шагая изъ одного угла площадки въ другой.
   -- Нашъ-то дивона расходился!
   -- Дуракъ-то, дуракъ! ха-ха-ха!
   -- Тсъ! тише-же, въ самомъ дѣлѣ!
   -- Зачѣмъ я въ горы сюда къ вамъ пріѣхалъ, и что здѣсь дѣлаю -- вы уже хорошо знаете, говорилъ Бурченко.
   -- Знаемъ! рявкнулъ желтоглазый.
   -- Молчи!
   -- Теперь ты говоришь, что тавро у ней на лѣвой ляшкѣ и ухо зубцомъ надрѣзано... дошептывалъ гальча о своей ослицѣ, да во-время замѣтилъ нахмуренныя брови самого Амина-Аллаяра и затихъ, одною мимикою дополняя окончаніе своей рѣчи.
   -- Много вашихъ работали у меня и теперь еще работаютъ; никто не жаловался: всѣмъ было хорошо. Все можетъ и дальше такъ-же хорошо пойти, только съ небольшою перемѣною. Вотъ объ этой-то перемѣнѣ я и пріѣхалъ говорить съ вами. Я до сихъ поръ вамъ за вашу работу платилъ деньги. Деньги эти мнѣ давалъ другой человѣкъ; давалъ онъ ихъ мнѣ взаймы, потому что вѣрилъ мнѣ и разсчитывалъ получить ихъ обратно съ хорошимъ барышомъ. Ну, дѣло наше шло хорошо больше половины сдѣлано; осталось уже немного; барышъ былъ на носу, и мы-бы его съ тѣмъ человѣкомъ поровну-бы раздѣлили...
   -- А намъ что пришлось-бы изъ этого барыша? нерѣшительно выдвинулся молодой парень въ синей длиннополой рубахѣ ивъ бязевыхъ короткихъ чеибарахъ, засученныхъ по колѣно.
   -- Вамъ-бы ничего не пришлось, потому что вы каждый день получали плату за свою работу. Вы на кость {Не рисковали.} ничего не ставили; барышъ-бы остался только тому человѣку, что деньги свои тратилъ, да мнѣ, потому что я, главный уста (мастеръ), заправа всему дѣлу, тоже изъ одного этого барыша и хлопоталъ и работалъ безъ жалованья.
   -- И много-бы вамъ пришлось этого барыша-то? полюбопытствовалъ кто-то изъ заднихъ рядовъ.
   -- Полагаю, что на нашу жизнь хватило-бы съ излишкомъ. Ужь во всякомъ случаѣ побольше, чѣмъ вы всѣ зарабатывали вмѣстѣ;
   -- Ишь вы какіе ловкіе! А вы съ нами-бы подѣлились, замѣтилъ тотъ-же голосъ.
   -- Вотъ за этимъ-то я и пріѣхалъ сюда, чтобы предложить вамъ это. Только намъ надо сговориться.
   -- Что-жь, это хорошо!
   -- Надо прибавки къ платѣ просить: онъ дастъ.
   -- Понимаемъ, къ чему онъ клонитъ.
   -- Еще по ярмъ-теньга въ сутки, и меньше чтобъ не ходить.
   -- Не дастъ!
   -- Дастъ: за тѣмъ и пріѣхалъ. Ты вѣдь слышалъ.
   -- Тише вы, слушайте!
   Перешептывалось многочисленное собраніе.
   -- Теперь тотъ человѣкъ мнѣ денегъ больше не даетъ, а работу кончить надо, вамъ тоже платить надо, а у меня самого денегъ нѣтъ,-- значитъ, платить нечѣмъ.
   -- Эге! вонъ оно что!
   -- Прогорѣлъ, значитъ!
   Въ толпѣ послышался полусдерживаемый смѣхъ. Бурченко перевелъ духъ. Дѣло его подходило къ самой сути.
   -- Теперь, если вы будете по-прежнему работать у меня, то, вмѣсто платы, вы раздѣлите между собою весь тотъ барышъ, что получилъ-бы тотъ богатый человѣкъ, что отсталъ отъ нашего дѣла. И тогда на вашу долю придется гораздо больше, чѣмъ полтора кокана въ сутки. По меньшей мѣрѣ, каждый принесетъ домой свой "гамонъ" набитый деньгами, да навяжетъ, пожалуй, еще узелки на обоихъ концахъ пояса. И все за то только, что вы поработаете еще съ мѣсяцъ, не получая денегъ. Согласны! на это или нѣтъ -- говори прямо. Всякъ, что хочетъ сказать противъ этого, говори.
   Бурченко замолчалъ и съ лихорадочнымъ нетерпѣніемъ выжидалъ отвѣта. Онъ не могъ разсмотрѣть выраженія лицъ своихъ слушателей, потому что сгустившіеся сумерки рисовали передъ нимъ только темные, движущіеся силуэты. Онъ замѣтилъ только, какъ нѣсколько изъ этихъ фигуръ стали мало-по-малу отходить дальше и уменьшаться въ размѣрѣ; онъ замѣтилъ даже нѣсколько концовъ отъ чалмъ, висящихъ обыкновенно сзади: ясно было, что обладатели этихъ чалмъ повернулись къ нему затылкомъ.
   У русскаго крота заворочалось на сердцѣ что-то неловко: онъ предчувствовалъ неудачу своей миссіи, а съ этою неудачею если не полное прекращеніе, то, по крайней мѣрѣ, длинный перерывъ такъ успѣшно начатаго дѣла.
   Толпа-же, какъ нарочно, молчала. Трудно было опредѣлить, что заключало въ себѣ это гробовое молчаніе: полное-ли пренебреженіе и нежеланіе даже объясняться по поводу "такого дикаго предложенія русскаго крота" или-же всякій пытался обдумать это предложеніе, и въ такомъ случаѣ...
   -- Ты вотъ насъ, кромѣ денегъ, еще кормилъ на свой счетъ, и -- зачѣмъ неправду говорить -- хорошо кормилъ; теперь-же кормить будешь?
   -- Нѣтъ ужь теперь кормитесь сами, какъ знаете, за то...
   -- Обѣщай хоть кормить, а то пропадетъ все, тихонько шепнулъ на ухо Бурченкѣ подошедшій сзади Аминъ-Аллаяръ.-- Другой и шелъ къ тебѣ больше изъ-за плова съ бараниной, чѣмъ изъ-за денегъ.
   -- Ну, насчетъ корма, пожалуй, еще особо переговоримъ, поправился Бурченко.
   -- А скажи ты намъ, только, смотри, правду говори! громко возвысился рѣзкій голосъ справа.
   Бурченко насторожилъ уши.
   -- Отчего тотъ человѣкъ деньги пересталъ давать? Можетъ, увидалъ, что изъ всего-то дѣла проку не будетъ, и порѣшилъ лучше потерять то, что уже потрачено, чѣмъ еще больше вертѣть дыру въ своемъ карманѣ?
   -- Что-жь я, по-вашему, совсѣмъ дуракъ, что-ли? Вы-же меня всѣ умнымъ человѣкомъ называли прежде, уклонился отъ прямого отвѣта Бурченко.
   Онъ не хотѣлъ раскрывать настоящей причины: она была слишкомъ сложна, по его мнѣнію, чтобы ее могли усвоить себѣ слушатели, а ко всему, что только останется непонятымъ, они, само собою, отнесутся съ сомнѣніемъ, чтобы не сказать больше -- съ полнымъ недовѣріемъ.
   -- Нѣтъ, ты не дуракъ, этого никто не говоритъ, дребезжалъ все тотъ-же голосъ,-- ты умный...
   -- Такъ какъ-же это могло случиться, что я, который началъ дѣло и всѣмъ имъ орудую, не увидалъ-бы этого прежде? Я-бы прежде его бросилъ, если-бъ оно было невыгодно.
   -- Такъ-то такъ, такъ отчего-же?
   -- Умеръ тотъ человѣкъ, вотъ и все! отрѣзалъ Бурченко.
   Онъ рѣшился на этотъ категорическій отвѣтъ. Вѣдь все равно: Лопатинъ, дѣйствительно, умеръ для ихъ дѣла,-- значитъ, малороссъ вовсе не уклонился отъ истины.
   Снова молчаніе воцарилось въ толпѣ; кто-то даже присвистнулъ. Двѣ или три груди протяжно вздохнули, съ приличнымъ сему печальному извѣстію оттѣнкомъ во вздохѣ.
   -- А ну, пошлетъ ему Аллахъ на томъ свѣтѣ все, что онъ заслужилъ хорошаго на этомъ! пробормоталъ Джанъ-Оглы.
   Только совершенно наступившая темнота не позволила Бурченкѣ замѣтить, что едва-ли только треть всѣхъ слушателей осталась на мѣстѣ; большинство разошлось по домамъ. Трудно было придумать болѣе краснорѣчивый отвѣтъ на предложеніе русскаго крота, какъ это молчаливое удаленіе.
   -- Такъ на чемъ-же мы порѣшимъ, говорите? Ну, говори хоть ты первый.
   Бурченко обратился въ ту сторону, гдѣ слышался знакомый голосъ, задавшій послѣдній вопросъ.
   -- Погоди до завтра, отвѣчалъ за того Аминъ-Аллаяръ.-- "Всякое дѣло яснѣе, когда на него свѣтитъ солнце"; что мы тутъ въ потьмахъ толковать будемъ? Они выслушали тебя, ну и довольно пока. Теперь вотъ спать пойдутъ. Бабы-то ихъ по саклямъ, думаю, уже заждались. Можетъ, имъ Аллахъ во снѣ настоящій совѣтъ пошлетъ. Подожди до завтра.
   -- Подожди до завтра! повторилъ за Аллаяромъ его подголосокъ Джанъ-Оглы.
   -- Прощай пока, спи спокойно! завтра, можетъ, и порѣшимъ на чемъ-нибудь. Прощай! послышались голоса.
   -- До завтра, такъ до завтра! согласился Бурченко.
   Толпа начала расходиться.

-----

   Не прошло и часу послѣ того, какъ разошлись по своимъ домамъ ташъ-огырцы, какъ весь кишлакъ затихъ, погруженный въ глубокій сонъ. Погасли послѣдніе огни, чуть-чуть мерцавшіе въ горномъ туманѣ, и только вершины горъ выплывали изъ этого тукана скалистыми островами, да ближе виднѣлись темные, конусообразные силуэты расположенныхъ на крышахъ кучъ клевера, джугарры и рогатыя вязанки коряваго топлива.
   Душно было въ саклѣ, да и не спалось къ тому-же., Бурченко выбрался на свѣжій воздухъ, влѣзъ по приставленной къ стѣнѣ сломанной арбѣ на одну изъ крышъ и усѣлся на клеверной кучѣ.
   Весь аулъ видѣнъ былъ ему, какъ на ладони, только послѣднія, крайнія сакли расплывались какъ-то въ туманѣ. Тамъ-же пропадала и свѣтлая полоска кремнистой дороги. Съ легкимъ трескомъ вылетали изъ чернаго закопченаго дымового отверстія искорки; должно быть, тамъ не совсѣмъ еще погасъ огонь подъ таганомъ и тлѣли уголья, раздуваемые струею ворвавшагося сквозь дверную щель ночного вѣтра. Вонъ его рыжій прядетъ ушами и чешетъ зубами въ подстриженной холкѣ своего сѣраго сосѣда. Вонъ какой-то старикъ съ длинною сѣдою бородою тоже взобрался на крышу, столбомъ сталъ на самомъ краю, протянулъ сухія руки къ востоку и медленно опустился на колѣна. Сѣрая кошка, не слышно ступая, крадучись, шмыгнула по самому гребню стѣны.
   "Какъ далеко слышно въ горахъ тихою ночью. Разъ-два, разъ-два -- вѣдь это тамъ, внизу, за Шайтанъ-Каикомъ? Нѣтъ, это эхо только отдается, а топочутъ лошади совсѣмъ не въ той сторонѣ, а напротивъ. Это, должно быть, ѣдутъ по Караколь-ущелью. Только кого-же это нелегкая несетъ по горамъ въ такую пору? прислушивался Бурченко.-- Что-жь, дороги въ горахъ никому не заказаны, значитъ, имъ надо, коли ѣдутъ. А ну, какъ?.."
   Чуть замѣтная полоска утренней зари скользнула по вершинамъ и заискрились по ледникамъ серебристыя блестки. Холщевая рубаха отсырѣла на туманѣ; совсѣмъ мокрые стали снопы; утренній холодъ пробѣжалъ по всѣмъ жиламъ. Поежился малороссъ и сталъ потихоньку спускаться съ крыши.
   "Что хорошаго принесетъ мнѣ день?" подумалъ онъ и заснулъ съ этою мыслью, завернувшись съ головою въ свое байковое одѣяло попону.
   

III.
Критическое положеніе.

   -- Эй, тамыръ, вставай! шепнулъ ему на ухо мулла Аллаяръ.-- Вставай, да тихонько, безъ шуму.
   И онъ сильно потрясъ его за плечо, прикрывъ ему ротъ, на всякій случай, рукою, какъ-бы не вскрикнулъ громко съ просонья.
   -- А, что такое? что случилось? приподнялся Бурченко на локтѣ и сразу догадался, что случилось что-то особенное, далеко изъ ряда вонъ выходящее.
   Тревога и сильная озабоченность выражали съ на умномъ лицѣ Аллаяра. Тревожная бѣготня слышалась и по всему кишлаку.
   Яркій разсвѣтъ сквозилъ въ дверныя щели и чертилъ полосами шероховатыя стѣны сакель. Заглянулъ Бурченко въ одну изъ этихъ щелей. Вся площадка видна была отсюда, большая улица вплоть до самаго поворота. Часть горы противоположной синѣла между двухъ сакель. Ярко-красное пятно такъ и рисовалось на этомъ синемъ фонѣ.
   Всадникъ въ красномъ халатѣ, голова, шея и плечи въ стальной кольчугѣ, держалъ въ рукахъ длинную пику, занесъ ее, оперся тупымъ концемъ въ землю и приготовлялся слѣзать съ коня. Другой всадникъ уже слѣзъ, привязывалъ коня къ концу сухой жерди и зорко глядѣлъ сюда, прямо на ихъ дверь. Такъ, по крайней мѣрѣ, казалось Бурченкѣ, сразу угадавшему: что такія за птицы прилетѣли! Еще нѣсколько красныхъ халатовъ высыпали верхами изъ за поворота. За стѣною, словно тонкія камышины, покачивались пики съ волосяными кистями подъ остріемъ.
   -- На вотъ тебѣ "балту" {Топоръ.}. Тутъ стѣна тоненькая, всего въ полтора вершка, не больше, сразу проломишь, шепталъ ему Аллаяръ.-- Въ дверь тебѣ нельзя выйти -- увидятъ, а тамъ ты на женскую половину попадешь. Проползешь на крыши и въ солому забейся. Тамъ и лежи, пока я не приду. Проворнѣй!
   И онъ сунулъ въ руки Бурченко короткій топоръ, а самъ всталъ около двери, положивъ руку на задвижку и нетерпѣливо поглядывая на своего гостя, скоро-ли онъ выберется изъ сакли, указанной ему дорогою.
   Съ одного удара топоръ просунулся насквозь. Меньше чѣмъ въ полминуты, Бурченко выломалъ такую дыру, что въ нее могли свободно пролѣзть его широкія плечи. Захвативъ свое оружіе онъ полѣзъ.
   -- Ай! взвизгнула Акъ-Алма (бѣлое яблоко), молодая жена Аллаяра, замѣтивъ на своемъ дворѣ мужчину, да еще русскаго.
   Она была въ одной рубахѣ и разчесывала косы большимъ мѣднымъ гребнемъ.
   -- Шайтанъ, самъ шайтанъ! закричала "Тилля" (золотая), другая жена, быстро отвернулась лицемъ къ стѣнѣ и присѣла на корточки.
   Двѣ остальныя тоже розинули рты, чтобы кричать, да замѣтили въ той-же дырѣ, откуда вылѣзъ шайтанъ, строгое лицо Аллаяра и его кулакъ, явно грозившій крикуньямъ, и затихли, недоумѣвая, что-же такое все это значитъ?
   Быстро перебѣжалъ Бурченко черезъ женскій дворикъ. Большая, желтая, какъ шафранъ, скирда соломы такъ и горѣла, освѣщенная восходящимъ надъ горами солнцемъ. "Русскій кротъ", вскарабкался къ ней и сталъ поспѣшно зарываться, оставивъ себѣ для наблюденія достаточное отверзтіе.
   Только-только во-время успѣлъ спрятаться Бурченко: вся площадь уже была покрыта всадниками.
   -- Ну, бѣда! Отъ сосѣдняго бека за сборомъ податей пріѣхали, говорилъ, проходя мимо, Джакъ-Оглы.
   -- Да вѣдь мы уже русскимъ платимъ, мы уже очистились за двѣ трети! протестовалъ кто-то другой.
   -- И этимъ тоже платить придется. Не заплатимъ -- хуже: силой возьмутъ... безъ счету.
   "Вотъ оно что!" подумалъ Бурченко и сталъ пальцемъ ощупывать револьверные стержни -- всѣ-ли капсюли на своемъ мѣстѣ. Неровенъ часъ -- понадобится...

-----

   Высокій, широкій въ плечахъ мужчина, по типу узбекъ, слѣзъ съ лошади, іюрасправился не спѣша, молча указалъ однимъ кивкомъ своей чалмы мѣсто подъ навѣсомъ и расправилъ пальцами свою подстриженную бороду. Два джигита постлали коврикъ на указанное имъ мѣсто и расправили полы его халата, когда онъ грузно усѣлся, сердито поглядывая по сторонамъ, на группы растерявшихся ташъ-огирцевъ.
   Это былъ самъ сборщикъ. Ему подали кожаный мѣшокъ, висѣвшій за его сѣдломъ и онъ систематически принялся вытаскивать оттуда письменныя принадлежности и цилиндрическіе сверточки прозрачной, мелко исписанной бумаги.
   Красные джигитты, кто конный, кто пѣшій, рыскали уже по всему кишлаку и только человѣкъ шесть осталось у навѣса, въ видѣ почетной стражи бекскаго сановника.
   -- Э-гм! откашлялся сборщикъ.-- Ну, мулла, здравствуй! какъ тебѣ живется съ новыми сосѣдями? обратился онъ къ Аллаяру, угрюмо стоявшему передъ нимъ и пощипывавшему концы пояса.
   -- Обижаютъ васъ бѣлыя рубахи, должно быть? Коли что, можете пожаловаться, я передамъ хану и онъ накажетъ русскихъ.
   -- Угощеніе что-же не приготовили? въ полголоса говорилъ Аллаяру одинъ изъ пріѣзжихъ джигитовъ.-- Смотри! вотъ онъ разсердится,-- бѣды наживешь!
   -- Не ждали, потому и не приготовили.
   --.Не ждали! пропустилъ сквозь зубы сборщикъ.-- Мы васъ нарочно прошедшій годъ не трогали и сбору не брали. Послѣ войны съ русскими ханъ далъ вамъ немного поправиться. Ну, а теперь вотъ пріѣхали... все-ли у тебя готово? Ты вѣдь прежде всегда былъ такой акуратный.
   -- О чемъ тюра спрашиваетъ -- я не знаю. Умъ у меня маленькій, не то, что у тебя. Гдѣ мнѣ понять? говорилъ Аллаяръ.
   -- Сѣдая у тебя борода, а такихъ простыхъ словъ осилить не можешь. Сборы всѣ, за прошедшій годъ и за нынѣшній, готовы?
   -- Не то что готовы, а и уплочены сполна: у меня и записи есть съ печатями.
   -- Кому-же ты это платилъ? грозно надвинулъ брови сборщикъ.-- Бѣлымъ рубахамъ?
   -- Да, русскимъ. Подъ кѣмъ живемъ, тому и платимъ. Жили прежде подъ вашимъ ханомъ -- вамъ платили, теперь подъ Акъ-пашею состоимъ -- ему платимъ.
   -- А вотъ за то, что платили невѣрнымъ, ханъ вамъ прислалъ неласковое слово и подати за то увеличилъ. Вотъ ты и знай! На, смотри.
   Онъ протянулъ Аллаяру развернутую полоску бумаги съ болтающеюся на шелковомъ шнуркѣ треугольною печатью изъ зеленаго воска..
   -- Слушай, тюра, взглянулъ на бумагу Аллаяръ.-- Ну, твоя сила теперь: можешь все забрать -- что видишь, то и забирай, да развѣ это будетъ по правдѣ?
   -- По правдѣ; зачѣмъ русскимъ передались? усмѣхнулся сборщикъ.
   -- Въ прошломъ году, когда миръ держали, и отъ русскихъ и отъ васъ высланы были люди. Вмѣстѣ, сообща, землю дѣлили. Вонъ по ту сторону горъ ваше, по эту -- къ русскимъ отошло.
   -- А ты коранъ читаешь? ты вѣдь грамотный?
   -- Гдѣ мнѣ знать столько, сколько въ твою голову входитъ!
   -- Развѣ какіе договоры ведутъ съ невѣрными? Эхъ ты! А еще самъ муллою считаешься! Знаешь, гдѣ русская граница?
   -- Гдѣ-же, по-твоему?
   -- А только тамъ, куда достаютъ ихъ пушки. Только то ихнее, гдѣ они солдатъ своихъ держатъ. А сюда когда могутъ придти русскіе, по-твоему?
   -- А тогда, понурилъ голову Аллаяръ,-- когда отъ нашего кишлака одинъ пепелъ останется.
   -- Догадливъ, то-то!
   -- Большой поклонъ тебѣ дѣлаю.
   Аллаяръ нагнулся и тронулъ землю пальцами.
   -- Не жми ты насъ, началъ онъ,-- мы люди бѣдные, по два раза одну и ту-же подать платить не подъ силу... Бери съ насъ, что дѣлать, только бери хоть по-меньше.
   -- Сколько по закону слѣдуетъ, столько и возьмемъ.
   -- Что законъ? Онъ вѣдь въ твоей волѣ! Что положишь, то такъ и будетъ. Да ужь за одно еще тебѣ поклонъ: уйми своихъ джигитовъ. Слышишь, на томъ краю какой крикъ? какъ-бы худа какого не сдѣлали!
   -- А скорѣй сбирай, мы и уѣдемъ. Намъ здѣсь долго дѣлать нечего.
   -- Да что, къ полудню все будетъ готово, а пока нашимъ хлѣбомъ тебѣ кланяюсь. Не взыщи на угощеніи!
   Мулла Аллаяръ посторонился и пропустилъ двухъ парней съ блюдами плова въ рукахъ и мѣшкомъ мелкихъ, желтыхъ, какъ лимоны, мѣстныхъ дынь и другихъ сластей.
   -- Великій жаръ Аллахъ посылаетъ! смѣнилъ ханскій сборщикъ офиціальный тонъ разговора на болѣе частный.
   -- Я ужь пойду хлопотать, попятился Аллаяръ.
   -- Не держу! лаконически произнесъ сборщикъ и захрипѣлъ поданнымъ ему тыквянымъ кальяномъ.

-----

   Долго лежалъ Бурченко въ соломѣ. Большая половина всего происходившаго ему была видна, какъ на ладони. Близко подходили красные джигиты (кизылъ-чапанъ) къ соломенному скирду. Одинъ даже легъ поваляться немного, не болѣе, какъ шагахъ въ трехъ отъ спрятавшагося. Была минута, что малороссъ совсѣмъ уже считалъ себя погибшимъ, и чуть-чуть не пустилъ въ ходъ свое оружіе.
   "Хорошо, что я въ солому залѣзъ, а не во что другое! думалъ онъ, посматривая какъ рядомъ разбирались для корма клеверныя кучи.-- На солому-то никто не зарится... Э!.." Онъ вздрогнулъ и высвободилъ руку съ револьверомъ.
   Что-то холодное прикоснулось къ его шеѣ.
   -- Пей, а то сомлѣешь, пожалуй, тихо шепталъ ему женскій голосъ.-- Да лежи смирно; можетъ, скоро уѣдутъ.
   Бурченко узналъ Наръ-беби, ползкомъ подобравшуюся къ его скирду. Женщина протягивала ему кувшинъ съ молокомъ, заткнутый мокрою тряпкою, и сухую лепешку (чурекъ).
   Минута была удобная, всѣ джигиты, какъ нарочно, собрались на площадкѣ, гдѣ сгоняли барановъ для податей, и Бурченко успѣлъ благополучно воспользоваться приношеніемъ. Ушла женщина и унесла съ собою пустую посуду.
   А съ площадки несся методическій, тихій звукъ перебираемаго серебра и мѣди,-- это на разостланномъ бѣломъ войлокѣ Аллаяръ вмѣстѣ съ ханскимъ сборщикомъ считали коканы и чеки и раскладывали ихъ въ кучки по десяткамъ и сотнямъ.
   Потомъ одежду сносить начали: пятьдесятъ халатовъ простыхъ, бязевыхъ двадцать, верблюжьихъ зимнихъ и двадцать адрасныхъ полосатыхъ. Чуть не со всего кишлака сбиралъ Аллаяръ податную одежду и самъ ужь отъ себя поднесъ сборщику дорогой лисій халатъ, крытый краснымъ сукномъ и вышитый на спинѣ и полахъ шелками и мишурою.
   -- Якши... Алда-рас-былсыхъ {Хорошо! благодаренъ.}! кивнулъ чалмою сборщикъ и, для соблюденія этикета, накинулъ поднесенный халатъ поверхъ своего костюма.
   -- Носи на здоровье! приложилъ руки къ желудку и потомъ поднесъ ихъ ко лбу и губамъ Аллаяръ, асамъ подумалъ: "чтобы тебѣ провалиться сквозь землю со всею твоею шайкою, чтобы на тебя Шайтанъ-Каикъ обвалился, когда ты погонишь мимо него нашу скотину, чтобы... "
   Далеко перешло за полдень, когда окончился сборъ и джигиты стали приготовляться къ отъѣзду.
   Впередъ погнали барановъ и коровъ (кара-палъ). Джигиты тупыми концами пикъ подгоняли отсталыхъ животныхъ и сбивали ихъ въ кучи. Одинъ только молодой, черный, какъ уголь, бычекъ не хотѣлъ, должно быть, покидать свою родину, злобно косился все на красныхъ джигитовъ и, наконецъ, нагнувъ свою широколобую голову съ кудрявымъ завиткомъ между рогъ, скачками кинулся на ближайшаго всадника.
   -- Э-гей-кои! крикнулъ джигитъ и подставилъ быку остріе.
   "Пикадоры! Просто Испанія, да и шабашъ!" думалъ Бурченко, глядя изъ-подъ скирды на всю эту живую, оригинальную сцену.
   Ему почему-то стало очень весело; онъ чувствовалъ, какъ отъ его сердца отваливалось мало-по-малу что-то тяжелое, скверное. Онъ чувствовалъ то, что долженъ чувствовать человѣкъ, наблюдая, какъ, шагъ за шагомъ, все дальше и дальше удаляется отъ него смертельная опасность.
   "Вотъ и самъ толстый сборщикъ поднялся, наконецъ, на ноги; аргамака ему подвели, встъ ужь садится... Экъ его подхватываютъ и подсаживаютъ со всѣхъ сторонъ! Сѣлъ, оправился. Аллаяра нѣтъ, онъ ушелъ куда-то. Джанъ-Оглы провожаетъ: такъ и не разгибаетъ спины, все за животъ держится и напутственныя пожеланія произноситъ. А, подозвалъ его тотъ-то, нагнулся, говоритъ и рукою показываетъ, никакъ сюда!? Нѣтъ, это въ другую совсѣмъ сторону, туда, гдѣ бѣлѣетъ тропа, ведущая къ русскому кургану. Суматоха! Человѣкъ шесть краевыхъ дьяволовъ отдѣлились въ сторону, переговариваются очемъ-то....
   -- Сюда, скорѣе, спускайся проворнѣй! торопливо шепчетъ сзади самъ Аллаяръ и рукою тянетъ его за полу рубахи.-- "Тинтянъ" (дуракъ) проговорился, искать тебя собираются!
   Оглянулся Бурченко, смотритъ, на Аллаярѣ лица нѣтъ, даже пожелтѣлъ весь, самъ руками солому сзади спѣшно раскидываетъ.
   -- Ну, ужь живой не дамся въ руки, да и дешево тоже не обойдется имъ! стиснулъ зубы Бурченко и спустился на женскій дворикъ.
   -- Уходи лучше; тамъ тебѣ баба лошадь держитъ, не твою,-- твоя хороша, да къ нашимъ горамъ не привычна,-- а я тебѣ даю моего сѣраго. Будешь гнать, не бей въ бока гвоздями, что къ сапогамъ у тебя прилажены, а гладь по шеѣ рукою да кричи на лѣвое ухо: "гайда, каракъ-баръ" {Уходи, воры!}! тогда тебя развѣ вѣтеръ одинъ догонитъ.
   За стѣною проскакалъ всадникъ, еще и еще... Собака жалобно завыла, забившись въ канаву: задъ у ней отдавили и чѣмъ-то вдоль спины огрѣли.
   -- Здѣсь, должно быть, больше некуда ему спрятаться! слышался близко хриплый голосъ желто-глазаго.
   Бѣгомъ пробѣжалъ Бурченко черезъ женскій дворикъ, пролѣзъ въ калитку. Женщина, закрывъ лицо накинутымъ на голову халатомъ, "сѣраго" въ поводу держитъ.
   -- Ну, прощай! Скоро провѣдаю; живъ буду, дастъ Богъ увидимся! наскоро простился малороссъ съ хозяиномъ и вскочилъ на сѣдло.
   -- Ге-ге-гей! мона-мона (вонъ)! завыли джигиты, едва только бѣлый плащъ "русскаго крота" мелькнулъ между сакель, быстро спускаясь къ лощинѣ, по узкому, кривому переулку.
   -- Лови, лови! Уръ (бей)! послышалось съ другой стороны.
   Словно дикая коза, прыгая съ камня на камень, черезъ глиняныя стѣнки, сползая на заду съ такой кручи, что въ другое время и пьяному не пришла-бы охота спускаться, несся сѣрый. Онъ чувствовалъ, какъ рука всадника нѣжно гладила по его тонкой, сухой шеѣ. Онъ слышалъ, какъ надъ самымъ его ухомъ хотя и незнакомый голосъ произносилъ знакомыя слова: Гайда, гайда, каракъ-баръ!
   Да, хорошо, что Аминъ-Аллаяръ догадался дать ему своего сѣраго: на рыжемъ степнякѣ онъ давно-бы сломалъ себѣ голову и ужь навѣрное съ первой-же угонки попался-бы въ руки красныхъ халатовъ...
   

IV.
Старая лисица.

   Юлій Бржизицкій принадлежалъ къ числу тѣхъ темныхъ личностей, которыя руководствуются однимъ правиломъ: ubi bene -- ibi patria. Онъ явился въ Ташкентъ въ то самое время, когда Перловичъ только-что занялъ мѣсто первокласснаго торговаго дѣятеля.
   Сочувственно отнесся Станиславъ Матвѣевичъ къ новоприбывшему; не трудно было сообразить, что такая личность, какъ Юлій Бржизицкій, не будетъ ему безполезна.
   Изучивъ въ совершенствѣ, за послѣдніе года своего пребыванія въ Бѣрномъ и Аулѣ-Ата, мѣстные языки и обычаи, Бржизнискій оказался надежнымъ помощникомъ въ торговыхъ операціяхъ Перловича. Не прошло и года, какъ онъ положительно сталъ правою его рукою. Онъ работалъ не изъ-за жалованья, а изъ извѣстнаго процента въ барышѣ; значитъ, его личные интересы были тѣсно связаны съ интересами его патрона.
   -- Эка пройда, эка пройда! Кабы нашему такого! говорили про него прикащики распадающейся фирмы Хмурова.
   -- Талейраномъ обзавелись, батенька! заявилъ Перловичу даже самъ генералъ за завтракомъ.
   -- Землякъ и преданная личность, уклончиво произнесъ Станиславъ Матвѣевичъ.
   Появился Лопатинъ на ташкентскомъ торговомъ горизонтѣ. Бржизицкій первый натолкнулъ Перловича на ту идею, что новый дѣятель не можетъ не повредить ихъ дѣлу, монополизированному уже потому, что, съ окончательнымъ паденіемъ Хмурова, остальные мелкіе торговые дѣятели не представляли Перловичу опасной конкуренціи.
   Юлій Бржизицкій исчезъ.
   -- Куда это вы "своего" командировали? спрашивалъ Иванъ Иларіоновичъ Станислава Матвѣевича, встрѣтившись съ нимъ на туземномъ базарѣ.
   -- А я его въ Ирбитъ послалъ: мѣха приторговать. Тамъ еще кое-что я затѣялъ, отвѣчалъ Перловичъ.
   Лопатинъ повѣрилъ и не справлялся, да и справки ни къ чему-бы не повели, потому что въ чимкентской почтовой книгѣ значилось, что Бржизицкій уѣхалъ именно на Вѣрный, значитъ, по сибирскому тракту.

-----

   Почтовая телѣжка-тарантасикъ только-что остановилась у навѣса станціоннаго дома. Весь въ бѣлой парусинѣ, съ дорожною сумкою черезъ плечо, запыленный такъ, что невозможно было распознать цвѣта волосъ на головѣ и бородѣ, усталый и нѣсколько разбитый, впрочемъ, несмотря на эту усталость, привѣтливо кругомъ улыбающійся, Юлій Адамовичъ Бржизицкій вылѣзъ изъ повозки, произнесъ: "наконецъ-то!" -- и послалъ сартенка, одного изъ тѣхъ, что толпились у крыльца съ лотками винограда и абрикосовъ, за извощикомъ-долгушкою.
   -- Съ пріѣздомъ имѣю честь... Долгонько изволили въ отсутствіи находиться, показался на крыльцѣ смотритель изъ отставныхъ казачьихъ офицеровъ.
   -- Да, таки-повояжировалъ! перехватилъ Юлій Адамовичъ саквояжъ въ лѣвую руку, чтобы освободить правую для рукопожатія.
   -- Станиславъ Матвѣевичъ пріѣзжали намедни... очень безпокоились...
   -- Дѣла, да и далеконько.
   -- До Иркутска доѣзжать изволили?
   -- Въ ту сторону... Тамъ никого нѣтъ?
   Юлій Адамовичъ кивнулъ на окно общей пріемной комнаты.
   -- Офицера два изъ Чиназа: казначей съ адъютантомъ, барыня съ ними,-- зайдете?
   -- Нѣтъ ужь, я спѣшу... Сюда подкатывай, ближе къ крыльцу. Ребята, помогите-ка.
   -- Вещи накладывай на дрожки, живо! скомандовалъ смотритель ребятамъ, дюжимъ ямщикамъ-туземцамъ, дремавшимъ на припекѣ у заваленки.
   -- Иванъ Демьяновичъ вчера приходилъ подъ-вечеръ; справлялся, между прочимъ, не пріѣхали-ли... Прикажете?
   Смотритель черкнулъ о подошву своего собственнаго сапога спичкою, замѣтивъ, что пріѣзжій вертѣлъ въ рукахъ только-что обрѣзанную сигару.
   Юлій Адамовичъ пристально взглянулъ на смотрителя; тотъ щурился на солнцѣ и прикрывалъ рукою мигающее пламя спички.
   -- Что это онъ такъ интересуется? произнесъ Бржизицкій, помолчавъ немного.-- А онъ самъ давно пріѣхалъ?
   -- Съ недѣлю будетъ. У нихъ тутъ бѣда стряслась, не изволили слышать?
   -- Что такое?
   Смотритель поспѣшилъ черкнуть другую спичку, потому что первая была потушена неловкимъ движеніемъ Бржизицкаго при закуриваніи сигары.
   -- Караваны лопатинскіе, того-съ, обработали до-чиста: машины и все прочее; кто говоритъ тюркменцы, кто говоритъ адаевцы, кто думаетъ, что ни тѣ, ни другіе, а...
   -- Какія машины?
   Бржизицкій повернулся спиною къ собесѣднику. Надо было поправить какой-то ящикъ, слишкомъ свѣсившійся съ дрожекъ.
   -- А ужь не знаю доподлинно. Говорятъ, шелкомотальныя, прядильныя и разныя прочія. На большой капиталъ потеря.-- За-городъ или въ караванъ-сарай?
   -- За-городъ! трогай, братецъ! усѣлся Бржизицкій верхомъ на дрожки, по-прижавъ чемоданъ колѣномъ, прихватавъ все сверху лѣвою рукою.
   -- Прощенья просимъ!
   Въ углу двора, въ сторонѣ противоположной той, гдѣ находились ворота, стоялъ большой полуразобранный тарантасъ. На фордекѣ этого тарантаса сидѣлъ красный пѣтухъ, ворочалъ шеей, хохлился, расправлялъ крылья и, повидимому, приготовлялся запѣть; пониже его, на подножкѣ козелъ, сидѣла мохнатая шавка, томно склонивъ голову, высунувъ языкъ на бокъ и бросая на пѣтуха самые умильные взгляды. Эта-ли сцена или что-нибудь другое такъ увлекло Юлія Адамовича, что тотъ сосредоточилъ все свое вниманіе въ данномъ направленіи и положительно не видѣлъ, какъ въ ворота, навстрѣчу выѣзжавшему экипажу, показалась конская голова, за нею свѣтлое пальто, такая-же свѣтлая шапка, изъ-подъ козырька которой краснѣлись полныя, одутловатыя щеки Ивана Демьяновича.
   Катушкинъ нисколько не озадачился, встрѣтившись на почтовомъ дворѣ съ Бржизицкимъ; онъ зналъ уже о его пріѣздѣ -- ему дали знать съ этой-же станціи, и онъ поспѣшилъ сюда только для того, чтобъ лично удостовѣриться въ этомъ.
   -- Отвернулся, не глядитъ,-- совѣсть не чиста, видимое дѣло улыбнулся онъ, глядя на маневры Юлія Адамовича.
   -- Потрогивай, братецъ! толкнулъ тотъ въ спину кучера, не еще интересуясь сценой на сломанномъ тарантасѣ.
   -- Юлій Адамовичъ! сколько лѣтъ!..
   Катушкинъ сталъ въ воротахъ, такъ-что дрожкамъ нельзя было миновать его лошадь. Бржизицкій видѣлъ, что избѣжать встрѣчи невозможно.
   -- А! повернулся онъ въ эту сторону и изобразилъ на лицѣ что-то въ родѣ улыбки.
   -- А тутъ васъ поджидали! Станиславъ Матвѣевичъ даже захворалъ отъ безпокойства; что это вы такъ замѣшкались? Ну, что Ирбитъ, что новенькаго? Бывалъ я тамъ, давно еще, мальчишкой... Да вы спѣшите, что-ли, куда?
   -- Да, да, спѣшу! Ну, здѣсь, что, какъ? Все-ли благополучно? Я слышалъ, не знаю, насколько это вѣрно, но еще въ Чемкентѣ...
   -- Это насчетъ каравановъ нашей фирмы? пристально поглядѣлъ Иванъ Демьяновичъ прямо въ глаза Бржизицкаго и тихонько началъ поворачивать лошадь.
   -- Да, говорили, что-то очень серьезное?.. Трогай-же, братецъ!
   Извощикъ почувствовалъ еще толчекъ въ спину.
   -- Ничего, пустяки; оно точно, что убытокъ, да супротивъ судьбы нѣшто пойдешь? А, впрочемъ, дѣло маловажное... какъ по чьему, впрочемъ, капиталу. Сегодня вечеромъ, можетъ, по-свободнѣе будетъ -- пріѣзжайте къ Тюльпаненфельду, поболтаемъ.
   -- Не знаю, будетъ-ли время; впрочемъ, меня такъ интересуютъ подробности "этого дѣла"...
   -- Какого это-съ?
   Бржизицкій вскинулъ глазами и усиленно затянулся дымомъ сигары.
   "Ишь, пытаетъ!" подумалъ онъ.
   -- Да вотъ все насчетъ каравана. Вѣдь этакій, подумаешь, случай!.. Постараюсь быть, постараюсь! До свиданья!
   -- Прощайте!.. То-то, чай, Станиславъ Матвѣевичъ обрадуется; а онъ, сердечный, сильно осунулся, сильно!
   -- Что такъ?.. Трогай-же!
   -- Отъ безпокойства душевнаго, полагаю... Такъ до вечера?
   -- До вечера!
   Дрожки покатились по шоссе. Катушкинъ, не въѣзжая во дворъ станціи, повернулъ лошадь и рысцею поплелся къ дому Ивана Иларіоновича.
   Едва онъ отъѣхалъ нѣсколько шаговъ, какъ ему навстрѣчу продребезжала еще почтовая повозочка парою; что-то похожее на узелъ выскочило изъ этой повозочки и подкатилось въ ногамъ его лошади.
   -- Стой, стой! крикнулъ вслѣдъ Иванъ Демьяновичъ.
   -- Стой! ревѣла басомъ шинель въ повозкѣ, собственноручно хватаясь за возжи.
   -- Обронили-съ! указалъ на узелъ Катушкинъ, взявшись за козырекъ фуражки.
   -- Покорнѣйше благодарю! самъ во-время замѣтилъ, произнесла шинель, тоже раскланиваясь.
   Катушкинъ поѣхалъ дальше. Шинель снова усѣлась въ повозку, втащивъ за собою узелъ, и крикнула: "пошелъ!"
   Повозка въѣхала во дворъ.
   -- Эка ныньче разносила нелегкая: телѣга за телѣгой! проворчалъ смотритель, глядя въ окно на новаго пріѣзжаго.
   -- А гдѣ тутъ комната для пріѣзжающихъ? покажи-ка, братецъ!.. Эй, ты, лѣшій, скуластое рыло, тащи чемоданъ! Сюда, что-ли? озирался во всѣ стороны пріѣзжій, видимо не узнавая мѣстности.-- Фу ты, дьяволъ! ничего не пойму -- эка городъ выстроился на пустыряхъ-то, ха-ха!..-- Мое почтеніе! Вы здѣшній смотритель?
   Онъ замѣтилъ въ дверяхъ форменную фуражку съ кокардою.
   -- Точно такъ: хорунжій Дрыгинъ! подорожную пожалуйте.
   -- Сипаковъ, изъ форта Забытаго, по открытому предписанію.
   -- Проходите въ горницу-съ. Самоваръ потребуется?
   -- Не дурно-бы... Эка обстроились, эка обстроились! то-есть, ни за что-бы не узналъ... мѣста-бы не узналъ даже!.. Осторожнѣе, братецъ, что объ уголъ шаркаешь? видишь -- вещь цѣнная!.. Ухъ! Фу ты, ну и жара-же!
   -- Вы, вѣрно, давно не были въ Ташкентѣ? поинтересовался хорунжій Дрыгинъ, входя вмѣстѣ съ пріѣзжимъ въ горницу.
   -- Съ самаго занятія... я еще изъ черняевскихъ -- изъ старыхъ... Да прошу со мною чашку чаю... что-же, право?
   -- Ежели съ благороднымъ человѣкомъ въ компаніи, притомъ-же по нонѣшнему жаркому времени...
   -- Я, знаете, съ ромомъ... изъ самаго Забытаго везу: "ромъ-головоломъ" прозывается.
   -- Да вы веселый! можетъ, на крылечко столикъ вынести?
   -- На вольномъ воздухѣ? Важно!
   Два ямщика принесли столъ, накрыли его чѣмъ-то въ родѣ попонки, принесли и самоварчикъ зеленовато-бурый, нечищенный, вѣроятно, тоже съ черняевскихъ временъ. Самоварчикъ этотъ бойко шипѣлъ, посвистывалъ и во всѣ стороны брызгалъ горячимъ паромъ. Усѣлись.
   -- Въ мое время вотъ и тутъ, и тутъ, и даже тамъ-съ -- все это, вѣрите-ли, былъ чистѣйшій пустырь: саклишки кое-какія татарскія были,-- впрочемъ, самая малость, а больше все такъ -- пустопорожнее мѣсто... А теперь, ишь ты, вплоть до Салара застроилось, и важно застроилось... я проѣзжалъ, видѣлъ. Въ очію чудеса, право!
   -- Соборъ новый воздвигается... Позвольте, я наливать буду?
   -- Прошу покорно... Видалъ, видалъ, какже! Извощики, биржа!.. а это что за домики на выѣздѣ?
   -- Бани громовскія, а правѣе -- окружный совѣтъ... Я сливокъ велю подать?
   -- А вотъ мы этихъ, отъ бѣшеной коровы, хе-хе!
   -- По казенной надобности или по своей?
   -- Я-то?
   -- Да-съ.
   -- По своей... а, можетъ, и по чьей другой... Еще прошу стаканчикъ, да лейте больше этого-то "головолому".
   -- Можно-съ.
   -- Знаете вы, позвольте васъ спросить, милостивый государь, господина комерсанта Перловича?
   Сипаковъ подбоченился, глотнулъ изъ стакана и вопросительно посмотрѣлъ на собесѣдника.
   -- Какъ не знать! Вы это къ нему?
   -- Къ нему, да-съ... А не изволите-ли вы, милостивый государь, знать господина Бржизицкаго?
   -- Юлія Адамовича? какже, и его знаю.
   -- Юлія Адамовича, вы говорите?-- Такъ, литера Ю дѣйствительно: "Ю. Бржизицкій", такъ, такъ.
   -- Да, онъ сейчасъ здѣсь былъ. Вы должны были съ нимъ встрѣтиться: только-что передъ вами выѣхалъ.
   -- Полный такой, круглолицый, весь въ бѣломъ?
   -- Онъ самый.
   -- Какже, встрѣтились, точно; любезный господинъ: "обронили-съ!" говоритъ, а я ему: "покорнѣйше благодарю, самъ видѣлъ". Узелъ тутъ съ тряпьемъ, ящикъ въ повозкѣ дырявый... Какже, встрѣтились. Такъ это онъ самый и есть?
   -- Да, Юлій Адамовичъ Бржизицкій, повѣренный и компаньонъ Станислава Матвѣевича.
   -- Гмъ! будемъ знать, каковъ онъ изъ себя видомъ... Пожалуйте еще стаканчикъ!
   -- Не лишнее-ли? Такъ у васъ къ нимъ и дѣло есть? Чтоже, по комерціи или такъ, административное?
   Хорунжій Дрыгинъ долго силился, чтобы отчетливо выговорить послѣднее слово, и даже крякнулъ отъ удовольствія,-- знай, подъ нашихъ!
   -- А какъ придется. Оно, пожалуй, что комерческое, а то и до администраціи можетъ коснуться, какъ выгоритъ... Лейте больше!
   -- Да вы-то что-же сами? Позвольте-съ, какое-же такое дѣло-съ?
   -- А такое, что секретности требуетъ,-- такъ-то-съ!
   -- Конфиденціальное-съ! такъ-сказать, инкогнитное... Долей, братъ, самоваръ, да подбавь угольковъ... Развѣ яичницу съ сухарями сработать?
   -- Не дурно-бы!
   -- Мы ее, знаете, съ лукомъ...
   -- Первый сортъ!
   -- Эй, позови тетку Марью!..-- Да мы не переберемся-ли на мою половину? А то, знаете, ежели заснешь вплотную...
   -- Да, оно здѣсь немножко людновато.
   -- Санъ-фасонисто очень... милости просимъ!.. Фу ты, дьяволъ, экъ качнуло!
   -- Потому "головоломъ"...-- Тащи все за нами!
   -- Пожалуйте напередъ.
   -- "Обронили-съ", говоритъ, хе-хе-хе! Политичный человѣкъ! Сами, молъ, знаемъ, покорнѣйше благодаримъ!
   -- Ты слушай, ежели проѣзжающій будетъ или тамъ что еще, такъ чтобы у меня все въ порядкѣ...
   Хорунжій Дрыгинъ взглянулъ особенно строго на писарское пальто, наблюдавшее за всею сценою, сдѣлалъ внушительный жестъ, и метнулся къ двери. Сипаковъ зашагалъ за нимъ, задѣвъ ногою за табуретъ и поваливъ его вмѣстѣ съ лежавшимъ на немъ саквояжемъ.
   -- Ухъ, чуть не забылъ! Подыми, братецъ!.. Вотъ оно тутъ мы его для прочности черезъ плечо, рукою за ушко прихватимъ! "Обронили-съ!" хе-хе!.. покор...
   За стѣной загудѣлъ приближающійся колокольчикъ. Сипаковъ и хорунжій Дрыгинъ скрылись за дверями.
   -- Ежели, паче чаянія, самъ генералъ... высунулась-было изъ окна голова Дрыгина.
   -- Да ужь будьте покойны: знаемъ свое дѣло! успокоило его писарское пальто.
   

ГЛАВА V.
Грозовыя тучи уже надъ головой.

   -- Вы мнѣ писали объ этомъ. Въ письмѣ, какъ вы сами говорите, сообщались всѣ подробности дѣла. Этого письма здѣсь нѣтъ. Гдѣ оно? Гдѣ оно можетъ быть? Это письмо наша улика,-- поймите вы это, Бржизицкій!
   Станиславъ Матвѣевичъ остановился передъ своимъ повѣреннымъ и пристально взглянулъ ему прямо въ глаза. Въ этомъ взглядѣ выражался и страхъ, и надежда. Онъ думалъ, онъ былъ почти увѣренъ, что отвѣтъ Бржизицкаго успокоитъ его; стиснувъ зубы, затаивъ дыханіе, онъ ждалъ этого отвѣта съ такимъ точно чувствомъ, съ какимъ приговоренный, стоя уже на эшафотѣ, смотритъ, какъ вскрываютъ только-что сію минуту присланный конвертъ; въ этомъ конвертѣ, можетъ быть...
   Можетъ быть, опасность вовсе не такъ велика; можетъ, она только мнимая? пробѣгало у него въ головѣ.-- Вотъ сейчасъ Юлій Адамовичъ вынетъ изъ кармана это письмо и скажетъ: "Да вотъ оно, почтеннѣйшій Станиславъ Матвѣевичъ; бросьте его въ каминъ, если угодно, благо онъ такъ жарко топится. И сгорятъ на этихъ красныхъ угольяхъ всѣ эти страшныя улики, отнявшія у васъ сонъ, спокойствіе, сдѣлавшія изъ васъ въ какія-нибудь три недѣли ходячую мумію".
   -- Ну что-же?
   Перловичъ положилъ руку на плечо Бржизицкаго; тотъ сдѣлалъ невольное движеніе: такое непріятное чувство произвело прикосновеніе этихъ сухихъ, костлявыхъ пальцевъ, холодъ которыхъ ощущался даже сквозь парусину его пальто.
   -- Потеря или исчезновеніе этого письма для меня новость, и новость весьма непріятная, произнесъ Юлій Адамовичъ.
   -- Ага!
   Перловичъ чуть не отскочилъ назадъ и нервно зашагалъ по комнатѣ.
   -- Что-же намъ теперь остается дѣлать? Ждать, какъ бараны, когда придутъ къ нимъ съ ножемъ? Ждать ареста, суда, потери всего? Письмо это теперь въ рукахъ...
   -- Оно можетъ не находиться ни въ чьихъ рукахъ. Оно, можетъ быть, потеряно на дорогѣ и уничтожено. Наконецъ, оно могло попасть и въ такія руки, которыхъ намъ опасаться нечего. Во всякомъ случаѣ отчаиваться не слѣдуетъ,-- по крайней мѣрѣ до тѣхъ поръ, пока мы не убѣдимся, что письмо попало именно туда, откуда намъ можетъ грозить настоящая опасность.
   -- Это письмо въ рукахъ Лопатина.
   -- Почемъ знать!
   -- У меня есть проклятое предчувствіе, что оно именно тамъ. Вчера я встрѣтился съ Катушкинымъ, сегодня утромъ я видѣлъ самого Лопатина: эти взгляды, эти намеки... я не могу ихъ переносить!
   -- Это для насъ было-бы самое худшее.
   -- Вы говорите такъ покойно. Вы говорите, какъ-будто я не рискую потерять разомъ все -- и средства, и...
   -- Рискуете? И я рискую столько-же, сколько и вы, даже больше.
   Юлій Адамовичъ задумался, пошевеликая щипцами уголья въ каминѣ. Онъ даже рукою отмахнулся, когда Перловичъ опять началъ распространяться о своихъ предчувствіяхъ. Озадачило сильно его изчезновеніе этого письма. Вотъ передъ его глазами, застилая черный силуэтъ каминной рѣшетки, стали проходить всѣ подробности дѣла, всѣ эпизоды его разнообразнаго, полнаго приключеній путешествія "съ коммерческими цѣлями". Онъ взвѣшивалъ теперь каждый шагъ, каждое положеніе. Онъ соображалъ.
   Станиславъ Матвѣевичъ шагалъ изъ угла въ уголъ; проходя мимо своего повѣреннаго, онъ задерживалъ шагъ, словно хотѣлъ остановиться, пожималъ плечами и нервно ломалъ свои пальцы.
   -- Да, они напали на слѣдъ, ясно и отчетливо произнесъ Бржизицкій послѣ довольно продолжительнаго молчанія.
   -- "На слѣдъ"... машинально повторилъ Станиславъ Матвѣевичъ.
   -- Эта хитрая лисица гналась за мною отъ самыхъ Барсуковъ, говорилъ ровнымъ голосомъ и, повидимому, совершенно спокойно Бржизицкій.-- Онъ обнюхалъ всѣ мои слѣды, онъ рыскалъ по ауламъ и собиралъ свѣденія. Мнѣ нужно было убѣдиться въ этомъ; я нарочно выждалъ его въ Большомъ фортѣ -- и убѣдился. Меня не спасло-бы даже переодѣваніе. Со всѣхъ сторонъ оцѣпили дворикъ, мнѣ некуда было дѣться. Меня предупредили поздно и я ушелъ только чудомъ.
   Станиславъ Матвѣевичъ пересталъ ходить по комнатѣ, звукъ его шаговъ по ковру прекратился. Бржизицкій поднялъ голову.
   -- Они искали аптекаря Нигебауера, продолжалъ онъ,-- господина съ рыжею бородою, въ синихъ очкахъ. Они не тронули оборваннаго "лаучи", протащившаго мимо нихъ верблюжье сѣдло на своей спинѣ.
   -- Аптекаря Нигебауера, вы говорите?
   -- Да, такъ думали другіе, но эта старая лисица знала, за кѣмъ гонится; я обманулъ ее, я спуталъ свои слѣды такъ, что она потеряла меня изъ вида. Я пробрался на сибирскую дорогу. Катушкинъ былъ уже здѣсь, въ Ташкентѣ.
   -- Онъ пріѣхалъ уже давно?
   -- Не знаю. Онъ встрѣтилъ меня на станціи, и эта встрѣча не была случайной. Это ясно было видно по всему. Онъ ждалъ меня, ему надо было только видѣть меня, только взглянуть на меня.
   -- И теперь, когда вы тоже убѣждены, что Лопатинъ знаетъ настоящихъ виновниковъ этого "дѣла", когда мы уже открыты...
   -- Я этого не говорилъ.
   -- Но сейчасъ, сію иинуту!
   -- Они могутъ догадываться, они могутъ знать даже навѣрное, но покуда нѣтъ уликъ -- нѣтъ и опасности.
   -- Это письмо...
   -- Это письмо можетъ намъ только очень дорого стоить. Оно нашихъ рукъ миновать не можетъ.
   -- Я не понимаю васъ.
   -- Допустимъ, что вскрывшій это письмо съумѣлъ оцѣнить его значеніе и намѣренъ извлечь изъ него для себя пользу. Прежде всего онъ обратится къ намъ. Кто дастъ ему дороже насъ за его молчаніе? Кто болѣе всего заинтересованъ этимъ? Мы. Это сообразитъ нетрудно.
   -- Но до сихъ поръ еще никто не являлся.
   -- Это меня крайне радуетъ. Можетъ быть, никто и не явится. Во всякомъ случаѣ, мы будемъ предупреждены во-время. Нельзя-же допустить, чтобы тотъ, въ чьихъ рукахъ находится это письмо, не предпочелъ-бы скорѣе получить отъ насъ хорошія деньги, чѣмъ удовольствоваться какою-нибудь грошевою офиціальною наградою.
   -- "Отъ насъ", повторилъ Перловичъ. Его почему-то покоробило отъ этихъ словъ, да и вообще фразы: "мы, наше дѣло, наши средства" -- производили на него какое-то весьма непріятное чувство.
   -- Да, отъ насъ. Что дѣлать, придется, можетъ быть, поплатиться, а можетъ быть, и такъ сойдетъ; но чтобы отчаяваться и считать все потеряннымъ...
   -- Вы мнѣ дали этотъ совѣтъ, вы, ссылаясь на свою опытность, увѣрили меня въ полномъ успѣхѣ этой интриги... рѣзко заговорилъ Станиславъ Матвѣевичъ.
   -- А развѣ мы не успѣли, развѣ мы не достигли того, что намъ нужно, и если-бы только не это письмо...
   -- Проклятое письмо!
   -- Сегодня вечеромъ я буду говорить съ Катушкинымъ. Мы условились видѣться съ нимъ у Тюльпаненфельда. Если-бы вы могли подъ какимъ-нибудь благовиднымъ предлогомъ поѣхать къ Лопатину, это было-бы тоже очень недурно. Надо постараться выпытать у нихъ все, что только возможно; надо хорошо изучить оружіе своего противника, и я начну это сегодня-же вечеромъ.
   -- Бржизицкій!
   Станиславъ Матвѣевичъ хотѣлъ что-то сказать своему повѣренному, но, должно быть, раздумалъ. Онъ потеръ себѣ лобъ, глотнулъ изъ стакана, въ которомъ, въ чемъ-то розовомъ, плавалъ кусокъ льда, и началъ закуривать сигару.
   -- Я слушаю, произнесъ Юлій Адамовичъ, не поворачивая головы.
   -- Видите, я хочу вамъ сказать, предупредить васъ.-- (Въ тонѣ голоса Перловича зазвучали нерѣшительныя ноты).-- Мнѣ было-бы очень грустно, если-бы вы перетолковали мои слова въ другую сторону.
   -- Въ чемъ-же дѣло?
   -- Вы не можете быть настолько наивны, чтобы не знать, что мы оба, то-есть и вы, и я (Перловичъ сдѣлалъ особенное удареніе на словѣ вы), рискуемъ совершенно одинаково. Оба равно виноваты.
   -- Ну-съ?
   -- Вы понимаете, что я хочу сказать; я не могу подыскать настоящаго выраженія...
   -- Говорите прямо. Вы боитесь, чтобы я того... не продалъ васъ, просто-на-просто? Ну, хорошо-съ, откровенность за откровенность. Я пріѣхалъ сюда и сошелся съ вами года два тому назадъ; у меня не было тогда ничего, а теперь я смотрю на ваше дѣло, какъ на свое собственное, во всѣхъ отношеніяхъ, и, значитъ, поднимать руки самому на себя мнѣ не приходится.
   -- Я васъ понялъ, произнесъ Станиславъ Матвѣевичъ и взглянулъ на своего собесѣдника.
   Хорошо, что Бржизицкій отвернулся въ это мгновеніе и искалъ свою фуражку, иначе онъ замѣтилъ-бы сколько злости, сколько непримиримой ненависти блеснуло въ этомъ, повидимому, совершенно безжизненномъ, апатичномъ взглядѣ.
   -- До свиданія пока, поднялся Юлій Адамовичъ.-- А хорошо-бы, если-бы вы сегодня-же съѣздили въ Лопатину. Вѣдь у васъ, за это время, до открытаго разрыва не доходило?
   -- Буду. Вы къ Тюльпаненфельду?
   -- Да; надо быть акуратнымъ.
   И, не протягивая руки хозяину, Бржизицкій вышелъ изъ комнаты, притворилъ за собою дверь, постоялъ минутку, прислушался и, не спѣша, направился по галлереѣ, тянувшейся съ этой стороны вдоль всего дома Станислава Матвѣевича.
   Весь день и вечеръ Перловичъ не выходилъ изъ дома. Поѣздку къ Лопатину подъ какимъ-нибудь благовиднымъ предлогомъ, онъ отложилъ до другого дня.
   Запершись у себя въ кабинетѣ, онъ все время рылся въ книгахъ, считалъ что-то такое, откладывалъ въ сторону разные бумаги и документы, провѣрялъ сосчитанное и снова принимался щелкать костяжками щетовъ. Все это онъ дѣлалъ торопливо, вздрагивая и даже озираясь по сторонамъ при каждомъ неопредѣленномъ стукѣ. Со стороны его можно было-бы скорѣе счесть за что угодно, только ни какъ не за хозяина, занимающагося у себя въ кабинетѣ своими собственными дѣлами.
   Массивныя металическія дверцы несгораемаго шкафа нѣсколько разъ отворялись и затворялись, безъ шума поворачиваясь на своихъ ловко прилаженныхъ, смазанныхъ петляхъ.
   Съ особеннымъ вниманіемъ Станиславъ Матвѣевичъ отнесся съ довольно увѣсистой пачкѣ наличныхъ денегъ, какъ нарочно вчера только полученныхъ и непущенныхъ еще въ оборотъ; онъ пачку эту положилъ особенно, тщательно уложивъ ее предварительно въ дорожную сумку.
   Далеко за полночь возился Станиславъ Матвѣевичъ у себя въ кабинетѣ, наконецъ, кончилъ.
   -- Если придется бѣжать, то, по крайней мѣрѣ, все будетъ готово, рѣшилъ онъ, кутаясь въ пледъ и ежась отъ несноснаго лихорадочнаго озноба.
   Онъ былъ почему-то убѣжденъ, что бѣгство неизбѣжно.
   

ГЛАВА VI.
Недоразумѣніе.

   Въ ресторанѣ Тюльпаненфельда давно уже горѣли его новые канделябры; зажжены были и матовые стеклянные шарики, развѣшанные на проволкахъ между кустами запыленнаго тутовника вдоль всей наружной рѣшетки. Офиціанты во фракахъ и въ кожанныхъ туземныхъ шароварахъ убирали остатки обѣда съ большого стола посреди залы и мѣняли залитыя виномъ салфетки... Гдѣ-то за стѣною наигрывала шарманка и слышался сиплый женскій голосъ, напѣвающій "скажите ей"; въ бильярдной щелкали шары и кряхтѣли игроки, сытыми, переполненными желудками наваливаясь на бильярдные борта... Двое изъ посѣтителей спали въ креслахъ, замаскировавшись газетами, изъ-подъ которыхъ виднѣлись только ноги ихъ въ синихъ панталонахъ съ лампасами и сапогахъ со шпорами. Человѣка три сидѣли въ темнотѣ на балконѣ, гдѣ виднѣлись только красные огоньки ихъ сигаръ, то потухающіе, то разгорающіеся, озарявшіе на мгновеніе щетинистые усы и свѣже-выбритые подбородки... Старшій прикащикъ Тюльпаненфельда сводилъ счеты и, между прочимъ, придерживая пальцемъ то мѣсто, гдѣ останавливался, объяснялъ облокотившемуся на прилавокъ чиновнику почему, со вчерашняго дня, рюмка обыкновенной очищенной стала не пять, какъ прежде, а десять копеекъ.
   -- Такъ это для контроля? недоумѣвалъ чиновникъ.
   -- Да-съ, для правильности, потому какъ не у всякаго совѣсть въ должной наличности состоитъ...
   -- Ну вотъ! все народъ благородный...
   -- Положимъ, а все-таки... Да вотъ, сами знаете, прежнее положеніе -- рюмка пять, закуска -- пять, итого тѣ-же десять, только порознь... За водкою я усмотрѣть всегда могу, потому графины у меня подъ рукою; а тутъ -- гдѣ-же? Одинъ вилкою тычетъ, другой тычетъ -- посѣтители навалятъ къ прилавку, гдѣ углядѣть?! Съ него десять слѣдуетъ, а онъ говоритъ только пять: "я, молъ, не закусывалъ", а гдѣ ужь тутъ не закусывалъ, коли и прожевать не успѣлъ порядкомъ... Нѣтъ-съ, теперь я знать ничего не хочу. Не въ примѣръ удобнѣе.
   -- Такъ, такъ...
   -- Десять копеекъ подай и шабашъ!-- Ивану Демьяновичу-съ!
   -- Здравствуй, братъ, здравствуй! Комнатка желтенькая свободна?
   -- Пожалуйте-съ!
   -- Прійдетъ "ляхъ" -- скажи ему, гдѣ я. Да онъ не былъ еще, не показывался?
   -- Юлій Адамычъ-то? слышалъ, что пріѣхать изволили, а здѣсь еще не были.
   -- Чайку собрать и красненькаго...-- Здравствуйте, батюшка, здравствуйте, наконецъ-то, замѣтилъ Катушкинъ шестой разъ возобновлявшаго свои поклоны чиновника у прилавка.
   -- Иванъ Иларіоновичъ какъ-съ, въ своемъ здоровьѣ?
   -- А ничего -- что ему дѣлается, Христосъ съ нимъ!
   -- Сродственницы какъ?
   -- Сродственницы? хе-хе! сродственницъ-то этихъ мы скоро того-съ -- тю-тю!-- Листокъ нынѣшній гдѣ? Да вонъ онъ никакъ на судкѣ лежитъ? Подай-ка его сюда!
   И, захвативъ газету, у которой одинъ уголъ былъ уже оторванъ особенно любознательнымъ читателемъ, Иванъ Демьяновичъ бочкомъ поклонился и съ перевальцемъ, направился въ угольную.
   -- Сколько съ меня? полюбопытствовалъ какъ-то вскользь чиновникъ.
   -- Что кушали?
   -- Водки очищенной рюмка, этой вотъ, зелененькой, тоже, этой маленькая, вонъ той еще одна и одинъ бутербродъ съ языкомъ.
   -- Осетрину въ уксусѣ кушали?
   -- Нѣтъ, осетрины не ѣлъ.
   -- Охъ, кушали!
   -- Одинъ только бутербродъ... Четыре водки и одинъ бутербродъ!
   -- То-то вотъ оно и есть! Безъ пятачка полтина.
   -- Запишите тамъ...
   Послѣдніе слова были произнесены совсѣмъ уже на-лету. Чиновничья спина, суетливо пробиравшаяся между стульями, виднѣлась уже у самой выходной двери и стушевалась во мракѣ.
   -- Это сукно уже было прорвано, мерзавцы! И здѣсь, и тутъ, и тутъ вотъ еще наклеена заплата,-- ишь, мошенники!.. горячился чей-то баритонъ въ бильярдной.

-----

   Недолго пришлось Ивану Демьяновичу дожидаться въ "угольной желтенькой": не успѣлъ онъ пробѣжать и перваго столбца "Туркестанскихъ", какъ въ общей залѣ послышались привѣтственныя восклицанія, вкрадчивый, мягкій голосъ Юлія Адамовича, о чемъ-то освѣдомлявшійся, и фраза: "сюда пожалуйте; проведи барина!" "Одинъ?" -- "Одни-съ!" -- "Э... гм!"
   Бржизицкій развязно вошелъ въ комнату, произнесъ: "каюсь, опоздалъ. Добрый вечеръ, колега!" и еще издали протянулъ обѣ руки, обнаруживая намѣреніе дружески заключить Ивана Демьяновича въ свои объятія.
   -- Я только-что, только-что передъ вами! оставилъ газету Катушкинъ.-- Сюда не садитесь: ножка что-то не того... на диванчикъ лучше. Ну, что, какъ патронъ вашъ, въ добромъ-ли все порядкѣ найти изволили?
   -- Все какъ должно: что хорошо, что дурно. Въ контору забѣгалъ, дѣла о подрядахъ просматривалъ... Вы намъ съ вашимъ-то немного... comme-èa!
   Бржизицкій наглядно изобразилъ ногою, какъ даютъ подножку.
   -- Дѣло торговое!
   -- То-то торговое! вы-бы меня подождали, а то двое на одного рады навалиться!
   -- Извините-съ: Иванъ Иларіоновичъ все одинъ орудовалъ, своимъ собственно только умомъ, потому я былъ въ отлучкѣ.
   -- Куда-же это вы вояжировали? крайне озадачился Юлій Адамовичъ.
   "Ишь прикидывается, каналья", подумалъ Иванъ Демьяновичъ.-- За мамзелью командированъ былъ, а потомъ по степи колесилъ по случаю этой оказіи.
   -- Да, да, слышалъ, еще на дорогѣ слышалъ. Скажите, весьма любопытно! И какъ все это вышло? разсказывайте.
   Бржизицкій даже ближе немного подвинулся, такъ ужь ему было любопытно. Поглядѣлъ искоса Катушкинъ на своего "колегу": смотритъ такъ просто, ложечкой въ стаканѣ помѣшиваетъ, сахарцу подложилъ кусочекъ, бестія!
   -- Да что разсказывать: чай, сами все хорошо знаете! неожиданно произнесъ онъ, да такъ и воззрился на своего собесѣдника, какъ ястребъ на закопошившуюся въ жнивѣ перепелку.
   -- Позвольте, у васъ муха въ стаканѣ, качнулся къ самому столу Бржизицкій и тщательно принялся ловить ее на кончикъ своей ложечки.
   -- Откуда-же мнѣ знать? спокойно произнесъ онъ, окончивъ эту операцію.
   -- Откуда-съ? повторилъ Катушкинъ, сдѣлалъ значительную паузу и добавилъ:-- хоть изъ газетъ, положимъ; чай, все уже давно описано въ листкѣ-то.
   -- Не читалъ.
   -- Да-съ, дѣла! такой, я вамъ доложу, непредвидѣнный пассажъ, что только развѣ наша фирма и могла выдержать. Все было кругомъ покойно, ничего худого не слышно. Четыре каравана въ Бухару передъ нами прошли благополучно, а тутъ -- на-кось! Симсона знаете?
   -- Какого Симсона?
   -- Не знаете?-- гм! Англичанинъ, машинистъ. Да, позвольте, вѣдь вы еще съ нимъ въ Самарѣ, въ "Златокрыломъ Лебедѣ" разговаривали.
   -- Я?! я васъ не понимаю. Я, въ Самарѣ?!
   Бржизицкій передернулъ плечами съ видомъ полнѣйшаго недоумѣнія.
   -- Фу-ты! Все я забываю, что вы въ Ирбитъ ѣздили. Мнѣ показалось... чортъ знаетъ, что это мнѣ показалось. А тутъ еще Симсонъ покойникъ говорилъ мнѣ, будто видѣлъ васъ. Да-съ, убили бѣднягу, ухлопали сердечнаго! такъ ни за что сгибъ парень; коли-бы его еще въ полонъ повели, ну, еще-бы ничего: нашъ выручилъ-бы, денегъ не пожалѣлъ-бы, выкупилъ; а тутъ, безъ всякаго проку, самымъ разбойничьимъ манеромъ... Да и не одинъ Симсонъ.
   -- Кто-же еще? закашлялся Бржизицкій, быстро поднялся и отошелъ въ уголъ, гдѣ стояла плевальница.
   Не то посмѣиваясь, не то просто щурясь, глядѣлъ Иванъ Демьяновичъ на эту спину и плечи, вздрагивающія отъ какого-то подозрительнаго кашля.
   "Покусываетъ!" подмигнулъ онъ однимъ глазомъ, словно въ комнатѣ былъ еще кто-нибудь третій.
   "Пытка, это пытка! процѣдилъ сквозь зубы Бржизицкій.-- Онъ все знаетъ. Онъ убѣжденъ теперь вполнѣ, и если-бы только улика, хотя какая-нибудь улика..."
   Онъ вздрогнулъ и быстро обернулся. Дверь пріотворилась какъ-то очень подозрительно, оттуда выглянула незнакомая физіономія, кашлянула легонько и опять скрылась. Въ головѣ Бржизицкаго мелькнула мысль о западнѣ, объ арестѣ.
   -- Ну что-же? вѣроятно, было слѣдствіе; открыли что-нибудь? говорилъ Бржизицкій слишкомъ уже спокойнымъ голосомъ, снова подходя къ столу.
   -- Все открыли. Что надо было, то все открыли! произнесъ Иванъ Демьяновичъ, потирая руки и не спуская своихъ прищуренныхъ глазъ съ лица Бржизицкаго.
   Положеніе Юлія Адамовича было невыносимое. Въ его мозгу копошилось страшное подозрѣніе: неужели это письмо у него въ рукахъ? Этотъ рѣшительный тонъ, эта увѣренность...
   Опять скрипнула дверь; опять мелькнуло тамъ что-то воинственное. Бржизицкій невольно покосился на открытое окно, откуда лѣзли въ комнату запыленныя вѣтви. Онъ чувствовалъ, что начинаетъ теряться, онъ чувствовалъ потребность перевести свободно духъ, оправиться. Ему предстояла схватка, а онъ былъ къ ней такъ мало подготовленъ. Противникъ оказался гораздо сильнѣе, чѣмъ предполагалось.
   -- То-есть вотъ какъ! продолжалъ въ томъ-же тонѣ Иванъ Демьяновичъ. Все дѣло теперь, какъ на ладони. Недаромъ сорокъ восемь дней по степи рыскалъ, за то вотъ-съ...
   Онъ протянулъ руку впередъ, почти къ самому лицу Бржизицкаго, и сжалъ въ кулакъ.
   -- Все тутъ! Такъ-то-съ!
   -- Дай Богъ, дай Богъ!
   -- Ровно знакомый кто-то? присмотрѣлся Иванъ Демьяновичъ черезъ плечо Бржизицкаго къ еще разъ пріотворившейся двери.-- Въ Большомъ фортѣ встрѣтилъ я.-- Куда-же это вы?
   -- Я сейчасъ, на одну минуту: портсигаръ въ пальто.
   Бржизицкій быстро поднялся и вышелъ изъ комнаты. Сюртукъ шарахнулся отъ двери, пропустилъ мимо себя стремительно пронесшагося Юлія Адамовича, подумалъ немного, пощупалъ что-то въ грудномъ карманѣ своего сюртука, откашлялся основательно и шагнулъ черезъ порогъ.
   -- Мое почтеніе-съ! началъ Сипаковъ.
   -- Здравствуйте! произнесъ Катушкинъ, узнавъ, наконецъ, встрѣченнаго имъ сегодня утромъ пріѣзжаго.
   -- Имѣя крайнюю надобность въ личномъ объясненіи, я покорнѣйше прошу удѣлить мнѣ нѣсколько времени для онаго. Сипаковъ, имѣю честь реконендоваться; пріѣхалъ изъ форта Забытаго!
   -- Что прикажете-съ?
   Сипаковъ стоялъ въ той позѣ, въ какой обыкновенно являются къ начальству съ докладомъ, только на физіономіи его выражалась не та изысканная, доведенная до крайнихъ предѣловъ почтительность, а что-то себѣ на умѣ. Его осовѣлые немного глаза, его усы, лихо закрученные помадою съ воскомъ, эти шевелящіяся морщинки на вискахъ такъ вотъ и говорили: "а какъ я тебя, любезный, сейчасъ передергивать стану, держись!"
   -- Съ господиномъ Бржизицкимъ имѣю честь говорить?
   Иванъ Демьяновичъ пристально посмотрѣлъ на капитана и отвѣтилъ не съ разу.
   -- Да вамъ что угодно? предпочелъ онъ, немного помолчавъ, эту уклончивую форму.
   -- Не блаугодно-ли будетъ устроить обстановку такъ, чтобы намъ не могли помѣшать. Господинъ, что сейчасъ вышелъ, обѣщалъ скоро вернуться, а дѣло такое, что всякій посторонній...
   -- Подождите четверть часика въ сосѣдней горницѣ; я сейчасъ къ вашимъ услугамъ, заинтересовался Иванъ Демьяновичъ и не безъ досады посмотрѣлъ на дверь, въ которую снова долженъ былъ войти Юлій Адамовичъ.
   -- Буду ожидать. Я здѣсь налѣво, сейчасъ у крайняго столика.
   -- Очень хорошо-съ.
   Сипаковъ вышелъ.
   Катушкинъ началъ соображать.
   "Бржизицкій сегодня только пріѣхалъ, этотъ тоже. Очевидно, они другъ друга не знаютъ. Хочетъ что-то сообщить; видимо, дѣло важное. А ну, какъ?.."
   Иванъ Демьяновичъ даже на диванѣ заерзалъ отъ нетерпѣнія.
   Въ дверяхъ появился Павлушка офиціантъ.
   -- Юлій Адамовичъ... началъ-было онъ во все горло.
   -- Тс! говори тише.
   -- Юлій Адамовичъ просили извинить-съ: нездоровье какое-то приключилось; взяли дрожки и домой поѣхали... договорилъ Павлушка совсѣмъ ужь шопотомъ.
   -- Домой уѣхалъ, гм... Это вѣрно?
   -- Самъ видѣлъ-съ. Я имъ еще фуражечку на крыльцо вынесъ. Сѣли и поѣхали, говорятъ: поди, молъ, скажи...
   -- Ну, ладно, проси господина, что былъ здѣсь сейчасъ.
   -- Э, гм!.. откашлялся за дверями Сипаковъ.
   -- Пожалуйте-съ!
   Иванъ Демьяновичъ сдѣлалъ рукою пригласительный жестъ. Сипаковъ собственноручно заперъ за офиціантомъ дверь и даже поискалъ глазами крючка или какой-нибудь задвижки.
   -- Къ вашимъ услугамъ, привсталъ Катушкинъ.
   -- Это тоже, позвольте-съ... все вѣрнѣе будетъ; а то тутъ народъ, я вамъ доложу, чуткій!
   Сипаковъ направился къ окну и тоже тщательно прихлопнулъ его, хотѣлъ-было притворить даже каминную дверцу, да должно быть раздумалъ.
   -- Видите-ли въ чемъ дѣло-съ, началъ онъ, присѣвъ на стулъ.-- Люди вы это богатые, съ капиталомъ, я-же человѣкъ маленькій, кромѣ жалованья ничего не имѣю...
   "Вотъ тебѣ разъ, никакъ, просто-на-просто, на бѣдность просить пришелъ?" подумалъ-было Катушкинъ.
   -- Не пріобрѣтете-ли вы у меня одинъ документикъ?
   -- Какой документъ?
   -- Акція такая, что ни на одной биржѣ не появлялась еще, а на охотника ежели -- большихъ денегъ стоитъ.
   -- Ну-съ?
   Катушкинъ смотрѣлъ на Сипакова, Сипаковъ на Катушкина. Первый недоумѣвалъ, въ чемъ дѣло, второй, видимо, собирался, что-называется, огорошить.
   "Вѣдь и не сморгнетъ!" подумалъ Сипаковъ, запуская руку за пазуху.-- Да что тутъ долго тянуть. Это вотъ видали-съ? извольте прочитать.
   И Сипаковъ, вытащивъ изъ кармана акуратно сложенный большой листъ, четко и крупно исписанный, подалъ его Ивану Демьяновичу.
   Молча взялъ въ руки Катушкинъ бумагу, развернулъ ее и началъ читать, подвинувши въ себѣ канделябръ поближе. Сипаковъ наблюдалъ за читавшимъ, поглядывая черезъ. верхній край развернутаго листа.
   Лихорадка начала трясти лопатинскаго повѣреннаго при чтеніи этого документа, пальцы впивались въ прыгающій передъ глазами листъ и оставляли на немъ потныя пятна.
   -- Э, гм! откашлялся Катушкинъ и, не отрывая глазъ отъ строкъ, ощупалъ дрожавшею рукою стаканъ и жадно глотнулъ изъ него раза два. У него въ горлѣ все пересохло и даже въ глазахъ зарябило отъ сильнаго прилива крови.
   "Разобрало"! замѣчалъ Сипаковъ всѣ измѣненія на широкомъ, побагровѣвшемъ лицѣ читавшаго.
   Катушкинъ снова принялся перечитывать.
   -- Это не его рука, это копія! произнесъ онъ и самъ не узналъ своего голоса.
   -- Копія-съ, улыбнулся Сипаковъ.-- А вы думали, вамъ оригиналъ-то, документъ самый, такъ и вручатъ сразу? Мы тоже не ногой сморкаемся...
   -- Письмо это съ вами, настоящее?
   -- А тамъ какъ прійдется... пока въ немъ не предстоитъ надобности. Вотъ мы, какъ слѣдуетъ порядочнымъ людямъ, потолкуемъ, въ цѣнѣ сойдемся, а тамъ изъ рукъ въ руки...
   -- Однако вы изъ ловкихъ.
   -- По простотѣ-съ.
   -- Какую цѣну желательно вамъ получить за это письмо?
   -- А какъ вы полагаете?
   -- Гдѣ вы ею взяли?
   -- Невидимо Господь снискалъ своею милостью.
   -- Дѣло, знаете, вышло серьезное... Что намъ тутъ въ трактирѣ рѣшать! Не поѣдемъ-ли мы лучше къ моему хозяину: совмѣстно и порѣшимъ? Можетъ, и кончимъ сразу... вкрадчиво началъ Катушкинъ.
   -- Если вы насчетъ чего такого замышляете, такъ это напрасно, потому со мною вы ничего не подѣлаете иначе, какъ по доброму согласію. Письма со мною въ наличности нѣтъ; гдѣ оно находится,-- вамъ не будетъ извѣстно.
   -- Напрасно безпокоитесь. Силой отъ васъ ничего отнимать не будутъ, а потому больше, что много удобнѣе... Угодно-съ?
   -- Что-же, поѣдемъ; за-городомъ живете, я слышалъ?
   -- Въ самомъ центрѣ-съ... пожалуйте.-- Павлушка, къ счету приспособь! кивнулъ Иванъ Демьяновичъ на столъ и, прихвативъ Сипакова подъ локоть, направился къ двери.
   Ужь очень онъ боялся выпустить изъ рукъ такъ неожиданно появившагося Сипакова. Онъ даже нарочно чернымъ ходомъ прошелъ съ нимъ, чтобы не встрѣтиться съ кѣмъ-нибудь въ залахъ ресторана.
   -- И притомъ позвольте предупредить... я не совсѣмъ съ пустыми руками... уперся-было капитанъ.
   -- Э, батюшка! махнулъ рукою Иванъ Демьяновичъ.-- Подавай, долгушка! крикнулъ онъ, когда имъ въ лицо пахнуло свѣжестью ночного воздуха, и тотчасъ-же попятился назадъ, на крыльцо,-- такъ неистово хлынули на него со всѣхъ сторонъ налетѣвшія изъ мрака конскія норды, подъ самыми разнообразными дугами.
   -- Легче вы, черти! отмахнулся Сипаковъ.
   -- Садитесь, милости просимъ, приглашалъ его Катушкинъ, поправляя рваную полосатую подушку, изъ-подъ которой торчала солома.
   Сѣли и тронулись.

-----

   "Что за оказія, думалъ хорунжій Дрыгинъ, разбуженный стукомъ шаговъ и голосами въ сосѣдней комнатѣ, которую занялъ для себя пріѣзжій изъ форта Забытаго.-- Вдвоемъ пріѣхали, шепчутся о чемъ-то. А ну-ко!.." И хорунжій, въ одномъ бѣльѣ, босикомъ, вылѣзъ изъ-подъ своего ватнаго одѣяла, тихонько подобрался къ двери, да такъ и впился въ свѣтящуюся сердцеобразной звѣздочкой замочную скважину.
   А пріѣзжій только-что проводилъ Ивана Демьяновича и въ десятый разъ говорилъ: "Владѣйте на здоровье. Топите ихъ, разбойниковъ, что ихъ баловать", на что Иванъ Демьяновичъ отвѣчалъ: "а вы, родной, богатѣйте съ нашей легкой руки: вѣдь тысяча-то рублей большія деньги -- съ ними чего-чего нельзя подѣлать умному человѣку, страсть!"
   -- Ишь-ты! облизнулся за дверями хорунжій Дрыгинъ.
   -- Ну, баня! глубоко вздохнулъ Сипаковъ, оставшись одинъ, и сѣлъ пересчитывать полученную отъ Ивана Демьяновича пачку.
   Онъ все еще не могъ придти въ себя отъ всего, что случилось съ нимъ въ этотъ вечеръ.
   "Продешевилъ, продешевилъ! соображалъ онъ, припоминая, какъ они пріѣхали къ Лопатину, какъ его огорошило то обстоятельство, что Юлій Адамовичъ Бржизицкій оказался Иваномъ Демьяновичемъ Катушкинымъ. На попятный-было, да нельзя: судомъ припугнули, даромъ-бы все пропало!-- Да-съ, влопался... и какъ это я могъ ошибиться? Онъ самый, какъ хорунжій, бестія, сказывалъ намедни, такъ и есть: изъ себя полный, въ бѣломъ парусинномъ пальто, только-что со станціи съѣхалъ... эка дьявольщина!"
   -- Ну, куда ни шло: и тысяча -- деньги. А все жаль! много-бы больше дали, если-бы на настоящихъ покупателей напалъ,-- жаль! Да и народъ-же какой акуратный: все на-чистоту, изъ рукъ въ руки... Ты ему письмо, онъ тебѣ деньги. Травленные волки!.. Тс! что за лѣшій!
   Подъ дверями послышался шорохъ и что-то въ родѣ сопѣнія.
   Поспѣшно собралъ свои деньги Сипаковъ, акуратно обернулъ ихъ листомъ сахарной бумаги, обвязалъ веревочкою и уложилъ въ себѣ за пазуху. Потомъ онъ прислушался еще немного; шорохъ не повторился. Задулъ свѣчу капитанъ, раздѣлся, обернулся лицомъ въ уголъ и началъ въ потьмахъ отвѣшивать земные поклоны.
   

VII.
"Потому -- шабашъ!"

   Со дня ночной сцены въ саду прошла уже почти цѣлая недѣля. Иванъ Иларіоновичъ не разу не показывался на дамской половинѣ. Онъ даже избѣгалъ возможности показываться на глаза кому-нибудь изъ ея обитательницъ.
   Съ самаго утра онъ, обыкновенно, или уѣзжалъ на весь день въ свои караванъ-сараи, или-же запирался съ Катушкинымъ въ кабинетѣ. Даже завѣтная дверь изъ кабинета въ спальню Адели была заперта на ключъ и завѣшана массивнымъ ковромъ.
   Недавно онъ получилъ записку, подписанную, впрочемъ, Фридерикою Казиміровною. Въ этой запискѣ умоляли его придти выслушать объясненія,-- объясненія, которыя и для него были-бы весьма полезны. Въ этой запискѣ увѣдомляли его, что Адель очень дурно себя чувствуетъ, что она такъ разстроена, и сама Фридерика Казиміровна, какъ мать, хорошо знающая психическую натуру своей дочери, не можетъ ручаться, что болѣзнь эта не приметъ серьезные размѣры, если положеніе дѣлъ не измѣнится. Въ заключеніе дружески пожималась почтенная рука уважаемаго Ивана Иларіоновича и высказывались надежды, что по полученіи этой записки... и прочая, и прочая; Лопатинъ не отвѣчалъ на эту записку. Иванъ Демьяновичъ, уже отъ себя, зайдя передъ вечеромъ, сообщилъ, что напрасно-молъ безпокоятъ Ивана Иларіоновича: "потому -- шабашъ!"
   -- Но вѣдь онъ думаетъ... онъ убѣжденъ! пыталась-было madame Брозе удержать раскланивающагося Катушкина, и даже за рукавъ его прихватила.
   -- Напрасно и вы безпокоиться изволите, потому что Иванъ Иларіоновичъ, хотя и порѣшилъ, чтобы всю это исторію кончить, однако, обиды вамъ никакой не сдѣлаютъ, и все какъ должно: на проѣздъ обратно и прочее вознагражденіе...
   -- Уйдите вонъ! ворвалась въ эту минуту Адель, слышавшая изъ своей комнаты эти переговоры, "скажите этому старому дураку... "
   Но Иванъ Демьяновичъ уже не слыхалъ остального. Онъ шарахнулся назадъ въ двери и нисколько не поинтересовался узнать, что такое поручали ему передать "старому дураку"?
   "Хе, хе! "старому дураку!" посмѣивался онъ, шагая черезъ дворикъ къ себѣ во флигель.-- Не знаете вы этого стараго дурака! Конечно, отъ сильнаго чувства, особенно ежели не легко дается, можно въ разстройство свою сообразительность привести, но при должномъ охлажденіи, къ тому-же добрый совѣтъ со стороны... покажетъ вамъ себя этотъ "старый дуракъ" совсѣмъ въ иномъ видѣ".
   -- Пѣшкомъ пойду! ни одной его тряпки, ничего изъ этой дряни не возьму съ собою!.. металась по комнатамъ Адель въ истерическомъ припадкѣ, разшвыривая разнообразные футлярчики и бездѣлушки, стоявшіе на туалетѣ и шифоньеркахъ.
   -- Адочка, благоразуміе! Молю тебя о благоразуміи! бѣгала за нею со стаканомъ въ рукахъ Фридерика Казиміровна, подбирая на ходу разбросанныя вещи и припрятывая ихъ въ болѣе благонадежное мѣсто.
   -- Послѣ всего этого... послѣ такихъ оскорбленій, чтобы я отъ него, хотя-бы одну копейку... рыдала Адель, падая на кушетку.
   -- Но вѣдь согласись сама: вѣдь онъ обязанъ обезпечить! обняла ее за талію madame Брозе.-- Вѣдь это вовсе не какая-нибудь милость съ его стороны, но подаяніе: это должное... и если только онъ...
   -- Ничего мнѣ не надо, ничего!
   -- Ахъ, Адочка! Ну, положимъ, слава Богу, что все это обошлось безъ послѣдствій,-- ну, а если-бы?..
   И она сдѣлала округленный жестъ передъ своимъ желудкомъ.
   -- Я-бы тогда отравилась... повѣсилась... утопилась... я-бы тогда...
   -- Адочка, темнѣетъ, скоро ночь, а ты говоришь такія ужасныя слова...
   -- Старый проклятый сатиръ! нервно вздрогнула и съежилась на кушеткѣ Адель, припоминая, вѣроятно, что-нибудь ужь очень непріятное.
   Фридерика Казиміровна вздохнула очень глубоко и продолжительно, зѣвнула въ руку, подняла еще одинъ бархатный, яйцевидный футлярчикъ, попавшій ей подъ ногу, и полѣзла осторожно на стулъ, придерживаясь за шнурки драпировки.
   Она нашла необходимымъ зажечь лампадку передъ образомъ и нѣжнымъ, разслабленнымъ голосомъ попросила дочь подать ей китайскую вазочку со спичками.

-----

   На другой день Адель, утомленная слезами и истерическими припадками, еще крѣпко спала у себя на постели, какъ въ дверь кто-то легонько стукнулъ, подождалъ и еще стукнулъ, нѣсколько громче.
   -- Кто тамъ? прислушалась Фридерика Казиміровна.
   -- Письмецо отъ Ивана Иларіоновича и посылочка, говорилъ за дверью голосъ Катушкина.
   -- Ахъ, Иванъ Демьяновичъ, подождите минутку, я сейчасъ, заторопилась Фридерика Казиміровна и торопливо начала одѣваться.
   -- Ничего-съ, подождемъ: время имѣется, успокоительно произнесъ лопатинскій повѣренный, и слышно было, какъ онъ задвигалъ креслами, разсчитывая, вѣроятно, на довольно продолжительное ожиданіе.
   Фридерика Казиміровна хотѣла-было сначала разбудить Адель, но раздумала и притворила даже плотнѣе дверь ея спальни.
   "Только мѣшать будетъ своими сценами", рѣшила она, наскоро проводя ростушкою по своимъ бровямъ и ловко изображая въ углахъ глазъ черныя, весьма эфектныя точки.
   -- Мнѣ такъ, право, совѣстно, говорила она, наводя на затылокъ ручное зеркальце и невольно морщась (такъ много виднѣлось тамъ чего-то серебристаго).
   -- Не торопитесь! Что-же, коли въ окраску пойдетъ -- нельзя тоже, чтобы скоро, дѣло извѣстное! шутливо говорилъ Иванъ Демьяновичъ.
   Фридерика Казиміровна нисколько не обидѣлась этикъ замѣчаніемъ, хотя кончики ея ушей побагровѣли мгновенно.
   Немедленно повѣшенное на дверную ручку полотенце закрыло отверстіе замка и Иванъ Демьяновичъ принужденъ былъ прекратить дальнѣйшія наблюденія.
   -- Ну-съ, какія вѣсти вы принесли намъ? произнесла madame Брозе, одною рукою принимая пакетъ, а другою любезно приглашая Катушкина переступить черезъ порогъ.
   -- Самыя прекрасныя! извольте прочитать, сосчитать, получить и росписаться въ полученіи онаго вотъ въ этой книжечкѣ...
   -- Что-же это такое? удивилась Фридерика Казиміровна.-- Садитесь!
   Катушкинъ оглянулся кругомъ, покосился на дверь спальни Адели, прислушался, сообразилъ, что барышня, должно быть, еще почиваютъ, и, произнеся шепотомъ: "покорнѣйше благодарю-съ", на цыпочкахъ подошелъ къ дивану и осторожно опустился.
   Madame Брозе начала читать.
   -- Это къ дочери? остановилась-было она и взглянула на Ивана Демьяновича.
   -- Все единственно-съ, привсталъ немного тотъ,-- читайте!

"Милостивая государыня Адель Александровна!"

   читала madame Брозе, забѣгая глазами впередъ, такъ -- ужь ее заинтересовало содержаніе полученнаго посланія.
   "Года два тому назадъ я имѣлъ "несчастіе" познакомиться съ вами. Извините, что я употребилъ именно это выраженіе; могло-бы быть совершенно наоборотъ, но случилось такъ, что это выраженіе для меня совершенно умѣстно.
   "Ваша наружность произвела на меня такое впечатлѣніе, что я, несмотря на свои лѣта, несмотря на то громадное разстояніе (я говорю про возрасть), которое находилось между нами, я полюбилъ васъ; я не могъ сладить съ своею страстью, я сталъ искать сближенія,-- это было очень смѣшно, очень, пожалуй, гадко, но вотъ мои оправданія:
   "Предложить вамъ свою руку я не могъ, по причинамъ, вамъ хорошо извѣстнымъ; добиваться отъ васъ любви, такой, конечно, которая-бы отвѣчала моей, было-бы сущею нелѣпостью; нелѣпость эту я могъ себѣ.представить, даже несмотря на мое ослѣпленіе. Я разсчитывалъ только на одно: вы были въ крайнемъ положеніи, вы были почти нищія (положимъ, вы лично еще не успѣли испытать тяжесть этого положенія), но у меня не хватило духу подвергнуть васъ этому, и я спасъ васъ въ послѣднюю уже, крайнюю минуту. Вы были обставлены комфортомъ, ласкою, предупредительностью, самымъ внимательнымъ попеченіемъ. Всѣ ваши капризы, прихоти исполнялись почти безпрекословно. Вамъ обѣщалась вся эта обстановка и впредь. Я полагалъ, я былъ такъ недальновидѣнъ, что смѣлъ разсчитывать, что вы способны, наконецъ, привязаться къ человѣку, отъ котораго все это исходило. Сперва, думаю, чувство благодарности и признательности, затѣмъ, молъ, и другое, конечно, не страстное, но спокойное чувство привязанности. Къ тому-же, признаться вамъ сказать, и ваша маменька поддерживала меня именно въ томъ пріятномъ заблужденіи, увѣряя меня, что эту-то привязанность вы ко мнѣ и питаете, только высказывать сего не желаете, по причинѣ, молъ, вашего капризнаго характера..."
   Фридерика Казиміровна, дочтя до этого мѣста, подумала немного и тщательно зачеркнула перомъ послѣднія строки.
   Письмо Лопатина проходило, такъ-сказать, черезъ ея, материнскую, цензуру.
   "Къ несчастію, продолжала она читать,-- я имѣлъ много данныхъ,-- я уже не говорю о послѣднемъ пассажѣ,-- убѣдиться мало-по-малу, что о подобной привязанности не можетъ быть и рѣчи; мало того-съ: съ каждымъ разомъ, когда я былъ съ вами, я видѣлъ, что у васъ ростетъ и ростетъ другое чувство,-- чувство крайняго ко мнѣ отвращенія и ненависти.
   "Повѣрьте, я умѣлъ понять, въ какомъ ужасномъ положеніи находились вы, когда... И если я не могъ сладить съ своею страстью въ данную минуту, то въ другое время, при должномъ, хладнокровномъ взвѣшиваніи всѣхъ обстоятельствъ, при добромъ совѣтѣ со стороны..."
   Фридерика Казиміровна не совсѣмъ-то ласково вскинула главами на Ивана Демьяновича. Тотъ въ эту минуту спокойно подлавливалъ рукою какую-то зелененькую мушку, летавшую надъ его лысиною.
   "Я пришелъ къ тому заключенію, результатомъ котораго явилось это письмо.
   "Ну-съ, родная моя, поѣзжайте съ Богомъ обратно въ Питеръ; будьте счастливы, коли встрѣтите человѣка по душѣ, а Иванъ Иларіоновичъ свое дѣло тоже знать будетъ. Извѣстное обезпеченіе, подробно изложенное въ приложенномъ при семъ документѣ, будетъ высылаться вамъ акуратно... Насчетъ обратнаго пути тоже все устроено и данъ будетъ вамъ, какъ и тотъ разъ, надежный провожатый.
   "Прощайте и не поминайте лихомъ, а коли что понадобится, то всегда помните, что я къ вашимъ услугамъ. Маменьку вашу мнѣ, признаться, видѣть не желательно: ужь очень она мнѣ не по сердцу за ея ложь, двуличность и всякія пакости (насчетъ послѣдняго пассажа мнѣ тоже все какъ слѣдуетъ извѣстно). Съ вами-же лично проститься мнѣ-бы очень хотѣлось. А впрочемъ, какъ вамъ Господь на душу положитъ".
   Опять заиграло перо въ пухлой рукѣ Фридерики Казиміровны; на этотъ разъ съ несравненно большимъ ожесточеніемъ.
   "За симъ остаюсь. Все тотъ-же самый Иванъ Лопатинъ".
   "Р. S. Считаю долгомъ заявить вамъ, что, по случаю кончины супруги моей (я на прошлой еще недѣлѣ получилъ о семъ извѣщеніе), по прошествіи узаконеннаго траурнаго времени, намѣревался я скрѣпить все законнымъ бракомъ съ вами, но, при вашихъ чувствахъ ко мнѣ, оное счелъ немыслимымъ".
   У Фридерики Казиміровны въ глазахъ позеленѣло; она даже не замѣтила, что послѣднія слова были написаны совсѣмъ другимъ почеркомъ; она даже не замѣтила легонькой улыбочки, промелькнувшей на довольномъ лицѣ Катушкина, когда тотъ замѣтилъ, какое впечатлѣніе произвела его приписка, сдѣланная, впрочемъ, безъ вѣдома Ивана Иларіоновича.
   -- Гдѣ-же росписаться, вы говорили? томно спросила madame Брозе, окончивъ чтеніе и прикладывая платокъ къ своимъ покраснѣвшимъ глазамъ.
   -- А вотъ кинжечка-съ! Тутъ уже все приготовлено. Черкните только-съ званіе, имя, отчество и фамилію вашу; извольте писать: по сему... вотъ и все-съ! окончилъ онъ диктовку, глядя черезъ плечо на еле разборчивую, волнообразную строчку, изобрѣтенную дрожащей рукою Фридерики Казиміровны.
   -- Прощенія просимъ-съ. День отъѣзда Иванъ Иларіоновичъ просили назначить какъ вамъ будетъ угодно, только чтобы дня за два ихъ увѣдомить, для соотвѣтственнаго по сему распоряженія. Счастливо оставаться!
   И Иванъ Демьяновичъ, захвативъ разносную книжечку, бочкомъ направился къ выходной двери.
   Фридерика Казиміровна еще разъ тщательно процензуровала письмо, заперла конвертъ съ деньгами и документомъ къ себѣ въ бюро и пошла въ спальню Адели.
   Красавица-дочь крѣпко спала, разметавшись въ своей взбудораженной постели; ея сухія губы были раскрыты и оттуда вылетало горячее, не совсѣмъ здоровое дыханіе; щеки сонной горѣли, какъ въ огнѣ. Свѣча на ночномъ столикѣ, видимо, не была потушена и догорѣла сама собою. На полу, у постели, валялась закрытая книга.
   Madame Брозе положила письмо на столикъ, на видное мѣсто, и разбудила свою дочь самымъ нѣжнымъ, самымъ искреннимъ материнскимъ поцѣлуемъ.
   

VIII.
Тревога и побѣгъ.

   Старый, опытный волкъ бредетъ, понуривъ голову, опустивъ до самой земли хвостъ-полѣно, прищуривъ подслѣповатые глаза, чуть поводя своими надгрызанными въ прежнихъ бояхъ и схваткахъ ушами. Бредетъ онъ не спѣша, шагомъ, по сторонамъ не смотритъ,-- незачѣмъ! Все ему давно знакомо, все приглядѣлось: и эти пожелтѣвшіе кусты орѣшника, между которыми, уныло воя, проносится осенній вѣтеръ, и эти обгорѣлые сосновые пни, и бѣленькія черточки березовыхъ стволиковъ, и эта крикливая стая носатыхъ грачей, только что слетѣвшая съ размокшей пашни за опушкою. Даже вотъ этотъ шестъ съ метлой наверху, торчащій на поворотѣ новой межи, и тотъ не обращаетъ на себя вниманія стараго бродяги. Плетется онъ по избитой, изстари проторенной тропѣ, и все ниже и ниже клонитъ свою хищную морду съ оскаленными клыками, съ краснѣющимъ между ними кончикомъ запѣнившагося языка.
   Бредетъ "матерой" на выгонъ, что за оврагомъ, у самой опушки; тамъ еще, должно быть, пасутся тощіе "животишки" сосѣдней деревни "Прѣснохлебаловки" и не разъ уже пользовался тамъ сѣрый разбойникъ то курчавою ярочкою тетки Маланьи, то поросенкомъ дяди Никиты, а то такъ даже теленкомъ самого отца дьякона. Очень ужь ему эти обѣды легко достаются. Пастушонки все маленькіе, четырнадцать лѣтъ отъ роду старшему, дрыхнутъ себѣ въ шалашѣ, прикрывшись съ головою отцовскими тулупами, или на рѣчкѣ у огонька варятъ въ котелкѣ картошки, накраденныя въ огородѣ цаловальника Парфена Карпыча; собаки тоже все дрянь дрянью, десятерыхъ на одинъ волчій зубъ мало. Лафа да и только!
   Вотъ и тащится теперь нашъ волкъ за съѣстнымъ, ни о чемъ не безпокоясь, потому безпокойства ему ни откуда не предвидится.
   Вдругъ онъ сразу остановился, даже назадъ попятился и хвостъ промежъ заднихъ ногъ поджалъ подъ самое, брюхо, ушами повелъ, прислушался,-- что за чортъ, что-то не ладно; подождалъ волкъ немного, присѣлъ, потомъ прилегъ, опять всталъ, за кустъ зашелъ, промежъ двухъ кочекъ забился,-- волнуется.
   "Что за оказія! думаетъ онъ,-- все, повидимому, въ порядкѣ, а что-то словно не того..."
   А голодъ не свой братъ: кишки ворочаетъ, долго не даетъ раздумывать. Опять пошелъ волкъ впередъ, только много тише; дошелъ уже до самаго оврага: вонъ и дымокъ синѣетъ у воды, влѣво бубенчикъ брякаетъ близко,-- знаетъ онъ даже, на чьей шеѣ это брякаетъ. Эвось, волкъ тѣ заѣшь, ягнятъ-то сколько. Котораго-бы сцапать? Да нѣтъ, свою шкуру уже очень вдругъ жалко стало; подумалъ волкъ, подумалъ, подхватилъ языкомъ липкую, тягучую слюну, повернулъ назадъ да и ходу, чѣмъ дальше, тѣмъ шибче, вотъ уже вскачь запрыгалъ, пугливо по сторонамъ озирается, отъ всякаго шума въ сторону бросается; версты четыре продралъ, забился въ самую чащу, на глухой болотинѣ и залегъ, вздрагивая и ежась отъ совершенно неожиданнаго, богъ-вѣсть отчего, богъ-вѣсть откуда налетѣвшаго страха.
   И все, что до сихъ поръ казалось такимъ простымъ, такимъ знакомымъ, все это уже смотритъ теперь не такъ, все словно грозитъ, все предваряетъ о какой-то скрытой, неминуемой, смертельной опасности.
   И вѣрно, что это не мнимая опасность: она, дѣйствительно, существуетъ, не пригрезилась она волку, а ему подсказалъ ее и предостерегъ его вѣрный таинственный инстинктъ, никогда до сихъ поръ не обманывавшій опытнаго звѣря.
   Вотъ въ такомъ точно положеніи струсившаго волка чувствовалъ себя Юлій Адамовичъ со дня разговора своего съ Катушкинымъ. Онъ очень хорошо понялъ, что настала пора принять оборонительное положеніе. Онъ чуялъ теперь врага, и врага могучаго, пренебрегать которымъ было-бы болѣе, чѣмъ неблагоразумно; онъ ясно сознавалъ, что опасность растетъ все болѣе и болѣе съ каждою минутою, что скоро настанетъ та минута, когда будетъ уже поздно. Онъ рѣшилъ во что-бы то ни стало предупредить эту скверную минуту и зорко сталъ приглядываться и прислушиваться ко всему окружающему.
   Старый волкъ насторожилъ свои воровскія уши.
   И вотъ, подъ вліяніемъ этого чувства, всѣ обыденныя явленія, до сихъ поръ казавшіяся самаго невиннаго свойства, стали принимать для него совершенно иное, тревожное значеніе. Каждая встрѣча, каждый взглядъ, совершенно случайно брошенный въ его сторону, казались ему крайне подозрительными. Въ каждомъ словѣ онъ слышалъ скрытый намекъ; подчасъ ему становилось просто страшно въ присутствіи другихъ людей, особенно принадлежащихъ по мундиру въ предупредительнымъ или карательнымъ административнымъ элементамъ, а между тѣмъ его такъ и тянуло въ эту среду, такъ и подмывало во все вслушаться, вглядѣться, взвѣсить, сообразить.
   -- А позвольте, милостивый государь...
   Юлій Адамовичъ вздрогнулъ всѣмъ тѣломъ и даже въ сторону шарахнулся: рука въ галунномъ обшлагѣ мелькнула чуть не ц самаго его лица и звякнуло что-то металлическое.
   --... позаимствоваться огонькомъ вашей сигарки, докончилъ исправляющій должность городничаго, капитанъ Широкошагаевъ, неожиданно подвернувшійся изъ-за покосившагося угла лѣтняго барака пожарной команды.
   -- Я-съ... я съ большимъ удовольствіемъ... позвольте я сначала раскурю. Ваше здоровье какъ... семейство ваше... супруга-съ? засуетился Бржизицкій.
   -- Э-гмъ... супруги не имѣю еще, семьею не обзавелся, покорнѣйше благодарю. Оревуаръ-съ... я сюда.
   И капитанъ солидно зашагалъ къ дверямъ барака, у которато давно уже, вытянувшись въ струну, жилился часовой, разсчитывающій, вѣроятно, этимъ напряженнымъ жилиньемъ выразить всю свою исправность по службѣ.
   "Знаемъ мы, молъ, зачѣмъ тебѣ сигару закурить потребовалось", думалъ и передумывалъ Юлій Адамовичъ и поспѣшно свернулъ въ переулокъ,-- свернулъ потому, что замѣтилъ впереди еще какіе-то два шитые воротника и кончивъ казачьей винтовки.
   Сегодня утромъ въ туземномъ городѣ, около воротъ караванъ-сарая Перловича, завязалась свалка между евреями и сартами,-- началась съ пустяковъ, какъ обыкновенно; кончилось тѣмъ, что пришлось употребить цѣлый казачій взводъ, чтобы разогнать дерущихся. Въ другое время Юлій Адамовичъ оставался-бы самымъ равнодушнымъ, спокойнымъ зрителемъ со стороны, теперь-же, оправившись отъ перваго испуга, потому что всякій шумъ сталъ производить на него это непріятное дѣйствіе, онъ поспѣшилъ подать самую дѣятельную помощь блюстителямъ порядка и съ этою цѣлью поднялъ на ноги всѣхъ служащихъ при караванъ-сараѣ.
   -- Ну, батюшка, спасибо, что со своими молодцами съ энтаго фасу ихъ перехватили, а то-бы гдѣ управиться, говорилъ ему казачій офицеръ, вытирая рукавомъ кителя потъ на своемъ красно-буромъ, загорѣломъ лицѣ.
   Юлію Адамовичу было очень пріятно слышать это одобреніе.
   -- Я всегда за порядокъ, всегда за порядокъ. Отдохнуть заходите. Эй, отпереть ворота для господъ казаковъ! Я имъ сейчасъ, съ вашего позволенія, по стакану водки... засуетился онъ.
   И не только, что угостилъ казаковъ водкою, но, особенно разчувствовавшись, выдалъ имъ по полтиннику на человѣка, а хорунжему презентовалъ качевскій серебряный подстаканникъ, случайно подвернувшійся подъ руку.
   Ѣхавши домой, онъ остановилъ лошадь у губернаторскаго подъѣзда и зашелъ съ единственною цѣлью потолкаться въ пріемной и прислушаться. Въ пріемной было очень малу народу; человѣка три стояли въ сторонѣ и о чемъ-то горячо говорили; при входѣ Бржизицкаго они разомъ замолчали и стали переглядываться; это показалось очень подозрительно.
   -- Генералъ сегодня не принимаетъ, подошелъ къ нему дежурный адъютантъ.
   -- Неужели! удивился Бржизицкій.-- Ахъ, какъ жаль! а мнѣ было...
   И онъ замолчалъ, потому что ему положительно не зачѣмъ было видѣть губернатора.
   Быстро вошелъ въ комнату знакомый ему штабный полковникъ, взглянулъ на него какъ-то странно,-- такъ, по крайней мѣрѣ, ему показалось,-- вернулся, сказалъ что-то тихонько ординарцу у дверей и ураганомъ пронесся чрезъ пріемную прямо во внутренніе апартаменты.
   "Подался, попался!" проступилъ у Бржизицкаго подъ бѣльемъ холодный потъ и онъ, неловко раскланявшись, поспѣшилъ отретироваться. Весь какъ-то нравственно съежившись, не глядя ни куда опредѣленно, а какъ-то въ пространство, шмыгнулъ онъ мимо ординарца, мимо часового у дверей. "Вотъ, думалъ онъ,-- сейчасъ за шиворотъ схватятъ, дорогу ружьемъ загородятъ*; однако, никто его за шиворотъ не хваталъ, никто дороги ружьемъ не загораживалъ, и онъ благополучно добрался до своей лошади.
   Онъ даже нарочно проѣхалъ мимо дома Ивана Иларіоновича, хотя это было совсѣмъ уже не по дорогѣ.
   Сунулся-было онъ въ ресторанъ Тюльпаненфельда, слѣзъ съ лошади, передалъ лошадь на попеченіе мальчика-сартенка, взошелъ на крыльцо, шагнулъ черезъ порогъ, пріостановился на мгновеніе и поспѣшно вернулся назадъ,-- такъ ужь его встревожила фраза, случайно долетѣвшая до его слуха.
   -- Я вамъ говорю, его еще не арестовали! горячился кто-то въ одной изъ боковыхъ комнатъ.
   -- Какъ не арестовали? На другой-же день и арестовали; какъ-же иначе? Вѣдь онъ въ рожу ему закатилъ; тотъ обидѣлся, подалъ рапортъ. Ну, понятное дѣло, "военное положеніе"... Эй, опять салфетки всѣ во вчерашнемъ шпинатѣ... Свиньи!
   -- Пожалуй, сѣрую шинель надѣнетъ?
   -- Какъ-бы хуже чего не было.
   Очевидно, рѣчь шла не о Бржизицкомъ, но Юлій Адамовичъ не слышалъ уже дальнѣйшаго разговора -- онъ усиленно погонялъ свою лошадь, а вмѣстѣ съ топотомъ копытъ по шоссе въ его ушахъ звенѣли и варьировались на разные лады непріятныя, роковыя слова: арестъ... арестовали... еще не арестовали...

-----

   -- Ну что нашъ Юлій скажетъ хорошаго? въ третьемъ лицѣ отнесся къ Бржизицкому Станиславъ Матвѣевичъ, когда тотъ вошелъ къ нему въ кабинетъ, притворилъ за собою дверь и на мгновеніе пріостановился, словно не соображая сразу: зачѣмъ онъ сюда зашелъ, что ему надо сказать?
   -- А что я вамъ могу сообщить? Рисъ выгрузили, съ краснымъ товаромъ нынче тихо. Вотъ еще...
   Перловичъ рѣзко прозвонилъ и крикнулъ шарахнувшемуся за дверями Шарину, чтобы тотъ подалъ свѣчи.
   Въ комнатѣ было довольно темно; багрово-красный лучъ заходящаго солнца прорвался въ окно и, нарисовавъ на стеклахъ узорчатую, кружевную тѣнь какой-то вѣтви ближайшаго къ окну дерева, скользнулъ по выдающемуся углу массивнаго шкафа и раздѣлилъ всю комнату на двѣ почти равныя части. Въ одной, благодаря слабому свѣту этого луча, можно было разсмотрѣть находившіеся въ ней предметы, въ другой-же царствовала густая синеватая тѣнь, и тамъ-то чуть очерчивалась фигура Бржизицкаго.
   Перловичъ не могъ видѣть лица своего агента, но онъ очень хорошо слышалъ звукъ его голоса, поразившій его съ самой первой ноты. Это говорилъ не Бржизицкій,-- по крайней мѣрѣ, онъ никогда не говорилъ такъ...
   Вы одни; кругомъ глухой лѣсъ, гніющія болотины, подернутыя туманомъ; фосфорическія блестки мигаютъ въ воздухѣ надъ этою массою гнили. Изъ мрака сгустившихся сумерекъ со всѣхъ сторонъ тянутся сухія вѣтви, принимая самые фантастическіе образы. Эти вѣтви, словно костлявыя руки лѣсныхъ чудищъ, пытаются сорвать васъ съ сѣдла; рогатые пни торчатъ по сторонамъ исковерканной непогодою дороги; храпятъ пугливый конь, осторожно ощупывая копытомъ невѣрную почву. Вамъ жутко; нервы ваши напряжены до послѣдней степени. Вы пытаетесь бороться съ этимъ сквернымъ чувствомъ; силою воли и разсудка вы побѣждаете его и бодрѣе вглядываетесь въ темноту. Даже вашъ конь инстинктивно чувствуетъ то и заражается бодростью вашего духа. Чу! что это? Крикъ, раздирающій душу, тоскливый, какъ-то хрипло скрипящій, пронесся въ воздухѣ. Вздрогнулъ конь и осѣлъ на заднія ноги; разомъ исчезло все ваше завоеванное спокойствіе. Опять тоска, опять непріятное, тяжелое чувство одиночества, что-то очень близкое къ паническому, безсмысленному страху.
   А между тѣмъ вы очень хорошо знаете, что за существо издало этотъ отвратительный вопль. Вы знаете, что это не продѣлки какого-нибудь фантастическаго лѣсного духа. Скромный филинъ, сверкнувъ въ темнотѣ своими желтыми глазами, стряхнулъ съ крыльевъ дождевую воду и, собираясь перелетѣть на сосѣднюю дуплистую липу, затянулъ свою негармоническую пѣсню.
   И въ настоящую минуту звукъ голоса Бржизицкаго былъ для Станислава Матвѣевича чѣмъ-то въ родѣ крика филина.
   Быстро поднялся на ноги Перловичъ, подошелъ къ своему повѣренному, пристально взглянулъ на него и произнесъ:
   -- Что, плохо?
   Тотъ не отвѣчалъ.
   -- Это письмо... Вы, вѣрно, узнали, гдѣ оно? Оно...
   -- А дьяволъ его возьми, гдѣ оно! я не знаю, я только могу догадываться. Вы вотъ сидите здѣсь, вы не видите ничего, не слышите этихъ постоянныхъ намековъ, не косятся на васъ всѣ встрѣчные...
   Въ первый разъ еще Бржизицкій заговорилъ такимъ раздражительнымъ тономъ.
   -- Такъ, значитъ, колега, намъ надо... началъ Перловичъ.
   -- Погодите еще день и я узнаю все. Бѣжать еще будетъ время, да, наконецъ, можетъ быть, и не отчего будетъ бѣжать намъ.
   -- Вы-же говорили, что письмо это не можетъ миновать нашихъ рукъ.
   -- Да, я это говорилъ, это такъ-бы и было, можетъ быть и будетъ, но меня смущаетъ только одно обстоятельство.
   -- Что еще?
   -- Вчера вечеромъ у Тюльпаненфельда, а можетъ быть, это было раньше, мнѣ не сказали, когда именно... конечно, я не видѣлъ его самъ, но мнѣ говорили, это все равно... мнѣ говорили, что...
   Фразы были такъ похожи, сколько я припоминаю... проклятый листокъ переходилъ изъ рукъ въ руки.
   -- Какой листокъ?
   -- Это письмо... копія-ли это, самый-ли оригиналъ -- я не знаю; его нашли въ одной изъ боковыхъ комнатъ. Его нашли въ той самой комнатѣ, гдѣ былъ недавно я. Не я-же самъ, наконецъ, его потерялъ,-- значитъ другой, а я былъ тамъ только вдвоемъ съ Катушкинымъ,-- только вдвоемъ съ Катушкинымъ. Какая-то рожа еще заглядывала,-- я не встрѣчалъ ея прежде. Этотъ листокъ былъ потерялъ или забытъ въ этой комнатѣ; не я его потерялъ,-- значитъ Катушкинъ; если-же и не онъ, то эта рожа. Я заѣзжалъ послѣ на почтовую станцію и узналъ, что это былъ пріѣзжій изъ "Забытаго* форта. Онъ былъ пьянъ до потери сознанія и спалъ. Добудиться было невозможно. Проклятая свинья мычала только во снѣ и ворочалась. Завтра рано утромъ я опять подъ какимъ-нибудь предлогомъ постараюсь увидѣть этого пріѣзжаго и отъисповѣдаю его.
   -- Это письмо исчезло на почтѣ, на дорогѣ... соображалъ Перловичъ.
   -- Я догадываюсь, въ чемъ дѣло, и завтра узнаю все. Кромѣ того я-бы вамъ посовѣтовалъ тоже съѣздить въ городъ, а пока...
   И Бржизицкій, не прощаясь съ хозянонъ, вышелъ изъ комнаты, оставивъ Станислава Матвѣевича на досугѣ соображать и догадываться.

-----

   А на другой день Станиславъ Матвѣевичъ, пріѣхавъ въ свои караванъ-сараи, не нашелъ тамъ Бржизицкаго. Дѣла въ этотъ день почти не было, рабочіе спали въ тѣни навѣсовъ или-же бродили подъ базарными сводами. Изъ туземныхъ пріятелей (тамыровъ) Перловича мало кто навѣдывался къ "русскому баю"; только сосѣдъ, кожевенникъ, Мусса-Джанъ, зашелъ около полудня, да такъ и огорошилъ хозяина караванъ-сарая возгласомъ:
   -- Ба! А что-же это народъ болтаетъ, что тебя русскіе въ курганъ (крѣпость) посадили?
   -- Кто-же это именно болталъ? спросилъ Станиславъ Матвѣевить, и разомъ поблѣднѣлъ, какъ та выштукатуренная гипсомъ стѣна, около которой они сидѣли. "Ужь коли на базарѣ болтаютъ..." промелькнуло у него.
   -- Всѣ говорятъ, хе, хе, всѣ говорятъ! присаживался поудобнѣе на пестрый шлямъ Мусса-Джанъ,-- всѣ говорятъ. И у Саида-Азима говорятъ, и въ шелковомъ ряду говорятъ, и кузнецы эти корявые въ русскомъ городѣ на "большихъ" работахъ были -- пришли, всѣмъ своимъ разсказали. Пойду, думаю, провѣдаю; прихожу, а ты здѣсь сидишь-себѣ и угощаешься. "Юлій-тюра" гдѣ?
   И Мусса началъ осматриваться, не сидитъ-ли гдѣ-нибудь въ углу "Юлій-тюра", какъ обыкновенно называли всѣ туземцы повѣреннаго Станислава Матвѣевича.
   Пришелъ еще одинъ сосѣдъ съ другой стороны, остановился на минуту на самомъ порогѣ, изумленно взглянулъ на Перловича, потомъ на Мусса-Джана, еще разъ переглянулся и тогда уже произнесъ привѣтственное "аманъ!"
   -- А намъ говорили... началъ новый гость.
   -- Что, вѣрно, мнѣ голову отрѣзали, на колъ посадили? вспылилъ Перловичъ. Нервы его до такой степени были раздражены за послѣднее время, что онъ потерялъ способность удерживать порывы вспыльчивости.
   -- Что-же ты сердишься, равнодушнымъ тономъ замѣтилъ гость,-- мало-ли чего народъ болтаетъ; много всякаго вздора и не про тебя одного говорятъ. Всего не переловишь, что носится по вѣтру.
   И онъ усердно захрипѣлъ кальяномъ, зажавъ пальцемъ дырочку въ верхнемъ тыквенномъ полушаріи.
   -- Ты кого это зарѣзалъ? прямо, безъ обиняковъ, рявкнулъ басонъ мулла Кулдашъ, загородивъ всю входную дверь своею массивною фигурою.
   -- Ну, прощайте! Нѣкогда мнѣ тутъ съ вами болтать: дѣло есть! не выдержалъ Перловичъ, поднялся на ноги и пошелъ во внутренній дворъ, чтобы только избавиться отъ докучныхъ посѣтителей.
   -- Всѣ знаютъ, всѣ говорятъ! тоскливо сжималось у него сердце.-- А можетъ быть тамъ?!
   И холодный потъ проступилъ у него отъ одного только страшнаго предположенія.

-----

   Солнце стояло еще высоко, а уже Станиславъ Матвѣевичъ прискакалъ въ себѣ на дачу. Окольною дорогою, черезъ туземные сады, пробрался онъ на чимкентскій трактъ. Онъ положительно боялся русскаго города. Даже во дворъ онъ не въѣхалъ, а привязавъ лошадь за калиткою, прошелъ черезъ виноградники, прямо къ своему балкону.
   -- Тюра-Юлій былъ у тебя, докладывалъ ему Шарилъ.-- Тамъ записку, бумагу такую тебѣ оставилъ, вонъ на столѣ лежитъ.
   -- Давно онъ былъ?
   -- Давно. Долго сидѣлъ. Меня въ кузницу посылалъ съ лошадью, а самъ все здѣсь сидѣлъ.
   -- Ну, ступай. Эй! а еще никого не было?
   Перловичъ значительно понизилъ тонъ голоса при этомъ вопросѣ и даже оглянулся.
   Еще никого не было, никого... Да, купецъ изъ Кокана, что верблюдовъ у насъ мѣнялъ, приходилъ... ну, тотъ только такъ былъ: справиться о здоровьѣ заходилъ. А больше никого не было! еще разъ повторилъ Шарипъ уже за дверями.
   На видномъ мѣстѣ, на темно-зеленомъ фонѣ столоваго сукна, такъ и лѣзъ въ глаза маленькій, бѣлый четвероугольникъ. Это была записка Бржизицкаго.
   "Дѣло наше безвозвратно проиграно. Я узналъ, наконецъ, все. писалъ четкимъ, рѣшительнымъ почеркомъ Юлій Адамовичъ.-- Письмо въ рукахъ Лопатина. Кажется, что уже сдѣлано распоряженіе объ арестѣ. Всѣ улики противъ насъ и мы сдѣлаемъ самое лучшее, если позаботимся о спасеніи своей собственной шкуры. Я уже позаботился объ этомъ. Я не хотѣлъ бѣжать вмѣстѣ съ вами по той причинѣ, что двоихъ гораздо удобнѣе ловить, чѣмъ одного. Если вамъ удастся благополучно перебраться черезъ тіаншнанскіе отроги, то постарайтесь увидѣться со мною въ Кашгарѣ или-же далѣе, на пути къ Кашмиру. А впрочемъ, это рѣшительно предоставляется на ваше усмотрѣніе. Не вздумайте только броситься къ Бухарѣ: тамъ васъ непремѣнно перехватятъ и выдадутъ обратно русскому правительству. Это мой совѣтъ.

Юлій Бржизицкій."

   -- Такъ скоро! прошептали губы Перловича,-- такъ скоро!
   Его даже не удивилъ поступокъ Бржизицкаго, онъ находилъ это такъ естественнымъ, что самъ-бы, пожалуй, поступилъ такъ-же. Но только какъ-же горько стало у него во рту,-- казалось, вся желчь подступила къ горлу, когда въ его пораженномъ мозгу возникъ ненавистный призракъ Юлія Адамовича, спасающаго свою собственную шкуру.
   Вотъ мелькаетъ въ пыли крупъ его лошади. Чуть виднѣется голова изъ-за согнутой спины; рука, вооруженная нагайкою, усердно сѣчетъ взмыленный конскій крупъ.
   Перловичу почему-то казалось, что Бржизицкій въ эту минуту удираетъ именно такимъ патріархальнымъ образомъ.
   

IX.
Сборы.

   Хаосъ, полнѣйшій безпорядокъ царствовалъ въ уютной, такъ комфортабельно устроенной квартирѣ madame Брозе и ея дочери. Вся середина общей круглой комнаты была заставлена открытыми баулами, сундуками и разными укладками; тиковыя полосатыя внутренности чемодановъ такъ и лѣзли въ глаза и въ комнатѣ преобладалъ запахъ ремней и экипажной кожи. На спинкахъ креселъ и стульевъ эфектно драпировались роскошные шлейфы всевозможныхъ цвѣтовъ и матерій.
   Фридерика Казиміровна ловко лавировала между всѣми этими предметами, соображала, распредѣляла и метала во всѣ стороны самые хозяйственные, озабоченные взгляды. Адель, у себя въ комнатѣ, щелкала замочками безчисленныхъ туалетныхъ ящичковъ.
   -- Утромъ, пораньше, какъ можно пораньше! рѣшительно произнесла Фридерика Казиміровна.-- Чуть свѣтъ. Я думаю, даже до восхода солнца. А ты какъ полагаешь, Адочка?
   -- Мнѣ рѣшительно все равно.
   -- Или ужь вечеромъ, попозже, какъ стемнѣетъ? А то, знаешь, вставать надо такъ рано. Въ это время всегда такъ спать хочется... Развѣ вечеромъ?
   -- Отстань!..
   -- Ну такъ ужь вечеромъ! перерѣшила madame Брозе.-- Сегодня не мѣшало-бы покончить съ укладкою пораньше. Платья, тѣ вотъ, съ кружевами, въ большой баулъ. А то, знаешь, что и придумала? Дѣйствительно, лучше утромъ. Здѣшніе мерзавцы всю ночь таскаются по улицамъ, и, какъ-бы поздно мы ни выѣхали, намъ не избѣжать какой-нибудь демонстраціи.
   -- Да, проводы будутъ, задумчиво произнесла Адель.
   -- Ну, вотъ, вотъ... Итакъ, утромъ! Ты, Павелъ, такъ и доложи Ивану Иларіоновичу, что, молъ, рѣшили завтра утромъ, чуть забрезжетъ свѣтъ, такъ и скажи: приказали, молъ, сообщить, что рано утромъ, чуть забрезжетъ свѣтъ.
   -- Слушаю-съ! больше ничего не прикажете? попятился Павелъ къ дверямъ.
   -- Ничего, или нѣтъ, постой! Я сейчасъ напишу нѣсколько словъ, а ты передай эту записку лично самому Ивану Иларіоновичу, такъ прямо въ руки и отдай -- никому больше. При Катушкинѣ тоже не отдавай, а такъ, знаешь,-- да ты понимаешь, въ чемъ дѣло, понимаешь?
   -- Понимаю-съ.
   Фридерика Казиміровна присѣла къ бюро и торопливо принялась тыкать перомъ въ фарфоровую чернильницу.
   Такъ вотъ уже третій день madame Брозе съ дочерью собирались въ обратную дорогу.
   Фридерика Казиміровна совершенно уже освоилась съ мыслью объ отъѣздѣ и успокоилась. Ее нѣсколько тревожилъ только самый процессъ этого отъѣзда. Ей все казалось, что цѣлый Ташкентъ собирается смотрѣть на нихъ; изъ каждаго окна такъ вотъ и будутъ высовываться разныя физіономіи и провожать ихъ экипажъ самыми насмѣшливыми, сатирическими взглядами.
   -- Архитекторша, та, подлая, непремѣнно со всею своею ватагою выѣдетъ. Конечно, я ничего, мнѣ наплевать! соображала Фридерика Казиміровна,-- но Ада съ ея нервозностью!-- Адочка, ангелъ мой, ты всѣ свои вещицы: броши, серьги,-- послѣднія эти съ большими камнями,-- собери въ одно мѣсто. Дай, я ихъ уложу въ мой нессесеръ. Вѣдь это цѣнность; все лучше, когда будетъ все въ одномъ мѣстѣ и подъ руками.,
   -- А вотъ я ихъ всѣ отошлю сегодня къ Лопатину, буркнула Адель, съ азартомъ захлопывая какой-то ящикъ.-- Всю эту дрянь...
   -- Адочка, что ты это, что ты? Это будетъ капитальнѣйшая глупость. Не смѣй и думать! да, наконецъ, я не позволю: это капиталъ, это твои средства, и я, какъ мать... вздоръ! заволновалась Фридерика Казиміровна.
   -- Ты что это писала Лопатину?
   -- А чтобы онъ хоть передъ самымъ отъѣздомъ зашелъ показать свои ясныя очи, лупоглазый болванъ! Этого, наконецъ, требуетъ простое чувство приличія! кипятилась мадамъ Брозе.
   -- Зачѣмъ? Вотъ еще очень нужно!..
   -- А затѣмъ, что ты ничего не понимаешь... Если-бъ онъ хотя нѣсколькими днями раньше могъ-бы освободиться изъ-подъ вліянія этого негодяя, то дѣла навѣрное пошли-бы совсѣмъ иначе.
   -- Все къ лучшему! задумчиво говорила Адель.
   -- Ничего не къ лучшему. Сто разъ можно ссориться, и не изъ-за такихъ пустяковъ, и потомъ сходиться еще прочнѣе.
   -- Бррр! замотала головкою Адель.
   -- Нечего отфыркиваться! со всего размаха усѣлась Фридерика Казиміровна на диванъ, такъ, что даже пружины крякнули и отлетѣла одна изъ обойныхъ пуговицъ.
   Минутъ черезъ десять прерванная укладка возобновилась.
   -- Ну, а этотъ парюръ, я думаю, сюда не влѣзетъ! говорила мадамъ Брозе уже совершенно успокоившимся голосомъ.

-----

   -- Сегодня утромъ я справочку навелъ-съ: оказалось, что уже сдѣлано распоряженіе, говорилъ Иванъ Демьяновичъ, присаживаясь на стулъ рядомъ съ кресломъ Ивана Иларіоновича.
   -- Обѣщалъ губернаторъ, обѣщалъ, самыя дѣятельныя мѣры обѣщалъ. Ну, что тамъ?
   Лопатинъ глубоко вздохнулъ и принялся пухлыми пальцами отстегивать нижнія пуговицы своего бѣлаго жилета.
   -- Укладываются, слава тебѣ, Создателю!.. Ну-съ, батюшка, Иванъ Иларіоновичъ, какъ мы теперь, съ обоими этими дѣлами, пришли, такъ-сказать, къ благополучному окончанію...
   -- Не совсѣмъ еще,-- охъ, не совсѣмъ!
   -- Въ акуратъ! Молодцовъ такъ теперь подловили, что имъ ни взадъ, ни впередъ! Это вѣрно-съ, то-есть вотъ какъ! (Катушкинъ растопырилъ правую пятерню, поигралъ въ воздухѣ пальцами чуть не передъ самымъ носомъ Лопатина и сжалъ ихъ въ кулакъ). Сегодня ночью (онъ понизилъ голосъ) облаву учинятъ и сцапаютъ... Общій обыскъ -- и пошла писать. Теперь ужь не вывернутся, гдѣ ужь!.. Такъ мнѣ и самъ господинъ полковникъ сказывалъ. Насчетъ-же иного прочаго, такъ вѣрьте вы мнѣ, Иванъ Иларіоновичъ, не стоитъ дѣло выѣденнаго яйца, потому этого добра завсегда достаточно... И ежели у человѣка капиталъ, такъ только свистнуть...
   -- Тяжело!
   Лопатинъ покачалъ головою и потупился.
   -- Попривыкнете, это скоро. И ежели при подходящемъ развлеченіи...
   -- У ляховъ что дѣлается?
   -- Все въ должномъ порядкѣ и на своихъ мѣстахъ. Платежи въ конторѣ пріостановили; Станиславъ Матвѣевичъ будто поспокойнѣе стали, а этотъ что-то сильно мечется.
   -- Что такъ?
   -- Предчувствіе, надо полагать. Со мною вчера на большой улицѣ встрѣтился, свернулъ черезъ кирпичный заводъ въ переулокъ,-- хе, хе, избѣгаетъ!
   -- Слушай, Иванъ Демьяновичъ, ты, братъ, не сердись... что-же, это ничего, это даже слѣдуетъ... и притомъ я только на самое милое время... Минута-другая не больше...
   Иванъ Иларіоновичъ безпокойно задвигался въ креслахъ и какъ-то странно, почти просительно взглянулъ на своего собесѣдника.
   -- Это насчетъ чего-съ?
   -- Когда онѣ поѣдутъ -- ты говорилъ, завтра, чуть свѣтъ,-- такъ, кажется?
   -- Такъ-съ.
   -- Ну, такъ вотъ, видишь-ли, мы съ тобою тоже... Я только посмотрю на нее, пожелаю ей... Ты вѣдь понимаешь? Нельзя-же такъ сразу вырвать изъ сердца... и это...
   Иванъ Иларіоновичъ нащупалъ рукою конецъ фуляроваго платка, торчавшій у него изъ кармана, и потянулъ его.
   -- Попимаю-съ. Что-же, какъ прикажете, мнѣ что-же!
   -- Ну, вотъ, вотъ, ты сейчасъ воображаешь, что я тамъ разчувствуюсь и... вовсе нѣтъ, вовсе нѣтъ: этого, наконецъ, требуетъ пустое чувство приличія.
   Иванъ Иларіоновичъ никакъ уже не предполагалъ, что въ эту минуту, на разныхъ половинахъ дома, по одному и тому-же поводу произносилась одна и та-же фраза.
   -- Верхомъ или шарабанъ прикажете?
   -- А какъ ты, братъ, думаешь?
   -- Я полагаю, верхомъ будетъ сподручнѣе, потому въ экипажѣ намъ по одной дорогѣ придется, а тутъ мы со стороны на дорогу выѣдемъ у русской избы. Много удобнѣе будетъ...
   -- Такъ ужь ты...
   -- Слушаю-съ, будьте покойны.
   И Иванъ Демьяновичъ поднялся со стула, почтительно и легонько сжавъ между двухъ ладоней протянутую ему руку.
   

X.
Арестъ.

   Совсѣмъ уже стемнѣло, когда на задворки лопатинскаго дома прискакалъ казакъ уралецъ, оставилъ своего маштака такъ, безъ привязи, по срединѣ двора и прошелъ къ флигелю, занимаемому Катушкинымъ.
   Не мало тревоги надѣлало появленіе этого всадника, и когда тотъ, въ сопровожденіи самого Ивана Демьяновича, вновь показался на крыльцѣ, уже все населеніе лопатинскаго дона высыпало на дворъ и столпилось у конюшенныхъ навѣсовъ.
   -- Иванъ Демьяновичъ, куда это вы-съ, на ночь-то глядя? освѣдомился одинъ изъ прикащиковъ, услыхавъ, какъ тотъ приказалъ сѣдлать себѣ "бураго", да попроворнѣе, потому -- спѣшно.
   -- А куда слѣдуетъ, основательно отвѣтилъ Иванъ Демьяновичъ и, спѣшно застегиваясь на ходу, рысцею направился на хозяйскую половину.
   -- Куда это, зеилячокъ? вкрадчиво обратился къ казаку другой прикащикъ.
   -- На охоту, отвѣтилъ тотъ и сталъ копаться у подпруги своего сѣдла.
   -- Это чего-же-съ?
   -- Какая такая охота?
   -- Шли-бы спать; чего изъ норъ повыползли! сплюнулъ на сторону казакъ и замолчалъ.
   А тутъ и Катушкинъ вышелъ на крыльцо, сѣлъ на подведеннаго къ нему "бураго" и оба всадника выѣхали за ворота.
   Страшная темнота царствовала кругомъ, такая темнота, что всякій опытный всадникъ предпочитаетъ скорѣе довѣриться путеводному инстинкту своего коня, нежели своему собственному зрѣнію. Поговорка: "хоть глазъ выколи" -- здѣсь какъ нельзя болѣе умѣстна: въ этомъ мракѣ органы зрѣнія совершенно безполезны. Это не тотъ бѣлесоватый мракъ нашихъ ночей, въ которомъ вы ясно различаете массы и очертанія предметовъ, когда вы ясно видите болѣе свѣтлое полотно дороги подъ ногами и можете безошибочно опредѣлить мѣсто, гдѣ находитесь. Здѣсь не то. Густой, тяжелый мракъ надвигается со всѣхъ сторонъ; онъ давитъ васъ, онъ словно отдѣляетъ васъ отъ всего остального и вы ощущаете непріятное, жуткое чувство одиночества.
   Все ваше вниманіе сосредоточивается только на одномъ звѣздообразномъ кружкѣ свѣта подъ вашимъ фонаремъ. Въ чертѣ этого свѣта каждая мелочь, камешекъ, черепокъ, слѣдъ конскаго копыта, брошенный окурокъ сигары,-- все получаетъ значеніе. Внѣ-же этого ограниченнаго пространства все исчезаетъ, поглощенное мракомъ ночи. Вы не видите даже черты, отдѣляющей горизонтъ; даже самыя звѣзды, неподвижно висящія въ пространствѣ, не даютъ вокругъ себя мерцающихъ лучей, словно на черное сукно нашитыя бляхи.
   Минутъ черезъ двадцать всадники выбрались изъ европейской части города; это было замѣтно уже потому, что окончились пряныя, ровныя линіи шоссе и кони поминутно начали вязнуть въ грязи и спотыкаться, пробираясь по узкимъ, кривымъ переулкамъ "коканскаго" предмѣстья.
   Несмотря на довольно позднее время, по саклямъ кое-гдѣ виднѣлись огни и слышались голоса. Откуда-то понесло гарью; падалью потянуло отъ мясныхъ лавокъ, притаившихся у самой полуразрушенной стѣны прежней крѣпости.
   Въ одной изъ сакель, болѣе обширныхъ, въ которой, вопреки туземному обычаю, были продѣланы на улицу окна, заклеенныя промасленною бумагою, собралось довольно многочисленное общество. Судя по формѣ силуэтовъ, поминутно рисовавшихся на грязно-матовомъ фонѣ бумаги, не трудно было догадаться, что большинство посѣтителей были туземцы.
   Вотъ массивная чалма загородила собою почти весь четыреугольникъ окна, вотъ мелькнули рога оригинальной киргизской войлочной шапки, вотъ суетливо движутся двѣ кругленькія, словно обточенныя, верхушки столбиковъ тюбетейки. Пьяный говоръ и крикъ, унылыя ноты монотонной, туземной пѣсни, дикое завываніе совершенно опьянѣвшаго, пришедшаго въ экстазъ индійца, русская характерная брань, комично произнесенная, очевидно, не русскимъ языкомъ, и жалобное, слезливое всхлипываніе какого-то, совсѣмъ почти голаго байгуша-сарта,-- несутся изъ отворенныхъ настежь дверей, во всѣ дыры прорванной оконной бумаги.
   Затхлый запахъ чего-то гнилого, ѣдкая, спиртуозная вонь кабака такъ и шибаютъ въ носъ. Тамъ-тамъ-тамъ, глухо гудитъ сторожевой бубенъ больше отъ скуки развлекающагося сторожа.
   Большой бумажный фонарь тусклымъ пятномъ виднѣлся подъ черною аркою воротъ "Коканъ-Дервазъ", отбрасывая на эти старые, почернѣвшіе своды растянутыя тѣни всадниковъ. Проѣхавъ ворота, казакъ тронулъ своего коня впередъ, Катушкинъ поѣхалъ на нимъ. Тотъ переулокъ-щель, по которому пришлось ѣхать, былъ слишкомъ узокъ даже для двухъ всадниковъ рядомъ. Металическія стремена поминутно визжали, чертя по шероховатымъ поверхностямъ стѣнъ бѣдныхъ сакель "жидовскаго квартала".
   Тихо было въ уснувшемъ кварталѣ мирныхъ красильщиковъ {Главнѣйшій промыселъ мѣстныхъ евреевъ.}. Только собаки, заслышавъ топотъ коней и тихій говоръ всадниковъ, вскакивали во снѣ и выли, глядя съ крышъ на ночныхъ путешественниковъ. Кучки клеверныхъ сноповъ, привезенныхъ еще съ вечера, уборка которыхъ на крыши отложена была до утра, поминутно загораживали дорогу. Грязныя струи воды, прорвавшіяся изъ какого-то внутренняго "хяуза" (пруда) бѣжали самою серединою переулка, плескаясь по камнямъ мостовой и лѣнясь въ трещинахъ. Отъ этой струи распространялся въ ночномъ воздухѣ ѣдкій запахъ кубовой краски и сандала.
   -- Эка дорога! шепталъ Иванъ Демьяновичъ.
   -- Скоро лучше пойдетъ, ободрялъ его казакъ,-- а тамъ въ сады выѣдемъ. Ихъ высокоблагородіе, чай, ужь на поворотѣ дожидаются.
   -- Погоняй, братецъ, погоняй, торопилъ казака Катушкинъ.
   Выбрались, наконецъ, на относительный просторъ; проѣхали черезъ дворъ мечети на которомъ, подъ окружающимъ четвероугольное зданіе мечети, навѣсомъ, прямо на голыхъ циновкахъ спали сѣдобородые муллы; чуть не задавили индійца "Тэрли", растянувшагося поперегъ улицы, и выѣхали на обрывистый берегъ Бо-су. Шумъ быстробѣгущаго арыка и глухой плескъ мельничныхъ колесъ доносился откуда-то съ низу, изъ этихъ сырыхъ, бѣловатыхъ волнъ медленно поднимающагося тумана.
   Прямо виднѣлось что-то черное, приземистое, безконечно расползающееся вправо и влѣво. Тамъ кое-гдѣ мигали желтоватыя и бѣлыя точки фонарей и слышны были періодическіе удары сторожевыхъ бубенъ и сухой звукъ трещотокъ. То былъ большой ташкентскій базаръ. Отсюда всадники свернули направо, спустились подъ гору, и скоро прохладный, свѣжій воздухъ, смѣнившій вонючую атмосферу города, далъ знать, что близки были сады, широкимъ кольцомъ окаймляющіе всѣ городскія предмѣстья.
   Красноватая точка вдали то вспыхивала, то погасала. Весело заржалъ казачій маштакъ; изъ темноты послышалось отвѣтное ржаніе.
   -- Вонъ полковникъ, сигарку куритъ! сообщилъ казакъ.
   Всадники погнали лошадей полною рысью.
   -- Очень благодаренъ, ваше высокоблагородіе, очень премного благодаренъ, что увѣдомили, говорилъ черезъ минуту Катушкинъ, усердно раскланиваясь по тому направленію, гдѣ мигала полковничья сигара.
   -- Вы просили и притомъ генералъ приказалъ. Вы ему такихъ чудесъ наговорили объ этомъ Бржизицкомъ, что онъ боится, какъ-бы не прозѣвали его и на этотъ разъ, тѣмъ болѣе, что онъ или извѣщенъ кѣмъ-то объ арестѣ, или догадывается, цѣдилъ сквозь зубы офицеръ.
   -- Оборони Господь!
   -- Я полагаю, весь дворъ окружить, у калитокъ поставить часовыхъ и погожъ сразу: одни во флигель, а другіе прямо къ Перловичу, говорилъ кто-то еще въ темнотѣ.
   -- То-есть, вѣрите, просто сквозь пальцы нѣсколько разъ прорывался... Ну, ты, чортъ!.. чуть не оборвался вмѣстѣ съ лошадью Иванъ Демьяновичъ въ какую-то яму у самой дороги.
   -- Не вывернется.
   -- Очень ужь прекрасно, что мы объѣздной дорогой.
   -- Вы находите?
   -- Какже-съ: таперича мы прямо отъ садовъ, а человѣкъ пятокъ со стороны большого тракта зашлемъ,-- куда имъ дѣться?.. Эхъ, важно!..
   Катушкинъ даже на сѣдлѣ заерзалъ отъ подступающаго нетерпѣливаго волненія.
   -- Въ "Большомъ фортѣ" тотъ разъ... началъ-было онъ.
   -- Тс! предостерегъ одинъ изъ переднихъ.
   Не вдалекѣ показались два свѣтлыхъ четыреугольника, на которыхъ можно было различить темные переплеты оконъ. Внизу слышно было, какъ тяжело сопѣли и чавкали дремавшіе верблюды; собака рычала въ сторонѣ. Вдоль какой-то стѣны медленно двигался бумажный фонарь, то скрываясь на мгновеніе за толстыми стволами тополей, то появляясь снова.
   -- Это мы вотъ много выше стоимъ теперь, намъ черезъ стѣну и видно, объяснялъ Катушкинъ.-- Тѣ два окна, что свѣтятся, его кабинетъ и есть. Не спитъ еще значитъ... а правѣе, вонъ чуть трубы видны, то "прикащичья", тутъ сейчасъ и Бржизицкаго квартира, намъ ее теперь нельзя за стѣною видѣть.
   -- Такъ не уйдутъ! улыбнулся полковникъ, осторожно слѣзая съ лошади.
   -- Пошли Господи... шепталъ Иванъ Демьяновичъ.
   Человѣка три казаковъ остались при лошадяхъ, остальные, подхвативъ свои шашки, чтобы не звякали даромъ, потихоньку, ощупью, спотыкаясь и чуть не падая, отправились оцѣплять загородную дачу Станислава Матвѣевича.

-----

   -- Стойте, ребятушки, стойте, голубчики мои, тутъ вотъ калиточка должна быть, я помню! суетливо говорилъ Иванъ Демьяновичъ, ощупывая руками вдоль стѣны и путаясь ногами въ высокомъ, сухомъ бурьянѣ, выросшемъ у самаго фундамента. Есть,-- нашелъ, заперта никакъ!
   И онъ легонько потрогалъ желѣзную скобу.
   -- Становись, Илья, къ самой стѣнѣ, я на тебя, а тамъ черезъ стѣну махну, шепталъ одинъ изъ казаковъ.
   -- Оборвешься!
   -- Да понапереться плечомъ и такъ отскочитъ... а ну-ка!.. ну еще!..
   -- Чу!..
   Чьи-то шаги послышались за калиткой и остановились.
   -- Тс! даже присѣлъ на мѣстѣ Катушкинъ, и сердце у него забилось такъ сильно, такъ сильно, что вотъ-вотъ, готово было выпрыгнуть изъ-подъ жилета; такъ, по крайней мѣрѣ, казалось самому Ивану Демьяновичу.
   -- Зашли-ли наши съ той-то стороны? сомнѣвался кто-то.
   -- Эвось, сколько времени!
   -- Кто тамъ? окликнулъ голосъ со двора.
   -- Ну, такъ какже? недоумѣвали казаки.
   -- Отворяй! рѣшительно произнесъ Катушкинъ.
   -- Да кто такіе?
   -- Отворяй скорѣе... дѣло есть!..
   -- Какое такое дѣло по ночамъ; приходите завтра.
   -- Навались разомъ! Ну, всѣ вмѣстѣ. У-ухъ!
   -- Караулъ!
   -- Бѣгомъ, братцы, за мною бѣгомъ! перелѣзъ Иванъ Демьяновичъ черезъ сорванную вмѣстѣ съ косяками калитку.-- А, ты драться! Сюда, сюда! вотъ крылечко; за окнами смотри, чтобы не выскочили. Полковникъ самъ гдѣ?
   Разбуженные неожиданнымъ шумомъ, прикащики Перловича и служившіе у него туземные работники поднимались на ноги и положительно не понимали, что такое происходитъ передъ ихъ заспанными глазами.
   А между тѣмъ Катушкинъ, хорошо зная топографію всѣхъ дачныхъ построекъ, ломился ужь въ двери квартиры Юлія Адамовича.
   Къ его крайнему удивленію, дверь оказалась не запертою, и тотчасъ-же уступила усиліямъ отворявшаго. Въ комнатахъ было тихо и, какъ казалось, пусто. Непріятная догадка промелькнула въ головѣ лопатинскаго повѣреннаго. Онъ нащупалъ спички въ карманѣ, черкнулъ. И вотъ изъ мрака мало-по-малу выдѣляются различныя подробности меблировки, освѣщенныя колеблющимся синеватымъ пламенемъ. Столъ письменный съ разбросанными въ безпорядкѣ бумагами, опрокинутый стулъ посреди комнаты, углы какихъ-то шкафовъ, вотъ кровать, застланная одѣяломъ, даже несмятая, неприготовленная даже къ спанью. Ясно, что обитателя не было дома.
   "Когда онъ ушелъ: сейчасъ-ли, давно-ля?.. пробѣгало въ головѣ Ивана Демьяновича.-- А ну, какъ и на этотъ разъ! Да нѣтъ, не можетъ этого быть: онъ здѣсь, должно быть, у хозяина.-- Вы, ребята, пошарьте здѣсь хорошенечко, вѣдь знаете его, каковъ онъ изъ себя? А я туда... я разомъ... не можетъ быть!..
   И онъ, бѣгомъ, еле переводя духъ, пустился черезъ дворъ къ балкону, у котораго все еще ярко свѣтились окна хозяйскаго кабинета.

-----

   Ярко горѣла лампа на письменномъ столѣ Станислава Матвѣевича, ярко и весело пылалъ каминъ, до-красна накаливая забытыя на угольяхъ щипцы, во весь ротъ улыбались шафранные китайцы на спущенныхъ шторахъ, мягкимъ разноцвѣтнымъ узоромъ пестрѣли ковры на полу и диванахъ; миріадами металическихъ искръ сверкало развѣшанное по стѣнамъ туземное оружіе и сбруя, блестѣли полированные бока шкафовъ и этажерокъ. Все смотрѣло какъ-то празднично и уютно. Только самъ хозяинъ составлялъ рѣзкій контрастъ съ обстановкою своего жилища.
   Блѣдный, небритый, въ смятомъ парусинномъ пальто и съ всклокоченными волосами, онъ то шагалъ изъ угла въ уголъ по комнатѣ, то садился къ столу и, подперѣвъ руками свою пылающую голову, неподвижно уставлялся взглядомъ на карту, разложенную на столѣ и занимавшую чуть не большую его половину. Иногда карандашъ, дрожа и прыгая въ худыхъ пальцахъ Станислава Матвѣевича, чертилъ на этой картѣ какія-то, ему одному понятныя замѣтки. По временамъ онъ судорожно стискивалъ себѣ обѣими руками голову, словно силясь унять этимъ движеніемъ невыносимую боль, или-же, откинувшись назадъ, на спинку креселъ, обдумывалъ что-то и соображалъ, шевеля поблекшими, сухими губами, выдѣлывая руками непонятные жесты.
   -- Бѣжать, бѣжать, пока еще не поздно! произнесъ онъ, наконецъ, довольно ясно.
   Къ этому рѣшенію онъ пришелъ еще вчера; онъ инстинктивно чувствовалъ, что вокругъ его творится что-то недоброе. Такъ-же, какъ и Бржизицкій, онъ уже нѣсколько дней метался по городу. Пріятель его, одинъ изъ чиновниковъ губернаторской канцеляріи, даже намекнулъ ему довольно ясно о серьезной опасности; сегодняшняя-же записка Бржизицкаго окончательно рѣшила дѣло.
   Весь вечеръ былъ проведенъ надъ картою. Перловичъ изучалъ маршрутъ своего предполагаемаго бѣгства, соображалъ, обдумывалъ; пытливымъ глазомъ вглядывался онъ въ эти кривыя и ломанныя линіи, въ эти красные кружочки -- города и кишлаки, въ эти лабиринты горныхъ цѣпей; ему казалось, что онъ видитъ уже новыя страны, пробирается по этимъ чуть замѣтнымъ дорожкамъ. Топотъ погони слышится за плечами... голоса!.. Уйдетъ-ли онъ, доберется-ли вотъ хоть до этого ущелья? А тамъ... А что-же тамъ?-- пустынная, неизвѣстная мѣстность, полудикій народъ... лишенія... Хорошо еще, если онъ встрѣтится съ Бржизицкимъ, если они доберутся до англійскихъ владѣній. Ну, тогда еще, дѣйствительно, не все потеряно; а ежели... И у Перловича передъ глазами начали проходить всѣ страшныя сцены плѣна у этихъ дикарей и тяжелаго, безвыходнаго, безконечнаго рабства... И припомнилъ онъ, что давно, уже нѣсколько лѣтъ тому назадъ, онъ слышалъ разсказъ объ этой ужасной жизни,-- непосредственно отъ человѣка лично испытавшаго слышалъ онъ это.
   -- Какъ холодно... какъ холодно... дрожалъ и стискивалъ стучащіе зубы Станиславъ Матвѣевичъ и подсаживался къ самому камину, словно думая этимъ жаромъ унять нестерпимый внутренній холодъ.
   То на него находили минуты совершеннаго спокойствія; даже какого-то забытья. Его клонило ко сну, въ ушахъ стоялъ тихій, монотонный звонъ; всѣ предметы колебались передъ глазами и застилались какимъ-то туманомъ; то вдругъ его охватывало положительное бѣшенство, онъ порывисто вскакивалъ на ноги и сжавъ кулаки, дико оглядывался, словно искалъ глазами, на комъ-бы это ему все вымѣстить.
   Его караванъ-сараи, его склады, начатые громадные обороты, отъ которыхъ предвидятся не менѣе громадные барыши, все это устройство, положеніе,-- и все это надо бросить... Изъ-за чего?-- изъ-за глупой, безсмысленной ошибки подлеца Бржизицкаго!
   Если-бы въ эту минуту "подлецъ Бржизицкій" явился въ хозяйскій кабинетъ, врядъ-ли это посѣщеніе обошлось-бы ему благополучно; но онъ не могъ явиться. Онъ въ это время находился, можетъ быть, уже далеко... Онъ во-время позаботился о своей личной безопасности и счелъ даже нужнымъ скрыть отъ Перловича настоящій свой слѣдъ, сообщая ему въ извѣстной намъ запискѣ, что, молъ, будетъ поджидать прибытія Станислава Матвѣевича въ Кашгаръ, если ему удастся также благополучно пробраться черезъ "тіаншанскіе отроги". Въ своемъ-же благополучномъ прибытіи въ Кашгаръ Бржизицкій не сомнѣвался.
   -- Сто тысячъ, только сто тысячъ... возникали въ мозгу Перловича новыя представленія. Это все, что онъ могъ увезти съ собою. Если-бъ зналъ раньше, если-бы онъ могъ мало-по-малу обратить все это въ деньги, въ такой видъ, что вотъ, молъ, взялъ все, уложилъ въ маленькій чемоданчикъ, привязалъ за сѣдломъ... И онъ остановился передъ своимъ несгораемымъ шкафомъ, отразившимъ на металическомъ щитѣ половину его бѣлой фигуры, остановился и пристально сталъ вглядываться въ эти львиныя, бронзовыя морды, закрывающія отверстія безчисленныхъ замковъ и засововъ.
   -- Ну вотъ, не можетъ быть... вздоръ!.. произнесъ онъ довольно спокойно, хотѣлъ еще что-то сказать, да горло не пропустило звука, конвульсивно сжавшись, задерживая ускоренное дыханіе... Только похолодѣвшіе пальцы, словно машинально, протянулись къ личинкамъ и стали ощупывать ихъ, быстро перебѣгая съ одной на другую.
   Вдругъ онъ засуетился, непонятная энергія охватила всѣмъ его существомъ. Хитро воткнутый ключъ завизжалъ въ первомъ замкѣ -- не подается... къ болтамъ -- они не заперты, они только наложены для вида. Сильно потянулъ Станиславъ Матвѣевичъ за скобы; тихо, безъ шуму отворилась тяжелая дверца и передъ глазами Перловича, освѣщенныя свѣтомъ намина, показались пустыя металическія полки.
   Его предупредили.
   Какой-то глухой шумъ несся со двора; за дверью, по голымъ плитамъ пола, зашлепали босыя ноги Шарипа... Говоръ... Звякнуло что-то. За окномъ шелестятъ кусты, лошадь заржала неподалеку.
   -- Ну, пусти, дуракъ! спокойно говоритъ за дверью чей-то баритонъ.
   -- Погоди, нельзя такъ; тюра докладывать велѣлъ. Походи! горячится Шарипъ, загораживая дорогу.
   Слышится легкая возня.
   -- Я очень радъ, господинъ Перловичъ, что засталъ васъ еще на ногахъ и совершенно одѣтымъ -- это сократитъ церемонію, любезно раскланиваясь, говорилъ полковникъ, входя въ распахнувшуюся дверь.
   Изъ-за его плечъ виднѣлись еще двѣ офиціальныя фуражки; между ними протискивалась впередъ недоумѣвающая, заспанная физіономія старина Шарипа.
   -- Я также очень радъ. Благодарю, отъ души благодарю, сжималъ руку полковника Станиславъ Матвѣевичъ.
   Тотъ невольно обернулся, чтобы видѣть, на кого это такъ пристально уставился Перловичъ.
   -- Итакъ, господа, садитесь, милости просимъ! (Перловичъ говорилъ ровнымъ, беззвучнымъ голосомъ,-- говорилъ куда-то въ пространство, ни къ кому особенно не обращаясь, и все сильнѣе и сильнѣе сжималъ руку полковника.) Садитесь! Мы собрались здѣсь, чтобъ обсудить, главнымъ образомъ, цѣли нашего предпріятія... Ахъ, да... мѣсто для дамъ... я вообще немного стѣсняюсь въ дамскомъ обществѣ... дамы -- женщины, онѣ испугали нашего верблюда... Только двое... посреди Кашгара... сто тысячъ за сѣдломъ... Шарипъ! чаю и вина, и позаботься объ лошадяхъ господина губернатора.
   -- Вы, кажется, больны, мягко заговорилъ офицеръ,-- успокойтесь немного. Мы должны сейчасъ ѣхать вмѣстѣ съ вами. Берите вашу фуражку, вотъ она.
   -- Pardon! я, кажется, наступилъ на вашъ шлейфъ?
   -- Да нѣтъ, куда ему уйти? это пустяки! слышался все ближе и ближе голосъ Нѣана Демьяновича;-- пустяки... сегодня еще утромъ въ городѣ видѣли. Вѣдь гдѣ-нибудь спрятался. По сараямъ поискать надо, а то по хозяйскимъ комнатамъ. Пропустите-ка, ребята, раздайся! А самъ-то на лицо?
   И Катушкинъ, запыхавшійся, взволнованный, протискался впередъ, сквозь толпу, собравшуюся у дверей кабинета Станислава Матвѣевича.
   Перловичъ выпустилъ руку полковника и, заложивъ руки въ карманы своихъ панталонъ, сталъ медленно прохаживаться по комнатѣ, осторожно переступая черезъ болѣе яркія пятна ковроваго узора. Его окаменѣвшее съ первой минуты лицо стало какъ-то странно улыбаться. Что-то идіотическое, животное начало проявляться въ этихъ искаженныхъ чертахъ.
   Мозгъ его не выдержалъ и на этотъ разъ измѣнилъ своему хозяину.

-----

   Рѣшено было не употреблять силы и дать знать въ городъ о всемъ случившемся. Къ кабинету Перловича приставили часовыхъ; изъ комнаты вынесли все, что могло-бы служить оружіемъ. Казаки ходили на цыпочкахъ, говорили шопотомъ; имъ жутко было прислушиваться въ нелѣпой, безсвязной болтовнѣ несчастнаго.
   -- Вы думаете, притворяется? спрашивалъ полковникъ Катушкина, выйдя съ нижъ въ сосѣднюю комнату.
   -- А это его знаетъ, "ваше высокоблагородіе", будто какъ и взаправду, а то пожалуй, что... Да вотъ доктора утромъ подъѣдутъ, тѣ порѣшатъ. А то скверно, что самаго настоящаго-то волка изъ рукъ выпустили.
   И Катушкинъ подалъ "его высокоблагородію" найденную имъ на столѣ Перловича записку Бржизицкаго.
   По прочтеніи этого клочка бумаги продолжать дальнѣйшіе поиски и ворочать вверхъ дномъ все на дачахъ Перловича было совершенно безполезно.
   

XI.
"Коляска Ивана Иларіоновича теперь свободна".

   Какъ ни хлопотала Фридерика Казиміровна, чтобы выбраться пораньше изъ города, пока эти мерзавцы не начали таскаться по улицамъ, но, когда изъ воротъ лопатинскаго дома выѣхалъ знакомый намъ дормезъ, солнце поднялось уже надъ проснувшимся Ташкентомъ и на его базарныхъ площадяхъ и улицахъ съ каждою минутою все разгоралось и разгоралось обыденное движеніе.
   Глухо гремѣли по шоссе колеса громаднаго экипажа, навьюченнаго и нагруженнаго сундуками, баулами и чемоданами. Зеленоватыя шторки дормеза были спущены, и только съ одной стороны, съ той, гдѣ находилась Фридерика Казиміровна, по временамъ сквозила небольшая щелка и виднѣлись толстые, пухлые пальцы, унизанные кольцами и перстнями.
   Появленіе на улицахъ этого экипажа, единственнаго во всемъ Ташкентѣ по своимъ размѣрамъ, выкрикиваніе ямщиковъ, особенно передового киргизенка, просто бѣснующагося на своемъ сѣдлѣ, не могло не возбудить любопытства всѣхъ, кто только ни встрѣчался на улицахъ. Прохожіе и проѣзжіе останавливались, переглядывались, дѣлая различныя замѣчанія и догадки. А тутъ еще, на одномъ изъ поворотовъ, дорога оказалась загороженною арбами съ клеверомъ; пришлось остановиться на нѣсколько минутъ...
   -- Какъ ты тамъ ни говори, Адочка, какъ ни разсуждай, а мнѣ все-таки жаль его, съ чувствомъ говорила маменька.-- Какъ-то грустно и тяжело становится на душѣ, какъ подумаешь... Ну, чего смотрятъ, чего глазѣютъ, болваны? ишь, пальцами показываютъ! Вотъ ужь не понимаю этого провинціальнаго любопытства.
   А красавица дочь ничего не отвѣчала на замѣчанія своей мамаши. Она была немного утомлена безсонною ночью, проведенною въ сборахъ и укладкахъ, и, откинувшись въ уголъ кареты, дремала подъ эту глухую, ровную стукотню колесъ и дробный перебой копытъ почтоваго шестерика.
   Едва они выбрались изъ города, какъ имъ навстрѣчу, изъ-за тріумфальной арки, въ облакахъ пыли, пронеслась открытая коляска,-- спереди казаки, съ боковъ казаки, сзади казаки. Въ этой коляскѣ сидѣлъ Станиславъ Матвѣевичъ и съ нимъ рядомъ знакомый намъ штабъ-офицеръ. На передней скамеечкѣ, придерживаясь за скобы козелъ, торчала тщедушная фигурка какого-то жидообразнаго брюнета съ докторскими погонами на плечахъ.
   Перловичъ, тупымъ, безжизненнымъ взглядомъ уставился въ лицо своего vis-а-vis и ощупью пересчитывалъ пуговицы на докторскомъ кителѣ; полковникъ раскинулся въ коляскѣ "à la Napoleon" и, вытянувъ безцеремонно ноги, съ сознаніемъ необыкновенной важности своего поста, поглядывалъ то искоса на арестованнаго, то вопросительно на доктора, то внушительно на трясущихся и подпрыгивающихъ казаковъ сборной сотни.
   -- Сто тысячъ одна, сто тысячъ другая, сто тысячъ третья, бормоталъ Станиславъ Матвѣевичъ,-- сто тысячъ четвертая, сто тысячъ пятая...
   -- Однако, чортъ возьми! И чаю хочется, и закусить хочется, и спать до смерти хочется. Всю ночь напролетъ провозились! мечталъ полковникъ о предстоящемъ отдыхѣ, по исполненіи возложеннаго на него порученія.
   -- Кто-же мнѣ теперь за визитъ заплатитъ: изъ слѣдственной-ли комиссіи или это уже Лопатина дѣло? Терпѣть не могу вотъ эдакихъ неопредѣленностей! недоумѣвалъ докторъ, все крѣпче и крѣпче придерживаясь за скобы, такъ ужь его поддавало и подкидывало на его неудобномъ сидѣньѣ.
   Наши путешественницы не видѣли этого поѣзда. Едва только заслышанъ былъ вдали стукъ колесъ, Фридерика Казиміровна поспѣшила опустить шторку. Она все еще боялась "враждебной демонстраціи".
   -- Мнѣ, наконецъ, душно, мама! Долго ты еще будешь закупориваться? словно проснулась Адель.
   -- Теперь, я думаю, можно: кажется, что мы уже довольно далеко отъѣхали, сообразила Фридерика Казиміровна.
   Раскупорились.
   Ярко-зеленыя стѣны садовъ потянулись по обѣимъ сторонамъ экипажа. Безконечно высокіе тополи и развѣсистые карагачи покрывали сплошною тѣнью всю дорогу, еще не успѣвшую просохнуть отъ ночной росы; изъ-за гребней глиняныхъ стѣнъ выглядывали туземныя дѣтскія головки, смуглыя, въ красныхъ шапочкахъ, сверкающія глазенками и ярко бѣлыми зубами. Арбы и верблюды, попадающіеся на встрѣчу, сворачивали и жались къ сторонамъ; стаи розовыхъ скворцовъ съ шумомъ перелетали съ одной группы деревьевъ на другую. Дормезъ началъ потихоньку спускаться къ "Бо-су", подтормозивъ колеса, и на томъ берегу, въ массахъ темной зелени, показался знакомый уже намъ, изукрашенный мелкою рѣзьбою фасадъ "русской избы".
   Два всадника, довольно тучныхъ по очертаніямъ своихъ фигуръ, распустивъ поводья, какъ-то сутуловато сидя на своихъ сѣдлахъ, виднѣлись на поворотѣ или, правильнѣе, надъ поворотомъ, потому что они находились на довольно высокомъ обрывѣ, у подошвы котораго пролегала самая дорога. Лошадь подъ однимъ изъ всадниковъ, развѣсивъ уши, мотала головою и отфыркивалась отъ какого-то, слишкомъ ужь назойливаго овода; подъ другимъ -- спокойно обкусывала себѣ молодые, желтоватые побѣги ближайшаго куста, и забиралась все дальше и дальше въ чащу, такъ что всадникъ принужденъ былъ потянуть, наконецъ, за поводъ, и этимъ хотя сколько-нибудь унять расходившіеся порывы, утренняго апетита своей лошади.
   -- Адочка! смотри, смотри скорѣе! заволновалась Фридерика Казиміровна.
   -- Что такое? чего ты это такъ?
   -- Лопатинъ! смотри, вонъ стоитъ! и съ нимъ этотъ... Что, что, что я тебѣ говорила? Видишь теперь, какъ этотъ человѣкъ умѣетъ чувствовать. Развѣ остановиться на минуту?
   -- Это его дѣло, а не наше.
   -- Ну отчего-же? Эй, послушай! стой! постой, придержи лошадей! крикнула ямщику madame Брозе, торопясь спустить стекло передняго окна.
   Дормезъ остановился: Лопатинъ и Катушкинъ начали спускаться съ обрыва.
   -- О, какъ вы добры, Иванъ Иларіоновичъ, какъ вы великодушны! запѣла Фридерика Казиміровна.
   Иванъ Иларіоновичъ раскрылъ-было ротъ, хотѣлъ-было сказать что-то -- и вдругъ учащенно заморгалъ глазами и поспѣшилъ вытереть себѣ носъ перчаткою.
   -- Что-жь! такъ, значитъ, Господу Богу угодно, поспѣшилъ ему на помощь Иванъ Демьяновичъ.-- И все это въ общему благополучію. Мы, значитъ, сами по себѣ, вы тоже ни въ чемъ въ обидѣ не состоите. Всякаго вамъ счастія и благополучія во всѣхъ начинаніяхъ; главное -- пошли Господи здоровья!-- Трогай, братецъ! закончилъ онъ свою рѣчь, кивнувъ ямщику.
   -- Стой! стой! стой! послышалось внутри дормеза, но этотъ голосъ былъ покрытъ грохотомъ экипажа, въ карьеръ подхваченнаго шестерикомъ на крутой подъемъ противоположной стороны оврага.
   Когда экипажъ былъ на самомъ уже верху, то на мгновеніе еще разъ показались обѣ верховыя фигуры.
   Иванъ Иларіоновичъ подсмаркизалъ носомъ,-- ужь очень щекотали тамъ бѣжавшія по его оплывшему лицу слезинки и махалъ своею фуражкою. Фридерика Казиміровна поспѣшила поднести платокъ къ глазамъ, Адель откинулась назадъ, въ самый уголъ дормеза, и начала отыскивать въ своемъ карманѣ коробочку съ мятными лепешками. Она вдругъ почувствовала припадокъ тошноты. Вѣроятно, опять какія-нибудь воспоминанія произвели это непріятное дѣйствіе.

-----

   И въ тотъ-же день, послѣ обѣда, Иванъ Иларіоновичъ получилъ маленькую треугольную записочку, отъ которой за нѣсколько шаговъ пахло ванилью и розами.
   "Что такое?" подумалъ онъ, понюхалъ, присмотрѣлся къ почерку и распечаталъ, не мало повозившись-таки съ хитросложеннымъ конвертомъ.

"Добрѣйшій и любезнѣйшій Иванъ Иларіоновичъ!

   "Мнѣ очень пріятно было-бы покататься сегодня въ вашей прелестной коляскѣ, я немножко прихворнула и докторъ запретилъ мнѣ на нѣкоторое время прогулку верхомъ.
   "Ваша коляска, кажется, теперь свободна и я вполнѣ увѣрена, что вы не затруднитесь исполнить эту маленькую просьбу.

Все та-же М. Л."

   -- Видишь, братецъ? протянулъ Лопатинъ эту записочку Ивану Демьяновичу.
   -- Вижу-съ! улыбнулся Иванъ Демьяновичъ.
   -- Понимаешь, къ чему дѣло идетъ?
   -- Какъ не понять!
   -- Послать, что-ли?
   -- Чего-съ?
   -- Коляску-то?
   -- Что-же, поразвлекитесь немножко, оно очень вамъ полезно будетъ въ теперешнемъ вашемъ душевномъ состояніи.
   -- Ну-да, да, я и самъ такъ думаю.
   -- Ежели ужь нельзя обойтись, то, во всякомъ случаѣ, эта статья, по нашему коммерческому дѣлу, много подходящее будетъ.
   И Лопатинъ сдѣлалъ распоряженіе приготовить къ вечеру его щегольскую коляску.
   

XII.
Каракольскіе рудники.

   Не клеилось дѣло Бурченко послѣ описанныхъ нами событій. Только малороссійская настойчивость и упрямство удерживали его на мѣстѣ работъ. Не разъ уже ему приходила въ голову идея либо бросить дѣло, либо начать хлопотать объ офиціальной поддержкѣ; съ нескрываемой грустью поглядывалъ на всѣ эти груды взломаннаго камня, на эти холмы вырытой земли, на эти сіяющія отверстія шахтъ, изъ которыхъ бѣлѣли крестообразные брусья скрѣпъ и подпорокъ.
   "А что, развѣ и въ самомъ дѣлѣ? думалъ онъ -- и тутъ-же самъ разбивалъ въ дребезги возникшее въ его головѣ предположеніе.-- Эхъ, да что толку! Ну, пришлютъ казеннаго инженера, пришлютъ роту пѣхоты, казаковъ полсотни. Укрѣпленіе, пожалуй, еще возведутъ какое ни на есть! Этихъ-то, настоящихъ работниковъ спугнутъ съ насиженныхъ мѣстъ тогда изъ кишлаковъ горныхъ уже никто ни ногой, развѣ въ базарный день, разъ въ недѣлю.
   Ледоколовъ изъ кожи лѣзъ, лишь-бы усердіемъ и своимъ знаніемъ хотя какъ-нибудь поддержать испорченное имъ дѣло. Онъ положительно надрывался надъ работами и рысканьемъ для вербовки вольныхъ рабочихъ.
   А этихъ-то вольныхъ рабочихъ съ каждымъ днемъ становилось все менѣе и менѣе. Они уходили часто такъ, сами по себѣ, не предупредивъ "русскихъ уста" (мастеровъ), не сказавъ даже слова, и уносили съ собою свои инструменты, а подчасъ даже и хозяйскіе.
   Прошла еще недѣля, и остались только тѣ, кто положительно не зналъ, гдѣ-бы ему чего-нибудь поѣсть,-- остались единственно только потому, что каждый день, въ большомъ котлѣ, вдѣланномъ въ камни у самаго обрыва "Караволъ", варилось нѣсколько фунтовъ рису и торчала какая-нибудь верблюжья или лошадиная кость,-- все, чѣмъ только могъ кормить ихъ Бурченко, кошелекъ котораго тощалъ въ наводящей уныніе прогрессіи.
   Къ чести "русскихъ уста" надо отнести то обстоятельство, что они не позволяли себѣ лично имѣть другой столъ, кромѣ общаго котла; жидкій кирпичный чай по утрамъ -- это вся роскошь, которую они допускали въ отношеніи своихъ желудковъ.
   -- Скверно! вздыхалъ Бурченко.
   -- Ну, еще, можетъ быть, справимся. Придетъ неожиданный переломъ, дѣло обернется къ лучшему, бравировалъ, впрочемъ, весьма унылымъ тономъ, Ледоколовъ.-- Случается, что вотъ, думаешь, совсѣмъ плохо, а...
   -- Что-же, съ небесъ, что-ли, свалится? Повѣрьте, если и свалится что-нибудь сверху, такъ развѣ вонъ тотъ кряжъ. Его что-то ужь очень подмываетъ за послѣднее время. Я вотъ ходилъ смотрѣть послѣ той бури: сомнительно, шибко сомнительно!
   -- Обвалъ насъ, во всякомъ случаѣ, не задѣнетъ! и тутъ попытался сунуться съ утѣшеніемъ Ледоколовъ.
   -- Вчера еще четверо ушли, сегодня въ ночь двое... Осталось...
   -- Девять человѣкъ осталось,-- цѣлыхъ девять человѣкъ. Это чего-нибудь да стоитъ!
   -- Ничего-таки не стоитъ.
   И не могъ не согласиться Ледоколовъ, что оставшіеся девять человѣкъ лѣнивыхъ бродягъ, работающихъ только изъ-за того, чтобы ихъ подпустили въ котлу, дѣйствительно ничего не стоятъ при дѣлѣ, гдѣ еще полторы недѣли тону назадъ двѣсти кипненей и лопатъ поднимали стукотню на всю каракольскую лощину.

-----

   Сегодня рано утромъ подошелъ къ Бурченко одинъ изъ работниковъ, послѣдній ташъ-огырецъ, и, опустивъ кипмень на землю, сказалъ:
   -- Ты, братъ, уходи лучше!
   -- Что такъ? приподнялся на локоть Бурченко.
   -- Видѣлъ, ночью трое нашихъ съ той стороны приходили?
   -- Ну?
   -- Такъ вотъ они сказали намъ такое слово, что вамъ уходить надо -- тебѣ и тому бородатому. Куда это онъ поѣхалъ?
   -- Неподалеку; что-же они тебѣ сказали такого?
   -- Не мнѣ одному, всѣ слышали. Ты говоришь, неподалеку,-- куда-же именно, въ какую сторону?
   И работникъ поглядѣлъ внизъ по Караколу, гдѣ между двумя темносиними скалами виднѣлась бѣлая зубчатая полоса далекихъ ледниковъ.
   -- Какъ-бы онъ не попался! Ежели теперь онъ тамъ... гм! началъ онъ соображать вслухъ и чесать своими черными, заскорузлыми пальцами широкій, потный затылокъ.
   -- Да ты говори толкомъ, что обиняками закидываешь, поднялся совсѣмъ на ноги Бурченко, заинтересованный соображеніями ташъ-огырца.
   -- Назаръ-барантачъ идетъ съ своими шайками; человѣкъ сто будетъ, вотъ что! Можетъ, сегодня къ ночи нашими мѣстами проходить будетъ, а можетъ, еще... Гляди, вонъ ѣдетъ!
   Даже поблѣднѣлъ малороссъ отъ такой неожиданности и при словѣ "ѣдетъ" схватился за оружіе.
   -- Не Назаръ, погоди еще! усмѣхнулся работникъ;-- твой тамыръ ѣдетъ; вонъ онъ съ горы, за красными камнями, спускается.
   И дѣйствительно, вдали, по тропѣ, вьющейся между темнокрасными грудами желѣзистой почвы, бѣлѣлъ широкій плащъ Ледоколова, во всю прыть коня спускающагося къ ручью.
   Въ безопасную минуту, когда никто не.гонится сзади, когда не слышно за спиною топота вражескаго коня, никто-бы не рискнулъ такъ галопировать по этой опасной дорогѣ.
   Бурченко невольно почуялъ близость тревоги. Даже Каримъ взялся за сѣдло и покосился въ ту сторону, гдѣ стоялъ на приколѣ сѣрый конь -- подарокъ муллы Аллаяра.
   -- Бѣда, бѣда! еще издали кричалъ Ледоколовъ.-- Назаркины люди Ташъ-Огыръ прошли; я самъ четырехъ "кызылъ-чапанъ" (красный кафтанъ) видѣлъ,-- чуть-было не попался!
   Взмылился конь Ледоколова и переднія ноги дрожали отъ скачки по горнымъ дорогамъ.
   -- А что они намъ сдѣлаютъ: взять у насъ нечего! пожалъ плечами Бурченко.
   -- Если-бы всѣ рабочіе, что прежде работали, на лицо состояли, мы-бы не побоялись назаркиной сволочи, а теперь...
   -- А теперь мы-то уйдемъ, а васъ заберутъ всѣхъ троихъ и погонятъ туда, откуда уже не вывернетесь! оскалилъ зубы ташъ-огырецъ, сплюнулъ табачную жвачку и пошелъ-себѣ, не простившись, по той самой тропинкѣ, на которой еще виднѣлись кованные слѣды ледоколовской лошади.
   Не прошло и четверти часа, какъ еще гонецъ прискакалъ на каракольскіе рудники. Это былъ посланный отъ муллы Аллаяра изъ Ташъ-Огыра. Очень лаконическую вѣсть принесъ онъ -- только два слова было въ этой вѣсти.
   "Уходите скорѣе",-- вотъ все, что прислалъ имъ сказать Аллаяръ, и въ доказательство того, что это именно идетъ отъ ташъ-огырскаго старшины, гонецъ вынулъ изъ кожаннаго гамака маленькую сердцеобразную печать, которую и оттиснулъ сейчасъ-же на холодномъ кусочкѣ бараньяго сала.
   Печать оказалась знакомою, какъ Бурченкѣ, такъ и его товарищу, и сомнѣваться не предстояло никакой возможности.
   -- Сѣдлай, Каримъ, лошадей! вздохнулъ, глубоко вздохнулъ малороссъ и отвернулся лицомъ на сѣверъ, чтобы не видѣть того, что ему такъ трудно, такъ тяжело было оставить.
   -- Мясо-то не забирай съ собою: намъ оставь! окружили его оставшіеся рабочіе, оборванные, полуголые, съ худощавыми, скуластыми лицами какого-то буроватаго, землистаго цвѣта.
   -- А куда мнѣ его? берите, жрите на здоровье!-- И Бурченко указалъ на распяленную на шестахъ красную тушу вчера только зарѣзаннаго верблюда.
   Дня три тому назадъ, въ десяти верстахъ отъ рудниковъ, проходилъ караванъ изъ Андижана. Одинъ изъ верблюдовъ оступился, рухнулъ внизъ, сажень на пять высоты, и переломалъ себѣ ноги. Издыхающее животное куплено было малороссомъ за безцѣнокъ и его мясо было послѣднимъ подаркомъ отъ "русскихъ уста" несчастнымъ, проголодавшимся горцамъ-бездонникамъ.
   Скоро собрался печальный караванъ изъ трехъ всадниковъ и одного вьючнаго верблюда и потянулся къ сѣверу, уходя отъ "кызылъ-чапановъ" страшнаго "Назара-Кула".
   И въ этотъ-же день, только-что солнце спустилось къ горамъ и понизу начали темнѣть глубокія лощины, на Караколъ нагрянули "кызылъ-чапаны".
   Съ любопытствомъ дикарей бродили джигиты-барантачи по рудникамъ, осматривали все, руками трогали для большей наглядности и никакъ не рѣшались спуститься внизъ по лѣстницамъ въ эти черные, зіяющіе провалы, откуда, казалось имъ, вотъ-вотъ, въ массахъ краснаго огня, вылетитъ разная, напущенная гяурами, чертовщина. Наивныхъ разбойниковъ особенно интересовалъ и смущалъ забытый въ попыхахъ Ледоколовымъ испорченный барометръ-анероидъ.
   -- Не тронь! остерегалъ одинъ кызылъ-чапанъ другого.-- Какъ хватитъ во всѣ стороны -- будешь тогда знать! Брось его на землю!
   -- Шайтанлыкъ (чертовщина), одно слово; рукъ не погань, брось!
   А на другомъ концѣ, на выѣздѣ, собралась густая толпа около двухъ смѣльчаковъ-работниковъ, рискнувшихъ остаться на мѣстѣ и выжидать прибытія шайки.
   -- Такъ, что ты говоришь, чего они здѣсь искали, подъ землею-то? спрашивала стальная кольчуга, придерживая одного изъ работниковъ за воротъ -- для вѣрности, должно-быть.
   -- Какже это вы, собаки поганыя, уйти имъ дали, а?.. горячилась рогатая войлочная шапка, тряся за воротъ другого.
   -- А пойди тронь ихъ, какже! оправдывался работникъ.-- Мы было-сунулись къ нимъ, а они только плюнули въ нашу сторону -- мы и попадали на землю. Ну, кто-то ноги такъ и подкосилъ... Не попусти мнѣ Аллахъ никогда больше ѣсть баранины.
   -- Развѣ пойдешь противъ самого шайтана? А они его родныя дѣти! собирался въ свое оправданье врать другой.
   И барантачи убѣдились, что, дѣйствительно, противъ самого шайтана ничего не подѣлаешь. Одно только удивляло ихъ: отчего эти шайтановы дѣти отъ нихъ удрали, коли имъ стоитъ плюнуть, чтобы подкосились вражескія ноги?
   Впрочемъ, этотъ непонятный страхъ тѣшилъ самолюбіе барантачей, и они не тревожили больше оставшихся на мѣстѣ работниковъ, изъявившихъ желаніе на другой день идти вмѣстѣ со всею шайкою.

-----

   А черезъ недѣлю послѣ этого событія тревожные слухи, съ быстротою электрической искры, разнеслись по всему Ташкенту и его окрестностямъ; говорили, что въ Манкентѣ ночью сдѣлано нападеніе на почтовую станцію, будто-бы зарѣзанъ тамъ проѣзжавшій какой-то казачій офицеръ, уведены въ плѣнъ двое русскихъ, служившихъ при этой станціи. На Черчинѣ, во время переправы, чуть-было не попался въ руки барантачамъ даже самъ уѣздный начальникъ. Въ другомъ кишлакѣ порѣзали русскихъ сборщиковъ податей; разбойники прошли даже дальше и появились на большомъ почтовомъ трактѣ у станціи Арысъ. Слухи эти мало-по-малу оказывались справедливыми.
   Высланы были немедленно небольшіе конные отряды для противодѣйствія разбойникамъ. Въ городѣ засуетились.
   Новый слухъ пробѣжалъ по Ташкенту и возбудилъ еще болѣе толковъ и говору: мадамъ Брозе и ея красавица дочь не избѣгли рукъ назаркиныхъ кызылъ-чапановъ... Передавались даже всѣ мельчайшія подробности этого ужаснаго событія. Словно кто-нибудь былъ на мѣстѣ происшествія и видѣлъ своими глазами разыгравшуюся драму.
   Какъ громовымъ ударомъ пораженъ былъ Иванъ Иларіоновичъ этою вѣстью; онъ сразу даже не понялъ, не сообразилъ, въ чемъ дѣло, и нѣсколько минутъ сидѣлъ, словно ошалѣлый, поводя во всѣ стороны безсмысленными глазами. И вотъ на этихъ глазахъ заблистало что-то, налилось въ крупныя капли, потекло по щекамъ...
   -- Что-же убиваться изволите, Иванъ Иларіоновичъ: развѣ это отъ васъ? Воля Божья, значитъ! сунулся-было съ утѣшеніемъ Катушкинъ.
   -- Загубилъ я ее, загубилъ! зарыдалъ Лопатинъ и припалъ лицомъ на шитую шелками диванную подушку.
   И -- странная случайность!-- отъ этой подушки, отъ вышитаго на ней букета китайскихъ розъ и фантастическихъ лилій пахнуло на него запахомъ резеды -- преимущественными духами хорошенькой архитекторши.
   

XIII.
"Это она!"

   -- Вонъ тамъ, внизу, давно-ли ѣхали, часа два не больше, тепло такъ было, славно, а здѣсь... бррр!
   И Бурченко передернулъ плечами подъ своимъ плащомъ изъ верблюжьяго сукна и затискалъ плотнѣе полы между сѣдломъ и колѣнями, чтобы не такъ продувалъ снизу сыроватый, пронизывающій горный вѣтеръ.
   -- Это только пока за тотъ уступъ переберемся, а тамъ опять будетъ затишье... Однако, чортъ возьми, дѣйствительно прохватываетъ.
   И Ледоколовъ тоже началъ поправлять свой плащъ и башлыкъ, пріостановивъ лошадь и повернувъ ее спиною къ вѣтру, такъ что пушистый хвостъ его коня путался между заднихъ ногъ и хлесталъ по брюху.
   -- Закурили?
   -- Не могу сладить: все тухнутъ... Фу ты, проклятый вѣтеръ!
   -- Постойте, у меня, кажется, удачнѣе дѣло идетъ. А, готово! Хотите?
   -- Благодарю. Ну, однако, надо погонять... Что у васъ, хромаетъ никакъ?
   -- Кажется, засѣкся немного. Ну, не бойсь; чего ушами прядешь!
   И пріятели подбавили ходу, чтобы хотя къ ночи успѣть пройти за перевалъ, гдѣ они ожидали найти относительное затишье.

-----

   Какъ ни крѣпился Бурченко, какъ ни представлялъ себѣ, что дѣло ихъ не выгорѣло, что его надо бросить, что самое лучшее -- и не возвращаться болѣе "на погорѣлое мѣсто", какъ шутливо самъ-же онъ называлъ преждевременно скончавшіеся "каракольскіе рудники",-- однако, не выдержалъ и, тронувъ Ледоколова за плечо, произнесъ:
   -- А что, не съѣздить-ли намъ?
   -- Куда?
   -- Гм, куда? провѣдать, посмотрѣть, что тамъ и какъ; можетъ, завалили ихъ эти кызылы-то, а можетъ быть, и все въ порядкѣ.
   -- А попадемся!
   -- Мы осторожно: ночью, что-ли... два всадника всегда могутъ такъ пробраться, что никому и въ глаза не бросятся. Вотъ разъ мнѣ случилось тоже вотъ такъ, вдвоемъ: поѣхали мы -- я да еще одинъ топографъ такой неважный...
   И Бурченко для примѣра привелъ одинъ изъ безчисленныхъ эпизодовъ своего шатанья по горамъ и долинамъ.
   -- Да что-же, поѣдемъ.
   -- Знаете, можетъ быть, въ Ташъ-Огыръ проѣхать можно. Поговорю опять съ пріятелемъ Аллаяромъ,-- кто знаетъ, народъ вѣдь такъ думаетъ: сегодня одно, а завтра -- другое. Больше, откуда вѣтеръ дуетъ... Да вы не улыбайтесь: случаются такія неожиданныя вещи.
   А Ледоколовъ еще шире улыбнулся и готовъ былъ, что-называется, фыркнуть, потому что вспомнилъ, какъ дня три тому назадъ совершенно въ томъ-же духѣ утѣшалъ своего пріятеля, увѣряя его, что всегда можетъ случиться что-нибудь такое непредвидѣнное, и прочая, и прочая.
   Велѣли Каримкѣ осѣдлать своихъ лошадей, забрали у маркитанта провизіи дня на четыре, не больше, сѣли и поѣхали, никому въ укрѣпленіи не сообщивъ о цѣли своей поѣздки.
   Прислалъ уѣздный начальникъ казака спросить, куда это господа частные инженеры собираются ѣхать? Онъ видѣлъ изъ окна своей квартиры, какъ Бурченко приторачивалъ къ сѣдлу походные чемоданчики.
   -- Такъ, прогуляться! удовлетворилъ любопытство начальника Ледоколовъ.
   -- Неподалеку, пояснилъ отъ себя Бурченко, садясь на лошадь.-- Въ горы!
   И вотъ теперь-то Ледоколовъ съ Бурченко ѣхали посмотрѣть на свое пепелище и попытаться еще разъ оживить совсѣмъ уже умершее на видъ дѣло.
   Добрыхъ шесть часовъ ѣзды осталось имъ до каракольскаго ущелья. А уже дѣло становилось къ вечеру. Сырой, жидкій туманъ полосою сползалъ съ горъ и мелкимъ дождемъ наискось несся на встрѣчу путешественникамъ. Унылый гулъ вѣтра слышался въ далекихъ ущельяхъ. Все небо затянуло сизыми, тяжелыми тучами. Горные орлы-ягнятники забились въ свои растелжни, гдѣ чернѣлись ихъ косматыя гнѣзда, усѣянныя кругомъ бѣлѣющимся костями козлятъ и горныхъ куропатокъ. Даже аркары и тѣ не виднѣлись больше на вершинахъ торчащихъ особнякомъ скалъ, а попрятались съ своими самками и ягнятами въ болѣе безопасныя убѣжища. Все предвѣщало сердитую непогоду, собирающуюся разыграться во всемъ своемъ грозномъ величіи.
   -- Раньше, какъ на Караколѣ, негдѣ укрыться! рѣшилъ Бурченко.-- Во всякомъ случаѣ, ночевать уже будемъ на мѣстѣ.
   -- Доѣдемъ-ли мы, какъ стемнѣетъ? сомнѣвался Ледоколовъ.
   -- Хотя за полночь да доѣдемъ: дорога знакомая.
   И восемь кованныхъ конскихъ ногъ дружно работали по каменистой дорогѣ подъ глухой, монотонный акомпаниментъ усиливающагося ливня.

-----

   Два яркихъ костра пылали на самомъ берегу Каракола и далеко разбѣгались во всѣ стороны лучеобразныя, колеблющіяся полосы краснаго свѣта. Десятка два лошадей, засѣдланныхъ, навьюченныхъ по дорожному, стояли на приколахъ, по-одаль одна отъ другой. У огней толпились темныя фигуры, заслоняя ихъ своими силуэтами, слышался громкій говоръ, выкрикиванія муллы, нараспѣвъ гнусившаго какіе-то стихи изъ корана, злобно взвизгивалъ статный жеребецъ, покрытый полосатою попоною, наровящій какъ-бы половчѣй лягнуть въ бокъ своего сосѣда.
   Это остановилась на ночлегъ шайка "кызылъ-чапановъ", возвращавшаяся съ своего удачнаго набѣга.
   Удачнымъ ихъ набѣгъ можно считать уже потому, что, во-первыхъ, число барантачей уменьшилось только на четыре человѣка, между тѣмъ какъ частенько случалось, что изъ шайки въ сорокъ человѣкъ возвращалось только четыре, богъ-вѣсть какими судьбами уцѣлѣвшіе, "батыря". Во-вторыхъ, еще потому, что, кромѣ ихъ верховыхъ коней, на длинныхъ чумбурахъ стояло еще съ десятокъ благопріобрѣтенныхъ лошадей и штукъ шесть верблюдовъ, навьюченныхъ почти-что но самыя уши. Что было въ въ этихъ вьюкахъ накрытыхъ отъ непогоды и пыли широкими узорными войлоками, Аллахъ вѣдаетъ. Вѣрнѣе спросить: чего только тамъ не было. А главное; что составляло вѣнецъ всей добычи, это были вонъ тѣ темныя, закутанныя съ головою фигуры, неподвижно, словно не живые люди, а какіе-то камни, полулежащія на разостланномъ у огня коврѣ -- гилямѣ.
   Давно уже, еще съ вечера, шайка пришла на Караколъ и теперь только выжидала разсвѣта, чтобы тронуться снова въ дорогу.
   Лошади уже выкормились и отдохнули, торбы съ ячменемъ давно уже сняты были съ ихъ сухихъ, породистыхъ мордъ. Джигиты тоже все уже изъ общаго котелка вылокали и только одинъ красный халатъ, очищая посуду, чтобы привязать ее снова къ сѣдлу, усердно сбиралъ пальцемъ съ краевъ закопченаго котла побѣлѣвшіе остатки застывшаго сала. Кунганчики чайные тоже были убраны. Даже выспаться успѣли барантачи, а если и растягивала кое-кому рты конвульсивная зѣвота, такъ это было скорѣе вліяніе сырости и холода ночи, чѣмъ навязчивый позывъ къ сладкой, неотразимой дремотѣ.

-----

   Совершенно спокойно расположились барантачи въ каракольской лощинѣ; они и не подозрѣвали, что за ними, изъ боковой разсѣлины, зорко наблюдаютъ четыре посторонніе, враждебные глаза.
   Ничкомъ, совершенно растянувшись на мокрой землѣ, притаившись за вывороченными каменными глыбами, лежали Бурченко съ Ледоколовымъ и выжидали, скоро-ли уберутся "эти бродяги" и уступятъ имъ свое мѣсто. Уже съ добрый часъ какъ подползли они сюда. Толстые плащи не пропускали мокроты и каменистая почва успѣла уже нагрѣться нѣсколько подъ ихъ тѣлами.
   Лошадей они оставили версты на полторы сзади, тоже въ удобномъ мѣстѣ; Бурченко не рискнулъ держать ихъ ближе: онъ совершенно справедливо опасался, что онѣ своимъ ржаніемъ и фырканьемъ выдадутъ непріятелю ихъ присутствіе.
   -- Что-же, долго это мы созерцать ихъ будемъ? шепталъ Ледоколовъ.
   -- Погодите, они скоро уйдутъ. Вонъ, уже собираются. Видите, приколы вытягиваютъ. Эка награбили, эка награбили сколько!
   -- Смотрите, смотрите, плѣнные есть! волновался Ледоколовъ.-- Вонъ совсѣмъ почти голый, вонъ связанный на брюхѣ лежитъ. Вонъ еще, кажется.
   -- Женщины.
   -- Да, да. Несчастныя, экъ ихъ закутали! Это ихъ такъ, за сѣдлами, и поволокутъ?
   -- А то какъ-же!
   Кое-кто изъ джигитовъ оправили уже своихъ лошадей и начали садиться. У одной вьючной лошади, только-что успѣли тронуться съ мѣста, лопнула веревка, охватывающая весь вьюкъ снаружи. Лошадь подбрыкнула; одѣяла, стеганныя, полосатыя, тканыя, различная одежда, какая-то мѣдная утварь -- посыпались на землю. Послышались крики, сумятица; наконецъ, сладились.
   -- Что съ вами, что съ вами? озадачился Бурченко, взглянувъ на фигуру своего сосѣда.-- Да что-же такое, говорите! Осторожнѣе, сумасшедшій!
   И онъ съ силою схватилъ Ледоколова за шею и попытался пригнуть къ землѣ, чтобы спрятать эту полупомѣшанную, блѣдную, дрожащую отъ волненія фигуру, до половины поднявшуюся надъ камнями-барикадами.
   Одну изъ плѣнныхъ женщинъ въ эту минуту сажали на сѣдло. Два дюжихъ джигита подняли ея на рукахъ, усадили верхомъ на крупъ лошади, а третій джигитъ, уже сидѣвшій на этомъ-же конѣ, размоталъ чалму и приготовился приложить несчастную къ своему поясу.
   Не сопротивлялась несчастная усиліямъ разбойниковъ, хотя ея нѣжныя, бѣлыя руки были совершенно свободны. Она только, и то какимъ-то машинальнымъ движеніемъ, поправила волосы, выбившіеся изъ-подъ платка и закрывавшіе ея лицо. Она открыла это лицо,-- на одно только мгновеніе открыла его. Не то слеза, не то свѣтъ костра сверкнулъ въ этихъ большихъ, темныхъ глазахъ, окруженныхъ густою синевою.
   -- Это она... это она!! неистово вскрикнулъ Ледоколовъ, рванулся, вскочилъ на ноги и ринулся впередъ, ничего передъ собою не видя, потерявъ всякое сознаніе.
   -- Несчастный! схватился за голову Бурченко.
   Не сразу понялъ онъ, что такое произошло передъ его глазами, тамъ, внизу, между двухъ разметанныхъ, полупотухшихъ костровъ разбойничьяго бивуака.
   Вслѣдъ за этимъ отчаяннымъ, потрясающимъ душу воплемъ послышались тревожные, гортанные крики барантачей. Двѣ или три лошади шарахнулись съ перепугу, вырвались, смяли державшихъ и, задравъ хвосты, трепля свои вьюки, поскакали по ущелью. Нѣсколько выстрѣловъ коротко стукнули, замолкли на мгновеніе и гулко зарокотали по горамъ, подхваченные эхомъ. Съ визгомъ защелкали по камнямъ неизвѣстно кѣмъ, неизвѣстно куда пущенныя пули.
   Да и сами барантачи не съ разу поняли, въ чемъ дѣло; особенно одинъ, приземистый, кривоногій "китабецъ", съ комичнымъ недоразумѣніемъ на своемъ широкоскуломъ, изуродованномъ оспою лицѣ, посматривалъ то на свою саблю (клничъ), то на лежавшее передъ нимъ навзничь, конвульсивно вздрагивающее въ послѣдней агоніи тѣло.
   -- И когда это я ее изъ ноженъ выволокъ? косился джигитъ на кривой, серпообразный клинокъ, по глубокимъ, прорѣзнымъ доламъ котораго струились и сбѣгали буроватыя, липкія капли.-- Экъ я его свиснулъ, го-го-го! а зачѣмъ?
   -- Да, зачѣмъ?
   -- Да вѣдь не я одинъ, кажется! Ловко пришлось... сссзинъ-сигейнъ! И джигитъ, нагнувшись къ тѣлу Ледоколова, ощупывалъ пальцемъ кровавые рубцы его расколотаго черепа.
   -- Словно живымъ не могли взять! пожалъ плечами другой;-- чего обрадовались! Насъ много, онъ одинъ -- связать арканомъ, да и все тутъ...
   -- Самъ ножомъ пырнулъ.
   -- Гдѣ? У меня и ножа-то въ рукахъ не было.
   -- А вонъ изъ-подъ ребра торчитъ!
   -- И откуда это онъ выскочилъ?
   -- А чортъ его знаетъ, откуда!
   -- Изъ ямъ, вонъ тѣхъ, что русскіе колдуны нарыли. Вонъ оттуда и выскочилъ. Я самъ видѣлъ! горячился бараній малахай и суетливо указывалъ на темныя отверстія шахтъ, виднѣвшіяся сквозь предразсвѣтную дымку.
   -- Нѣтъ, не изъ ямъ, а вонъ откуда! тряхнулъ головою джигитъ въ кольчугѣ.
   -- Я тамъ еще что-то видѣлъ, да одному пойдти посмотрѣть боязно.
   И джигитъ покосился въ ту сторону, гдѣ теперь уже совершенно ясно были видны камни, служившіе прикрытіемъ нашимъ инженерамъ.
   Началось совѣщаніе.
   Осторожно, съ трехъ сторонъ зашли барантачи, осмотрѣли все мѣсто, даже камни съ мѣста своротили, переглянулись и торопливо пошли прочь, къ лошадямъ, стороною обходя окровавленное тѣло.
   А Бурченко въ это время успѣлъ уже, сначала ползкомъ на брюхѣ, а потомъ бѣгомъ, согнувшись въ полъ-фигуры, уйти изъ опаснаго пункта и, едва переводя духъ отъ усталости и волненія, невольно, дрожавшими пальцами распутывалъ какъ нарочно затянувшіяся въ узелъ поводья.

Н. Каразинъ.

(Окончаніе.)

"Дѣло", NoNo 1, 3--10, 1873

   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru