Каразин Николай Николаевич
Рахмед-инан, бек заадинский

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Очерк нравов Центральной Азии.

   

РАХМЕДЪ-ИНАНЪ, БЕКЪ ЗААДИНСКІЙ.

ОЧЕРКЪ НРАВОВЪ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗІИ.

I.

   Моя палатка стояла въ углу большого двора, обнесеннаго высокою глинобитною стѣною. Густое, раскидистое тутовое дерево свѣсило свои, отягченныя бѣлыми ягодами, вѣтви какъ разъ надъ самою полотняною крышею моего жилища.
   Отъ каждаго малѣйшаго сотрясенія: опустится-ли на вѣтви большая птица, пробѣжитъ-ли мохнатая бухарская кошка съ сосѣдняго двора, колыхнетъ-ли ихъ едва замѣтный вѣтеръ,-- на туго натянутое полотно сыпется цѣлый дождь спѣлаго тутовника, глухо барабаня по туго-натянутой, раскрашенной въ азіятскомъ вкусѣ, холстинѣ.
   Душно и жарко. Въ воздухѣ стоитъ знойная мгла.
   Словно въ дыму, колеблются въ этой тропической мглѣ и плоскія, раскаленныя глиняныя крыши домовъ, и стройныя колонны неподвижныхъ тополей, и тяжелый куполъ мечети съ косматымъ гнѣздомъ аиста на самой вершинѣ.
   Все живое или спитъ, или бездѣйствуетъ, пріютившись по своимъ, болѣе или менѣе, прохладнымъ уголкамъ; а кому необходимо нужно высунуться на улицу, тотъ вяло, словно боясь сдѣлать лишнее движеніе, пробирается по сторонкѣ, придерживаясь скудныхъ полосокъ тѣни. Вонъ движутся какія-то массы; онѣ загородили всю улицу. Монотонно раскачиваются косматыя, глупыя головы съ прорванными ноздрями, уныло гудятъ бубенчики на длинныхъ шеяхъ, колышатся по бокамъ двадцати-пудовые тюки, сверкая бѣлымъ цвѣтомъ покрывающей ихъ кошмы... Это караванъ изъ Бухары.
   Верблюдамъ ничего, ихъ и жара не донимаетъ, но посмотрите на вожаковъ... Вотъ одинъ изъ нихъ: онъ сидитъ на маленькомъ, длинноухомъ осликѣ (по здѣшнему -- ишакъ); его босыя, растрескавшіяся ноги бороздятъ толстый слой дорожной пыли; растрепалась и сбилась на сторону грязная чалма, липкій потъ струится по смуглой бронзовой кожѣ его библейскаго лица; словно разбитыя параличемъ -- висятъ мускулистыя руки, и тяжелая, окованная желѣзомъ плеть (калоча) вотъ вотъ -- выскользнетъ изъ онѣмѣлыхъ пальцевъ.
   Неслышно, словно тѣни, шмыгнули двѣ, закутанныя съ головою, женскія фигуры. Пронеслась поджарая собака съ жалобнымъ воемъ, поджавъ хвостъ, приподнявъ только-что перебитую ногу. Проѣхалъ и угрюмый акъ-сакалъ {Акъ-сакалъ -- въ буквальномъ переводѣ -- бѣлая борода (старшина).} "Годдай-аллалыкъ", вызванный по служебному дѣлу начальникомъ катта-курганскаго уѣзда.
   Почти безъ всякаго костюма, лежалъ я на своей походной кровати; тутъ-же, около стоялъ большой квадратный табуретъ-столъ на точеныхъ ножкахъ; на немъ блестѣлъ чайный приборъ, а у самой кровати, чтобы недалеко было тянуться, стояла, плетеная корзина съ разнообразными сортами винограда -- подарокъ моего большого пріятеля катта-курганскаго курбаши (нѣчто въ родѣ полиціймейстера), чай и фрукты, особенно виноградъ, это одно изъ самыхъ дѣйствительныхъ средствъ противъ разслабляющаго дѣйствія сорока-градуснаго жара; а привычные желудки наши позволяли намъ пользоваться этими средствами до злоупотребленія.
   Чу! это что за новость!?... Далеко-далеко,-- въ массахъ зелени пригородныхъ садовъ,-- дребезжитъ казачья труба... Замолкла... Опять... Да, точно... теперь ясно слышно: играютъ "сѣдлать", что-бы это значило?..
   За стѣною топочутъ лошади... Одна, другая, третья... Всадники остановились у низенькой калитки... Я слышу, какъ они слѣзаютъ съ лошадей... Вотъ кто-то запутался ногою въ стремени и выругался при этомъ. Голосъ знакомый, и поговорка какъ у Генриха четвертаго, только въ классическо-славянскомъ стилѣ.
   -- Да будетъ валъ валяться!.. тутъ историческія событія происходятъ, а онъ кейфу предается...
   -- Здравствуйте, капитанъ, что это васъ взбудоражило?... какія событія?
   -- Не маловажныя, не маловажныя... Капитанъ протянулъ руку за чистымъ полотенцемъ, висѣвшимъ на колкѣ, и съ наслажденіемъ принялся вытирать свою потную лысину.
   -- Да въ чемъ дѣло? спросилъ я, надѣвая высокіе, походные сапоги...
   -- Одѣвайтесь и ѣдемъ.
   -- Кочетковъ! сѣдлать! крикнулъ я сквозь холстину палатки своему деньщику.
   Въ отвѣтъ на мое воззваніе, Кочетковъ зѣвнулъ на весь дворъ и шарахнулся съ кучи свѣжаго клевера, на которой валялся по примѣру своего господина.
   -- Вы знаете, кто ѣдетъ? говорилъ капиталъ, выплевывая виноградныя косточки.-- Сейчасъ получено извѣстіе. Самъ знаменитый Рахмедъ-инакъ. Онъ верстахъ въ десяти отсюда, въ кишлакѣ (деревнѣ) остановился переодѣваться и сюда прислалъ сказать... Я былъ убѣжденъ, что вамъ пріятно будетъ сдѣлать эту экскурсію... Мы сейчасъ ѣдемъ къ нему на встрѣчу... По дорогѣ я велѣлъ казачьей сотнѣ готовиться. Мы, знаете, устроимъ ему нѣчто въ родѣ почетнаго караула. Примѣняясь къ здѣшнимъ нравамъ, не мѣшаетъ обставлять все это нѣкоторой торжественностью, этакъ, что называется, съ помпою.-- Это весьма и весьма помогаетъ, ораторствовалъ капиталъ, пока я одѣвался. Онъ занималъ довольно важный постъ -- помощника начальника отдѣла и всѣ политическія явленія и событія, возникающія у нашихъ ближайшихъ сосѣдей, тотчасъ-же становились ему извѣстны, благодаря цѣлой живой сѣти вѣстовщиковъ, разсыпанныхъ во всѣхъ слояхъ общества. Устройство этой замысловатой махинаціи было, большею частью, дѣломъ самаго хитраго и талантливаго политика-капитана.
   Я ужо былъ совсѣмъ готовъ и нацѣпилъ на себя оружіе, безъ котораго мы не выходили и по выѣзжали никуда, когда звонкое, веселое ржаніе моего "Орлика" дало знать, что "Кочетковъ" исполнилъ уже возложенное на него порученіе.
   Мы всѣ трое, т. е. я, капитанъ и его переводчикъ, черномазый офицеръ, не то башкиръ, не то киргизъ родомъ, вышли изъ палатки и направились къ калиткѣ двора.
   Четыре конвойные казака-оренбургца перебранивались съ коренастымъ линейцемъ, который ожесточенно полоскалъ въ стоячей лужѣ свои истасканные, покрытые заплатами панталоны. При нашемъ появленіи, казаки замолчали и засуетились у лошадей, а линеецъ, стоя безъ штановъ и засучивъ рубаху у пояса, преважно поднялъ руку къ тому мѣсту головы, гдѣ долженъ-бы былъ находиться козырекъ его кепи, еслибы оно было на головѣ, а не въ зубахъ косматой собаченки, служившей на заднихъ лапкахъ тутъ-же по близости.
   -- А еще, говорятъ, что наши линейные батальоны совсѣмъ утратили дисциплину, шепнулъ мнѣ на ухо капитанъ: -- откозырялъ намъ, оказалъ почетъ,-- значитъ, свое дѣло знаетъ.
   Сѣли на лошадей и поѣхали.
   Сперва дорога шла длинною, узкою улицею. Низенькія, сѣрыя стѣны сакель разнообразились только запертыми воротами и калитками; оконъ не было ни одного, потому-что и вообще у азіятскихъ жилищъ не имѣется оконъ, а если и есть что-нибудь замѣняющее ихъ, такъ оно расположено на внутреннихъ фасадахъ, а на улицу выходятъ сплошныя, однообразныя стѣны надворныхъ построекъ -- конюшень и тому подобнаго.
   На нѣкоторыхъ разстояніяхъ тянулись поперегъ улицы ряды крупныхъ сѣрыхъ камней, разложенныхъ на шагъ одинъ отъ другого; въ дождливое время, когда въ густой грязи немощенныхъ улицъ проваливаются по брюхо лошади, вязнутъ длинноногіе верблюды и тонутъ несчастные ишаки,-- по этимъ камнямъ только и можно перейти съ одной стороны улицы на другую.
   Въ одномъ мѣстѣ -- двуколесная арба загородила намъ всю дорогу. Кое-какъ, подобравъ на сѣдло ноги, протискались мы между стѣной и высокимъ колесомъ повозки.
   -- Вотъ это, дѣйствительно, можно назвать узкою улицею, замѣтилъ капитанъ.-- А то, говорятъ, что наша Москва этимъ отличается, а тамъ, сколько я помню, два извощика довольно свободно разъѣзжаются. Терпѣть не могу клеветы...
   Стой! дальше ѣхать было невозможно: нѣсколько арбъ съ клеверомъ загородили весь проѣздъ окончательно. Лошади были выпряжены и стояли тутъ-же, привязанныя у колесъ; хозяева ушли отдыхать.
   Какая-то, едва замѣтная щель виднѣлась направо. Одинъ изъ казаковъ сказалъ, что тутъ можно, прямо черезъ дворъ мечети, проѣхать къ базару. Мы свернули и направились, гуськомъ другъ за другомъ, къ этой спасительной щели. Сперва казакъ нырнулъ въ нее, за нимъ я, за мною капитанъ и т. д. Тѣсно, но ѣхать можно... а что если назадъ прійдется вернуться?-- было-бы совсѣмъ скверно, потому-что повернуть лошадь не предстояло ни малѣйшей возможности.
   Минуты черезъ полторы, мы выбрались на просторъ. Это былъ дворъ мечети. Посрединѣ, между четырьмя столѣтними, раскидистыми карагачами зеленѣлъ покрытый плесенью четыреугольный прудъ; въ тинѣ копошилось и ныряло нѣсколько хохлатыхъ утокъ. Двѣ собаки встрѣтили насъ оглушительнымъ лаемъ, прыгая по крышамъ, на одномъ уровнѣ съ нашими головами.
   Вокругъ мечети тянулся навѣсъ, поддерживаемый рѣзными колонками; потолокъ этого навѣса и самыя колонки были ярко и пестро раскрашены въ видѣ кашемирской шали, кое-гдѣ виднѣлась полинялая позолота. Нѣсколько узкихъ дверей вело во внутренность мечети; надъ каждою дверью было рѣшетчатое окно, затянутое красной тканью, что производило странный фантастическій свѣтъ внутри зданія.
   Въ тѣни этого навѣса, на тонкихъ плетенкахъ валялись въ разнообразныхъ позахъ отдыхающіе правовѣрные. Нѣкоторые поднялись при нашемъ приближеніи и произнесли обычное "Аманъ", другіе же сохраняли полную безмятежность. Одинъ сѣдобородый мулла спросилъ у переводчика, "куда идетъ начальникъ въ такую жаркую пору" -- тотъ отвѣтилъ и старикъ совершенно удовольствовался.
   Изъ воротъ мечети мы выѣхали на относительно широкую улицу, ведущую къ Пеншамбинскимъ воротамъ, почти у самаго большого катта-курганскаго базара.
   Справа и слѣва тянулись лавки евреевъ-красильщиковъ; подъ навѣсами сидѣли сами хозяева, раскладывая показистѣй цѣлые вороха цвѣтного шелка. Руки у всѣхъ были яркаго синяго цвѣта почти до локти. Причиною этого необыкновеннаго цвѣта кожи -- то обстоятельство, что красильщики преимущественно возятся съ индиго, самою употребительнѣйшею краскою и руки ихъ до того пропитались этимъ веществомъ, что какъ-бы ни мыли ихъ, онѣ не принимали уже первобытнаго вида. Я самъ видѣлъ, какъ еврей, въ доказательство чистоты своихъ рукъ, полоскалъ ихъ нѣсколько минутъ въ чашкѣ съ чистою водою и вода не окрасилась ни капли. Только временемъ могутъ постепенно отмыться эти вѣчно-рабочія руки, но почти каждый день приходится подновлять и подновлять ихъ окраску и съ этимъ обстоятельствомъ всѣ давно уже примирились. При нашемъ проѣздѣ евреи всѣ вставали, низко кланялись и провожали насъ всевозможными ласкательными привѣтствіями, улыбаясь при этомъ своею красивой, добродушной улыбкой. Какая громадная разница между ними и ихъ европейскими собратьями: это именно тѣ древніе іудеи, не искаженные дальнѣйшимъ ходомъ бытовыхъ и историческихъ событій.
   Проѣхали и мимо индѣйскаго караванъ-сарая. Нѣсколько индусовъ, расположившись въ воротахъ зданія, вели между собою оживленный разговоръ, сильно жестикулируя руками и всѣмъ, тѣломъ. Смуглые, черноглазые, съ курчавыми, черными какъ смоль волосами, въ маленькихъ темно-синихъ шапочкахъ, въ краевыхъ панталонахъ въ обтяжку, съ яркимъ изображеніемъ пламени посрединѣ лба, съ ослѣпительно-сверкающими бѣлыми зубами -- эти вертлявыя, вѣчно двигающіяся фигуры производили поразительный контрастъ съ величавою, спокойною наружностью мусульманъ.
   Когда мы поровнялись съ воротами караванъ-сарая, то замѣтили на дворѣ нѣсколько осѣдланныхъ лошадей: это было уже нововведеніе. До прихода русскихъ не-мусульмане не смѣли показываться на улицахъ верхомъ на лошадяхъ. Лошади считались слишкомъ благородными животными, чтобы позволить садиться на нихъ, въ присутствіи правовѣрныхъ, такимъ нечестивцамъ, какъ евреи и индѣйцы. Съ нашимъ появленіемъ, права нѣсколько уравнялись, и прижатые и угнетенные вздохнули свободнѣе. Это, конечно, не всѣмъ нравилось; находились недовольные, но что-же дѣлать! съ силою обстоятельствъ, волею неволею, надо было примириться, тѣмъ болѣе, что евреи и индѣйцы съ необыкновеннымъ тактомъ начали пользоваться предложенными имъ благами, стараясь не оскорблять религіознаго чувства большинства населенія рѣзкимъ нарушеніемъ привычныхъ для него порядковъ. Случалось даже (какъ было въ Самаркандѣ), что евреи вовсе не пользовались наружными признаками равноправности, боясь за своихъ единовѣрцевъ въ Бухарѣ, которые могли-бы жестоко поплатиться за политическую безтактность своихъ счастливыхъ собратій.
   Разнообразный, пряный запахъ спѣлыхъ фруктовъ, преимущественно дынь, далъ знать о томъ, что мы приближались къ Пеншамбинскимъ воротамъ, у которыхъ расположены палатки и навѣсы фруктоваго базара. Цѣлыя горы оранжевыхъ абрикосовъ (урюку) прѣли на солнцѣ, распространяя вокругъ себя ароматы, которые сейчасъ-же смѣшивались съ свѣжимъ запахомъ конскаго навоза, ибо десятки лошадей и ословъ, привезшихъ этотъ сладкій товаръ изъ окрестныхъ садовъ, стояли поблизости, въ общей кучѣ, отмахиваясь хвостами отъ миріадъ докучливыхъ, больно кусающихся мухъ.
   Подъ навѣсами, въ защитѣ отъ солнца, стояли корзинки съ болѣе цѣнными, отборными плодами; на веревкахъ, подъ крышами были развѣшаны нѣжные сорта винограда, которые, безъ этой предохранительной мѣры, могли-ба погибнуть отъ своей собственной тяжести. Продавцы фруктовъ были всѣ безъ исключенія мусульмане {Чтобы дать понятіе о поразительной дешевизнѣ, царствовавшей на этомъ соблазаительномь базарѣ, я приведу слѣдующій короткій перечень цѣнъ.
   Дыни -- отъ 1 до 6 копеекъ штука (максимумъ).
   Персики -- отъ гривенника до тридцати коп. за сотню.
   Абрикосы -- гривенникъ довольно большаи корзина (считать не стоитъ).
   Виноградъ -- до сорока копеекъ за пудъ.
   Вотъ-бы этотъ прейскурантъ да въ Милютины лавки!}.
   Запахъ фруктовъ смѣнился ѣдкимъ чадомъ подгорѣлаго сала. Въ особо устроенныхъ печахъ были плотно вмазаны котлы чудовищныхъ размѣровъ; въ нихъ парился, прикрытый сверху толстой холстиной, національный азіятскій пловъ, слишкомъ извѣстный всѣмъ, чтобы его описывать. Полуголый, скуластый, весь мокрый отъ пота, китай-кипчакъ наблюдалъ за другими котлами, гдѣ, шипя и скворча на всевозможные лады, жарилось мелко нарубленное баранье мясо. Подъ сосѣднимъ навѣсомъ, другой такой-же поваръ жарилъ въ кунжутномъ маслѣ распластанные ломти сомовины и другой рыбы. Нѣсколько поодаль, въ болѣе опрятныхъ помѣщеніяхъ, приготовлялись пельмени на паровыхъ рѣшеткахъ; а подъ двумя тополями, въ сторонкѣ, виднѣлись ульеобразныя глиняныя печи, въ которыхъ пеклись плоскія лепешки и маленькіе, твердые какъ камень, хлѣбцы на бараньемъ салѣ. Поблизости отъ этого запаса всякой снѣди расположены были чайныя лавочки, гдѣ кипѣли наши родные, россійскіе самовары тульскаго издѣлія. Красивые мальчики возились около нихъ, приготовляя кальяны для отдыхающихъ на коврахъ и войлокахъ посѣтителей. Красные халатики этихъ бойкихъ прислужниковъ тамъ и сямъ мелькали, отражаясь въ яркой мѣди самоваровъ. Почти у самой дороги, прикрывъ бритую голову полою халата и не заботясь объ остальномъ тѣлѣ, храпѣлъ таджикъ. Гдѣ-то на изгородью, пронзительно ревѣлъ обиженный чѣмъ-то ишакъ.
   Проѣхали мимо десятка закопченныхъ кузницъ, гдѣ, за неимѣніемъ работы, дремали кузнецы у своихъ потухшихъ горнилъ. Въ одномъ только мѣртѣ возились съ какой-то упрямой клячей, нехотѣвшей давать на истязаніе одну изъ своихъ разбитыхъ ногъ. Вотъ пришлось переѣзжать черезъ "Нуру-пай" -- рѣку, дающую жизнь всему "Катта-кургану". Влѣво отъ насъ издавало міазмы залитое кровью мѣсто, отведенное для бойни скота, тутъ-же торчали покачнувшіеся остатки прежней висѣлицы, впрочемъ, весьма недавно сослужившей свою послѣднюю службу. Цѣлые ряды большихъ и малыхъ глиняныхъ сосудовъ, еще непросохшихъ, только-что слѣпленныхъ, стояли и сушились на солнцѣ, въ ожиданіи обжиги: здѣсь была фабрика глиняныхъ издѣлій, работающая чуть-ли не на весь околодокъ.
   Мы спустились подъ горку, мимо водяной мельницы, перебрались, черезъ дребезжащій подъ конскими ногами, живой мостикъ, и выбрались совершенно за городъ. Сады стали попадаться все чаще и чаще, воздухъ становился свѣжѣе и относительно прохладнѣе. Придерживаясь одной стороны дороги, мы почти все время ѣхали въ сплошной, пріятной тѣни густыхъ деревьевъ. За высокими стѣнами слышались женскіе и дѣтскіе голоса; сквозь щели сверкали любопытные глаза. Повременамъ, на вершинѣ стѣны показывались закутанныя фигуры и мгновенно исчезали, едва только кто-нибудь изъ насъ обертывался, подстрекаемый любопытствомъ.
   Дорога была пуста, и намъ почти никого не попадалось навстрѣчу.
   Влѣво отъ дороги, подъ тѣнью сплошной группы карагачей, раскинулась чрезвычайно заманчивая, зеленая лужайка. Противъ нея, на самомъ припекѣ, возвышался насыпной курганъ, вершина котораго была увѣнчана грудою камней, сложенныхъ съ нѣкоторой претензіей на сооруженіе. Между камнями были зажаты длинные шесты, украшенные конскими хвостами, металлическими, пустыми внутри, шарами и разноцвѣтными тряпками. Это была могила какого-то, довольно чтимаго, святого.
   Этотъ пунктъ избранъ былъ нами для встрѣчи знаменитаго гостя; а впередъ по дорогѣ были посланы два казака, чтобы во-время предупредить насъ о приближеніи Рахмедъ-инака.
   Отъ Катта-кургана, по той-же дорогѣ, по которой пріѣхали и мы, неслось цѣлое облако ныли; въ немъ сверкали стволы казачьихъ винтовокъ, мелькали бѣлыя рубашки и, выше всего, развѣвалось красное полотно сотеннаго значка. Это насъ догоняла казачья сотня, выступившая для почета на встрѣчу. Поровнявшись съ нами, казаки выстроились въ сторонѣ отъ дороги и сошли съ лошадей.
   Лѣтъ десять тому назадъ, когда бухарское ханство было во всемъ блескѣ своего существованія и съ именемъ эмира соединялось понятіе о чемъ-то весьма сильномъ и могущественномъ, Рахмедъ, не смотря на свою молодость, пользовался почти неограниченнымъ довѣріемъ деспотическаго владыки. Онъ и тогда былъ бекомъ въ Заа-динѣ (городѣ, лежащемъ верстахъ въ пятидесяти отъ Катта-кургана). Кромѣ своего бекства, что очень близко походитъ на наше намѣстничество, только съ болѣе неограниченною, почти верховною властью, Рахмедъ имѣлъ весьма сильное вліяніе на ходъ общихъ государственныхъ дѣлъ, особенно на все, что касалось внѣшней политики ханства. Рѣдкій изъ его совѣтовъ, высказанныхъ съ необыкновеннымъ тактомъ, не былъ принятъ гордымъ владыкою. Онъ умѣлъ такъ совѣтовать, что казалось, что онъ только ловитъ на лету и развиваетъ мысль, отнюдь не его собственную, а принадлежащую всецѣло высокочтимому, богомъ любимому, ярко-блистательному "Музафаръ-эддину ".
   Между прочимъ онъ настаивалъ на необходимости дружескихъ отношеній къ такой сильной сосѣдкѣ, какъ Россія. Онъ умѣлъ доказать, не оскорбляя религіознаго и національнаго чувства, что только съ этими дружественными отношеніями соединены сила и вліяніе Бухары. Онъ всегда съ участіемъ относился ко всѣмъ русскимъ, попадавшимъ въ Бухару, особенно къ торговымъ людямъ, стараясь покровительствовать пришельцамъ во всемъ, что отъ него зависѣло. И во всемъ ханствѣ только его одного не обманулъ смѣлый Вамбери своимъ переодѣваньемъ. Этотъ путешественникъ говоритъ, что когда онъ представлялся Рахмеду, правившему тогда всей Бухарой за отсутствіемъ эмира, онъ не могъ безъ трепета смотрѣть въ глаза проницательнаго намѣстника, зная, что его тайна разгадана послѣднимъ или, по крайней мѣрѣ, близка къ разгадкѣ.
   Когда мы спрашивали Рахмеда-инака (второй титулъ, отвѣчающій титулу главнокомандующаго, былъ данъ ему уже впослѣдствіи), не помнитъ-ли онъ одного хаджи богомольца, очень смуглаго и хромого, приходившаго лѣтъ пять тому назадъ въ Бухару и Самаркандъ?-- онъ намъ отвѣчалъ, улыбаясь:
   -- Хотя много каждый годъ приходитъ всякихъ богомольцевъ къ этимъ святымъ мѣстамъ, но я догадываюсь, о комъ вы меня спрашиваете. Этотъ богомолецъ былъ очень ученый хаджи, гораздо ученѣй прочихъ бухарскихъ мудрецовъ.
   Тогда мы ему сказали, что это былъ европеецъ, и показали ему книгу Вамбери, переведя то мѣсто, гдѣ путешественникъ говоритъ о самомъ Рахмедѣ.
   -- Я это зналъ, говорилъ Рахмедъ,-- но я также зналъ, что онъ не вредный человѣкъ, и не хотѣлъ губить такого ученаго мужа. А муллы были сами виноваты, что не догадывались, кто находился между ними; вольно-же имъ было залѣплять свои мозги и глаза грязью.
   Противъ послѣдней войны Рахмедъ возставалъ всѣми силами, но фанатизмъ тысячъ собравшихся въ Бухару муллъ взялъ перевѣсъ и гибельные результаты этого факта не замедлили обнаружиться во всей своей ужасающей наготѣ. И тутъ Рахмедъ поправилъ, хотя сколько-нибудь, дѣло: почти ему одному обязана Бухара самаркандскимъ миромъ, хотя и весьма невыгоднымъ, но все-таки лучшимъ, чѣмъ полная погибель.
   Настоящая поѣздка была предпринята для того, чтобы рѣшить на мѣстѣ запутанный и сложный вопросъ о водѣ, вопросъ, съ которымъ связано существованіе Бухары и всѣхъ городовъ и селъ, лежащихъ ниже по заравшанской долинѣ.
   Ключъ отъ всей этой водной системы находился у самого Самарканда, значитъ въ нашихъ рукахъ.
   Вотъ въ краткихъ словахъ сжатая характеристика этого замѣчательнаго бека, пріѣзда котораго мы ожидали, лежа подъ густой тѣнью и прохлаждаясь сочной оранжевой дыней, которую намъ принесли съ сосѣдняго огорода.
   Прискакалъ одинъ казакъ, весь запыленный, лошадь тяжело переводитъ взмыленные бока. Еще издали онъ кричалъ намъ: "Ѣдетъ! Ѣдетъ"!
   Прискакалъ и другой: также кричитъ: ѣдетъ! И уже проваживая своего мерина, добавилъ: "недалече будетъ, вонъ за тѣмъ барханомъ..."
   Мы сѣли на лошадей и тронулись навстрѣчу, а казачья сотня чинно выстроилась по дорогѣ.
   Вдали, на одномъ изъ поворотовъ мы увидали густое облако пыли, выдвигавшееся изъ-за зелени садовъ. Сперва, маленькою рысцою трусили отдѣльные всадники. Всѣ они были при сабляхъ и въ рукахъ держали длинныя, бѣлыя палочки (полицейскій знакъ): это были все джигиты Рахмедъ-инака. Показались и вьючныя лошади, тяжело тянувшіяся на поводахъ, подгоняемыя сзади жгучими ударами плетей. Багажъ долженъ былъ раньше прибыть на мѣсто, и потому всадники видимо спѣшили.
   По-парно, сидя на красивыхъ, хотя до нельзя тощихъ, лошадяхъ, въ ярко-красныхъ халатахъ и такихъ-же красныхъ чалмахъ, ѣхали красивые, черномазые мальчики -- пажи Рахмсда; у всѣхъ въ рукахъ были фитильныя ружья-мултуки съ прикладами, раскрашенными въ голубую, зеленую и желтую краски. Наконецъ показался и самъ Рахмедъ-инакъ, а за нимъ толпа самыхъ разнообразныхъ всадниковъ.
   На красивомъ, высокомъ, какъ верблюдъ, гнѣдомъ аргамакѣ сидѣлъ знаменитый бекъ, покачиваясь на коротенькихъ стременахъ. Онъ былъ въ свѣтло-лиловомъ шелковомъ халатѣ, затканномъ мелкими серебряными цвѣточками; на головѣ чалма изъ кашемировой шали, съ лѣваго бока -- короткая, кривая сабля въ красныхъ бархатныхъ ножнахъ. Вся лошадь была покрыта серебристой, парчевой попоной, отороченной красною, шелковою бахромою; узда и сѣдло сверкали на солнцѣ своими золочеными бляхами и подвѣсками. Свита была одѣта значительно скромнѣе.
   Одно изъ правилъ сложнаго азіятскаго этикета заключается въ томъ, что при встрѣчѣ младшій долженъ слѣзть съ.лошади и тогда уже начать свое привѣтствіе. Зная хорошо это правило, капитанъ еще заранѣе рѣшилъ остаться на лошади, разсчитывая, что и Рахмедъ не будетъ слѣзать, и, такимъ образомъ, званія инака бухарскихъ войскъ и капитана -- русскихъ наглядно уравняются, но вышло не такъ, какъ предполагалось.
   Едва только мы съѣхались, какъ Рахмедъ взялся за луку сѣдла и нагнулся. Видя, что онъ хочетъ слѣзть и тѣмъ оказать самую утонченную вѣжливость, капитанъ поспѣшилъ спрыгнуть съ лошади и чрезвычайно озадачился, увидавъ, какъ Рахмедъ привѣтствовалъ его съ высоты своего аргамака, придавъ своему первоначальному движенію совсѣмъ иное значеніе: ему просто хотѣлось поправиться на сѣдлѣ.
   Не на шутку разсердился капитанъ и говоря черезъ переводчика заученную заранѣе рѣчь, вставилъ фразу: "перехитрилъ, каналья", замѣтивъ толмачу, что этого переводить послѣдуетъ. Онъ долго не могъ послѣ забыть этой невинной продѣлки Рахмедъ-инака.
   Когда наша кавалькада поровнялась съ казаками, они гаркнули (Богъ вѣсть по какимъ соображеніямъ): "здравія желаемъ ваше превосходительство!..." Трубачи проиграли какую-то дребедень, и вся сотня тронулась за нами. Вся эта процедура очень понравилась беку.
   На базарѣ картина значительно перемѣнилась. Вѣсть о пріѣздѣ Рахмеда успѣла разлетѣться по городу и множество народу спѣшило со всѣхъ сторонъ встрѣтить пріѣзжаго. Собрались и городскіе "акъ-сакалы". Рахмедъ-инакъ многихъ узнавалъ и особенно съ ними раскланивался. Одного изъ нихъ, сѣдобородаго старца Курбакъ-Амина, онъ спросилъ: какъ нравится ему подъ властью новаго государя? и хитрый старикъ, такъ офиціально и неожиданно спрошенный, растерялся и пытливо смотрѣлъ то на насъ съ капитаномъ, то на бека. Это было очень комично. Наконецъ, онъ оправился и уклончиво отвѣчалъ, что пока еще онъ не видитъ разницы.
   Помѣщеніе для гостя было отведено въ домѣ старшаго каттакурганскаго акъ-сакала. Здѣсь онъ могъ, не стѣсняясь, отдохнуть и распоряжаться какъ ему заблагоразсудится въ кругу своихъ старыхъ знакомыхъ; офиціальный же визитъ къ начальнику отдѣла былъ отложенъ до завтра. Это распоряженіе очень понравилось беку; онъ не ожидалъ этого и думалъ, что ему придется попасть сразу въ среду русскихъ, слишкомъ мало ему знакомую.
   Весь огромный четвероугольный дворъ акъ-сакала былъ защищенъ отъ солнца почти сплошною крышею изъ ковровъ и пестрыхъ палаточныхъ верховъ, натянутыхъ на веревкахъ между деревьями. Лошади и прислуга расположились на первомъ дворѣ, гдѣ всегда и устроиваются стойла для лошадей, а самому беку отведена была небольшая угольная сакля, чисто выбѣленная блестящимъ алебастромъ. У входа этой сакли на возвышеніи разостланы были цвѣтныя скатерти, а на нихъ, на плоскихъ мѣдныхъ блюдахъ и всевозможныхъ подносахъ, разставлены были разнообразныя азіятскія лакомства и фрукты.
   Всѣ заборы и плоскія крыши, примыкающія къ двору, были заняты толпами зрителей, преимущественно дѣтей; на самыхъ заднихъ планахъ виднѣлись робкія женскія фигуры, пытавшіяся изъ подъ своихъ безобразныхъ покрывалъ, хотя украдкою, взглянуть на то, что такъ доступно ихъ мужьямъ и братьямъ. Откуда-то изъ-за угла валилъ густой дымъ и пахло саломъ: тамъ варили неизбѣжный пловъ для пріѣзжихъ, для чего, съ вечера еще были зарѣзаны цѣлыхъ пять барановъ.
   Сойдя съ лошадей на первомъ дворѣ, мы вошли подъ навѣсы, гдѣ хозяинъ дома въ своемъ самомъ нарядномъ халатѣ, ожидалъ гостя съ хлѣбомъ и подарками: на подносахъ лежали: голова сахару, нѣсколько кусковъ полосатой полушелковой матеріи (адрассу), два фунта русскихъ стеариновыхъ свѣчей и бѣлый мерлущатый халатъ, крытый лиловымъ плисомъ. Обычай подносить подарки при всякомъ, сколько-нибудь подходящемъ случаѣ, сильно вкоренился у всѣхъ азіятскихъ народовъ, тѣмъ болѣе, что это выраженіе уваженія нисколько не убыточно, такъ-какъ съ размѣномъ любезностей происходитъ вмѣстѣ съ тѣмъ и размѣнъ приношеній.
   Прежде чѣмъ сѣсть на приготовленное для него мѣсто, Рахмедъ отправился въ саклю и черезъ минуты три вышелъ къ намъ, вытирая полотенцемъ только-что вымытыя руки; онъ даже успѣлъ переобуться и на его ногахъ, вмѣсто походныхъ сапогъ съ высокими острыми каблуками, очутились мягкія, чулкообразныя ичеги изъ чернаго сафьяна съ вышивкою. Всѣ мы усѣлись за столъ или, правильнѣе сказать, вокругъ скатертей и принялись прохлаждаться, не дожидаясь подчиванія хозяина (заставлять хозяина напоминать часто о предложенныхъ блюдахъ весьма неучтиво). Между прохладите