Карамзин Николай Михайлович
История государства Российского. Том 3

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 8.19*14  Ваша оценка:




          Н.М.Карамзин. История государства Российского. Том 3

                                   Том 3


                                  Глава I


          ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ АНДРЕЙ. Г. 1169-1174




     Области Андрея. Набеги Половцев. Возвращение Мстислава в Киев.  Кончина
сего Князя. Война Андреева с  Новымгородом.  Мир.  Набег  Половцев.  Кончина
Глеба. Смерть вероломного Владимира. Киев отдан Смоленскому  Князю.  Сайгат,
или трофеи Половецкие. Сын Андреев в Новегороде. Война  с  Болгарами.  Ссора
Андрея с Ростиславичами. Происшествия в Галиче. Свойство Мстислава Храброго.
Осада Вышегорода. Коварство Черниговского Князя.  Убиение  Андрея.  Мятеж  в
земле Суздальской. Ненависть к Андрею. Свойства его.  Первая  ересь.  Злодей
Епископ. Население Вятки.


     Андрей властвовал тогда  в  четырех  нынешних  Губерниях:  Ярославской,
Костромской, Владимирской и Московской; отчасти, в Новогородской,  Тверской,
Нижегородской, Тульской и Калужской; располагал областию Киевскою; повелевал
Князьями Рязанскими, Муромскими, Смоленскими, Кривскими, даже Волынскими; но
Черниговские и Галицкий оставались независимы: Новгород также.
     Мстислав  Андреевич,  утвердив  дядю  на  престоле   Киевском,   спешил
поздравить отца с сим важным завоеванием.  Оставленный  союзниками,  Глеб  с
беспокойством  услышал  о   множестве   Половцев,   вступивших   в   область
Днепровскую. Изъявляя миролюбие, Послы их говорили: "Мы  не  хотим  страшить
вас; не хотим и вас страшиться. Присягнем же друг другу в любви и согласии!"
Но когда Глеб осыпал дарами Половцев на левой стороне Днепра,  чтобы  скорее
удалить опасность от двенадцатилетнего сына своего, Владимира, княжившего  в
Переяславле, в то самое время другие толпы сих варваров, бывшие  у  Корсуня,
жгли и грабили церковные села, приписанные к Десятинному  храму  Богоматери.
Глеб, не имея готового войска, хотел с малым числом гнаться за разбойниками,
которые уже бежали к степям своим; но Берендеи не пустили его.
     "Государь Киевский (сказали они) не выходит в поле без сильной  рати  и
без союзников. У тебя есть меньший брат и мы, верные  слуги".  Князь  Михаил
Георгиевич,  взяв  100  Переяславцев  и  1500  Берендеев,  настиг  Половцев;
умертвил их стражу и начал битву. Берендеи и тут оказали  усердие:  схватили
за узду коня Михаилова и говорили сему достойному брату  Андрееву,  что  они
идут вперед, оставляя его за собою как  твердую  опору.  "Враги  (по  словам
Летописца)
     превосходствовали числом, а наши мужеством:  на  всякое  копие  Русское
было десять Половецких". Знаменоносец Михаилов пал  в  рядах,  и  неприятели
сорвали его хоругвь с древка. Воевода Кяжеский, наткнув на оное  шлем  свой,
бросился вперед и сразил знаменоносца неприятельского. Михаила ранили  двумя
копьями в бедро, а третьим в руку: Князь не думал о своих ранах,  победил  и
привел в Киев 1500 пленных, освободив великое число Русских невольников.
     Еще  Глеб  не  мог  княжить  спокойно.  Изгнанный  из  Киева   Мстислав
Изяславич, гордый,  воинственный  подобно  родителю,  считал  свое  изгнание
минутным безвременьем и думал так же управиться с сыновьями Долгорукого, как
Изяслав II управлялся с их отцем. Будучи союзником  Ярослава  Галицкого,  он
вступил с его полками в область  Дорогобужскую,  чтобы  наказать  ее  Князя,
Владимира Андреевича, ему изменившего.
     Владимир лежал  на  смертном  одре:  города  пылали,  жителей  тысячами
отводили в плен; в числе их попался в руки неприятелю  и  знаменитый  пестун
Княжеский, Боярин  Пук.  Напрасно  ждав  обещанного  вспоможения  от  Глеба,
несчастный Владимир умер,  и  разоренная  область  его  досталась  Владимиру
Мстиславичу, столь известному вероломством. Сей недостойный внук  Мономахов,
ознаменованный стыдом и презрением, отверженный Князьями  и  народом,  долго
странствовал из земли в землю, был в Галиче, в Венгрии, в Рязани,  в  степях
Половецких; наконец прибегнул  к  великодушию  своего  гонителя,  Мстислава;
вымолил прощение и с его согласия въехал в Дорогобуж, дав обет  вдовствующей
Княгине и тамошним Боярам не касаться  их  имения.  На  другой  же  день  он
преступил клятву, отнял у них все, что мог,  и  выгнал  горестную  невестку,
которая, взяв тело супруга, повезла  оное  в  Киев.  Туда  шел  и  Мстислав,
усиленный дружинами Князей Городненских, Туровскою и Владимира  Мстиславича;
а нерадивый Глеб, в одно время  сведав  о  кончине  Владимира  Андреевича  и
приближении Мстислава, отправил Игумена Поликарпа встретить гроб  первого  и
спешил уехать в Переяславль, ибо сомневался в  верности  Киевлян.  Но  Давид
бодрствовал  в  Вышегороде.  К  нему  привезли  тело  Дорогобужского  Князя,
оставленное Боярами, которые не  смели  явиться  в  Киев,  где  они  недавно
злодействовали вместе с Суздальцами. Игумен Лавры, Поликарп, требовал воинов
у Давида, чтобы вести за гробом коней Княжеских и держать  знамя  над  оным.
"Мертвым нет нужды ни в чести,  ни  в  знаменах,  -  ответствовал  Князь:  -
неприятель идет; моя дружина готовится к битве: даю тебе только  Игуменов  и
Священников". Зная, что Мстислав уже близко и что народ волнуется  в  Киеве,
Давид не пустил туда горестной супруги Владимировой,  для  ее  безопасности;
сам выжег окрестности своего города и ждал неприятеля.
     Мстислав без сопротивления вошел в Киев. Граждане  столицы  и  Берендеи
встретили его как друга: первые искренно,  вторые  лицемерно,  доброхотствуя
Глебу. Не теряя времени, Мстислав приступил к Вышегороду; стал пред  Златыми
вратами, в садах; бился с утра до вечера, не жалея крови;  хотел  непременно
взять крепость. Но союзники изменили ему. Воевода  Галицкий  объявил  мнимое
повеление своего Князя щадить людей  и  не  стоять  долго  под  Вышегородом.
Другие также охладели в усердии; а Берендеи  и  Торки  начали  коварствовать
явно. Видя ежедневно уменьшение войска, силу неприятеля и  слыша,  что  Глеб
идет с Половцами  к  Киеву,  Мстислав  снял  осаду;  удалился  в  Волынию  с
горестию, однако ж не без надежды быть впредь счастливее.
     Он  действительно  не  замедлил  снова  ополчиться,  узнав,   что   его
племянник, Василько Ярополкович, разбитый Половцами,  теснимый  в  Михайлове
(близ Киева) и принужденный искать мира,  выехал  в  Чернигов  к  Святославу
Всеволодовичу (деду своему по матери); что Глеб и Давид с братьями разрушили
до основания городок Михайлов, истребляя все памятники Мстиславова  княжения
в  странах  Днепровских.  Но  внезапная  болезнь  обезоружила  сего   Князя.
Предчувствуя близкую смерть, он поручил сыновей брату Ярославу, взял с  него
клятву не касаться их Уделов и преставился в Владимире с  именем  властителя
умного, бодрого. Летописцы Польские, согласно с нашими, называют Мстиславову
жену дочерью Болеслава Кривоустого.
     Россия северная в  то  же  время  была  феатром  важного  происшествия.
Могущественный Андрей, покорив  древнюю  южную  столицу  Государства,  думал
смирить Новогородцев и  тревожил  их  чиновников,  которые  ездили  собирать
подати за Онегою. Первые непрятельские действия  еще  более  возгордили  сих
надменных друзей вольности: они с малым числом разбили на Белеозере  сильный
отряд Суздальский и взяли дань с Андреевской области.  Тогда  Великий  Князь
решился одним ударом  сразить  их  гордыню.  Князья  Смоленский,  Рязанский,
Муромский, Полоцкий вторично соединили свои дружины  с  его  многочисленными
полками.  Душа  Андреева,  охлажденная  летами,  уже  не   пылала   воинским
славолюбием: он не хотел сам  предводительствовать  ратию  и  в  надежде  на
счастие или мужество сына своего, Мстислава, снова  вверил  ему  начальство.
Вся  Россия  с  любопытством   ожидала   следствий   предприятия   грозного,
справедливого, по мнению современников  беспристрастных.  "Правда  (говорили
они), что Ярослав Великий, желая изъявить Новогородцам вечную  благодарность
за их усердие, даровал им свободу избирать себе Князей из  его  достойнейших
потомков; но сей Князь бессмертный предвидел ли все злоупотребления свободы?
Предвидел ли, что народ, упоенный самовластием, будет ругаться над священным
саном Государей, внуков  и  правнуков  своего  незабвенного  благотворителя;
будет давать клятву с намерением преступить оную; будет заключать  Князей  в
темницу, изгонять их  с  бесчестием?  Злоупотребление  уничтожает  право,  и
Великий Князь Андрей был избран Небом для  наказания  вероломных".  Читая  в
летописях такие рассуждения, можем заключить, что современники желали успеха
Андрею:  одни  по  уважению  и  любви  к  достоинству   Князей   Российских,
уничижаемых тогда Новогородцами; другие, может быть, от зависти к избытку  и
благосостоянию сего народа торгового.  Падение  Киева  предвещало  гибель  и
Новогородской независимости: шло то же войско; тот же Мстислав вел оное.  Но
Киевляне, приученные менять Государей и жертвовать  победителю  побежденным,
сражались только за честь Князя; а  Новогородцы  за  права  собственные,  за
уставы отцев, которые бывают не всегда мудры, но всегда священны для народа.
     Вместо того, чтобы грозить казнию одним главным  виновникам  последнего
мятежа  (ибо  целый  народ  никогда  сам  собою  не  действует)  или  врагам
изгнанного Святослава, за коего Великий Князь вступался, Мстислав  Андреевич
в области Новогородской жег села, убивал земледельцев, брал жен  и  детей  в
рабство.  Слух  о  таких  злодействах,  вопль,   отчаяние   невинных   жертв
воспламенили кровь Новогородцев. Юный Князь их, Роман Мстиславич, и посадник
Якун взяли все нужные меры  для  защиты:  укрепили  город  тыном;  вооружили
множество людей. Неприятели, на трех стах  верстах  оставив  за  собою  один
пепел  и  трупы,  обступили  Новгород,  требуя,  чтобы  мятежники   сдалися.
Несколько раз с обеих сторон съезжались чиновники для переговоров и не могли
согласиться;  в  четвертый  день  [25  февраля  1170  г.]  началася   битва,
кровопролитная, ужасная. Новогородцы напоминали друг другу о  судьбе  Киева,
опустошенного  союзным  войском;  о  церквах  разграбленных,  о  святынях  и
древностях похищенных; клялися умереть за вольность, за храм Софии, и бились
с остервенением. Архиепископ Иоанн, провождаемый всем Клиросом, вынес  икону
Богоматери и поставил на внешнем деревянном укреплении, или остроге:
     Игумены, Иереи пели святые песни; народ молился со слезами, громогласно
восклицая: Господи помилуй. Стрелы сыпались градом: рассказывают,  что  одна
из них, пущенная воином Суздальским, ударилась в икону; что сия икона  в  то
же мгновение обратилась лицом к городу; что слезы капали с образа  на  фелон
Архиепископа и что гнев Небесный навел внезапный ужас на полки осаждающих.
     Новогородцы одержали блестящую, совершенную  победу  и,  приписав  оную
чудесному заступлению Марии, уставили ежегодно торжествовать  ей  27  ноября
праздник благодарности. Чувство живой Веры,  возбужденное  общим  умилением,
святыми церковными обрядами  и  ревностным  содействием  Духовенства,  могло
весьма естественным образом произвести сие чудо, то есть  вселить  в  сердца
мужество, которое, изумляя врага, одолевает его силу. Новогородцы  видели  в
Андреевых воинах не только своих злодеев, но  и  святотатцев  богопротивных:
мысль, что за нас Небо, делает храброго еще  храбрее.  Победители,  умертвив
множество неприятелей, взяли столько пленных, что за гривну отдавали  десять
Суздальцев (как сказано в Новогородской летописи), более в  знак  презрения,
нежели от нужды в деньгах. - Бегущий Мстислав был наказан за  свою  лютость;
воины его на возвратном пути не находили хлеба в местах,  опустошенных  ими,
умирали с голода, от болезней, и древний Летописец говорит с ужасом, что они
тогда, в Великий пост, ели мясо коней своих.
     Казалось,   что    Новогородцы,    столь    озлобленные    Боголюбским,
долженствовали навеки остаться его врагами; но (к удивлению  современников),
чрез несколько месяцев изгнав Князя своего, Романа, они вошли в  дружелюбное
сношение  с  Андреем:  ибо  терпели  недостаток  в  хлебе  и  других   вещах
необходимых, получаемых ими из соседственных областей  Российских.  Четверть
ржи стоила тогда в Новегороде  около  рубля  сорока  трех  копеек  нынешними
серебряными деньгами. Довольные славою одержанной  победы,  не  желая  новых
бедствий  войны  и  щадя  народ,  чиновники,  Архиепископ,  люди   нарочитые
предложили мир Боголюбскому, по тогдашнему выражению, на всей воле своей, то
есть не  уступая  прав  Новогородских:  Великий  Князь  принял  оный  с  тем
условием, чтобы вместо умершего Святослава княжил  в  Новегороде  брат  его,
Рюрик Ростиславич, который господствовал в  Овруче,  не  хотел  перемены  и,
единственно в угодность Андрею выехав оттуда, приказал  сей  Удел  Волынский
брату Давиду.
     Северные области успокоились: в  южных  снова  свирепствовали  Половцы,
которые на сей раз пришли из-за реки Буга, от  берегов  Черного  моря.  Глеб
Киевский, отягченный болезнию,  не  мог  защитить  бедных  земледельцев;  но
храбрый Михаил и юный брат его, Всеволод Георгиевич, с Торками и  Берендеями
разбили хищников.
     Воевода Михаилов, Володислав, дал Князю совет  умертвить  пленных:  ибо
другие толпы неприятелей были еще впереди.  Сия  жестокость  казалась  тогда
спасительною мерою безопасности. Освободив 400  Россиян,  сыновья  Георгиевы
возвратились оплакать кончину Глеба, благонравного (по сказанию летописцев),
верного в слове и милосердого.
     Еще  Андрей  не  имел  времени  назначить  преемника   Глебова,   когда
Ростиславичи, Давид и Мстислав, послали в Волынию за дядею своим, Владимиром
Дорогобужским,  желая,  чтобы  он,   как   старший   в   роде   Мономаховом,
господствовал в Киеве или в самом деле зависел от  них,  господствуя  только
именем. Будучи союзником Ярослава Луцкого и сыновей его брата, Владимир,  не
сказав им ни слова, уехал из Дорогобужа и был [15 февраля 1171 г.]  возведен
племянниками на Киевский престол, к неудовольствию граждан  и  Боголюбского,
который, хотя унизил сию столицу, однако ж думал, что Князь, славный  только
вероломством, не достоин именоваться  наследником  ее  древних  самодержцев.
Досадуя внутренно и на Ростиславичей,  самовольно  призвавших  дядю,  Андрей
велел ему немедленно выехать  из  Киева;  но  Владимир,  княжив  менее  трех
месяцев, умер,  памятный  криводушием  и  всеми  презираемый:  ибо  не  имел
блестящих свойств, смелости и мужества, коими другие Князья, столь часто ему
подобные в вероломстве, закрашивали свои преступления.
     Тогда Андрей, соединяя честолюбие с благородным бескорыстием и  как  бы
желая великодушием устыдить Ростиславичей, объявил им, что  они,  дав  слово
быть ему послушными как второму отцу, имеют право ждать от  него  милости  и
что он уступает Киев брату их, Роману Смоленскому. Довольный  сею  особенною
благосклонностию Великого Князя, Роман  поручил  Смоленск  сыну  Ярополку  и
въехал в столицу Киевскую при изъявлениях всеобщей радости жителей, любивших
в нем добродетели отца его:
     справедливость и незлобие. Он торжествовал вместе и свое восшествие  на
престол и победу, одержанную Игорем Святославичем  Северским  (близ  урочища
Олтавы и реки Ворсклы) над Кобяком  и  Кончаком,  Ханами  Половецкими.  Юный
Игорь сам вручил ему  сайгат,  или  трофеи,  в  знак  уважения;  был  одарен
Ростиславичами и весело праздновал с ними в Вышегороде день Святых Бориса  и
Глеба.
     Не уважая Киева, Андрей старался подчинить себе Новгород уже не  силою,
но дружбою  и  справедливостию.  Рюрик  не  долго  был  там  Князем:  выгнав
Посадника Жирослава (ушедшего к Боголюбскому), он не мог жить с гражданами в
мире и скоро уехал к братьям.  На  его  место  Андрей  с  удовольствием  дал
Новогородцам юного сына своего, Георгия,  и  сам  решил  их  важнейшие  дела
гражданские, по коим Архиепископ Иоанн ездил на совет  к  нему  в  Владимир.
Народ, в угодность Великому Князю, снова  признал  Жирослава  главным  своим
чиновником; а Великий Князь, в  угодность  народу  согласился  чрез  год  на
избрание другого Посадника.
     В то время Андрей имел опять войну с Болгарами, желая ли отмстить им за
какие обиды или обогатиться добычею в стране  торговой.  Рязанцы  и  муромцы
соединились с его сыном, Мстиславом, на устье Оки и зимою пришли  к  берегам
Камы, но в малом числе: ибо люди отбывали  от  зимнего  похода,  трудного  в
местах, большею частию  ненаселенных,  где  лежат  глубокие  снега  и  часто
свирепствуют метели. Главный воевода Андреев, Борис Жидиславич,  взяв  шесть
Болгарских деревень и седьмый городок, умертвив жителей, пленив жен и детей,
советовал Князьям идти назад.
     6000 Болгаров гнались  за  ними  и  едва  не  настигли  Мстислава  близ
границы, верстах в 20 от устья Оки. Сей Князь, возвратясь в столицу,  кончил
жизнь в юности.
     Пользуясь доверенностию отца в делах ратных, он без сомнения  отличался
мужеством.
     Горестный Андрей, оплакивая смерть достойного сына, не терял бодрости в
делах государственных, ни властолюбия.  Вероятно,  что  Рюрик,  принужденный
отказаться от Новагорода, винил в том не одну строптивость его жителей, но и
хитрость Великого Князя, столь охотно  взявшего  на  себя  быть  их  главою.
Вероятно, что и Великий Князь, изведав гордость Ростиславичей, в особенности
Давида  и  Мстислава,  искал  случая  унизить  оную  без  явного   нарушения
справедливости.  По  крайней  мере,  счастливое  согласие   между   ими   не
продолжилось. Веря, искренно  или  притворно,  какому-то  ложному  внушению,
Андрей дал знать Ростиславичам,  что  Глеб  умер  в  Киеве  не  естественною
смертию и что тайным убийцею его был Вельможа Григорий Хотович,  коего  они,
вместе с другими участниками  сего  злодеяния,  должны  прислать  к  нему  в
Владимир для казни. Роман не  сделал  того  из  жалости  к  людям  невинным,
бессовестно оклеветанным; а гневный Андрей, велев Ростиславичам  выехать  из
областей южных, отдал Киев храброму Михаилу, княжившему  в  Торческе.  Тихий
Роман не спорил и возвратился в  Смоленск;  но  его  братья,  Рюрик,  Давид,
Мстислав, жаловались на сию несправедливость  и,  видя,  что  Великий  Князь
презирает  их  жалобы,  вступили  ночью  в  Киев,  захватили  там  Всеволода
Георгиевича вместе с племянником Андреевым,  Ярополком;  осадили  Михаила  в
Торческе и заключили с ним особенный мир, уступив ему  Переяславль,  а  себе
взяв столицу Киевскую, где Рюрик, возведенный братьями на ее престол,  хотел
господствовать независимо от Андрея. В сие время жил у  Михаила  юный  Князь
Галицкий, Владимир Ярославич, сын его  сестры,  Ольги  Георгиевны.  Ярослав,
имея слабость к одной злонравной женщине, именем Анастасии, не любил супруги
и так грубо обходился с нею, что она  решилась  бежать  с  сыном  в  Польшу.
Многие Бояре Галицкие, доброхотствуя им, дерзнули на явный  бунт:  вооружили
народ, умертвили некоторых любимцев Княжеских, сожгли Анастасию, заточили ее
сына и невольно примирили Ярослава с супругою. Мир, вынужденный  угрозами  и
злодейством, не мог быть  искренним:  усмирив  или  обуздав  мятежных  Бояр,
Ярослав новыми знаками ненависти к Княгине Ольге и к Владимиру  заставил  их
вторично уйти из Галича. Владимир искал покровительства Ярослава  Изяславича
Луцкого и его  племянников,  обещав  им  со  временем  возвратить  Волынские
города, Бужск и другие; но Князь Галицкий требовал,  чтобы  они  выдали  ему
сего несчастного, и грозился опустошить пламенем всю область  Луцкую.  Тогда
Владимир прибегнул к своему дяде Михаилу; а  Михаил,  не  пустив  его  ни  к
Святославу Черниговскому (тестю Владимирову), ни  к  Андрею,  велел  ему,  в
угодность Ростиславичам,  друзьям  Князя  Галицкого,  возвратиться  к  отцу,
готовому простить сына. За то Рюрик освободил Всеволода Георгиевича, удержав
одного Ярополка пленником в Киеве:  ибо  Ростиславичи,  предвидя  неминуемую
войну с Андреем, хотели иметь важного аманата в руках своих. Брат Ярополков,
высланный ими из Триполя, должен был уехать в Чернигов.
     Святослав Черниговский  и  все  Олеговы  внуки  радовались  междоусобию
Мономахова потомства. "Неужели не вступишься за честь свою!  -  говорили  их
Послы Великому Князю: - враги твои  суть  наши;  мы  все  готовы  к  войне".
Андрей, еще более подвигнутый ими на  злобу,  отправил  Княжеского  Мечника,
именем Михна, сказать Ростиславичам: "Вы мятежники.  Область  Киевская  есть
мое достояние. Да удалится Рюрик в Смоленск к брату, а Давид  в  Берлад:  не
хочу терпеть его в земле Русской, ни Мстислава, главного виновника злу". Сей
последний, как пишут современники, навык от юности не бояться никого,  кроме
Бога единого. В пылкой  досаде  он  велел  остричь  голову  и  бороду  Послу
Андрееву. "Теперь иди к своему Князю, -  сказал  Мстислав:  -  повторил  ему
слова мои: доселе мы уважали  тебя  как  отца;  но  когда  ты  не  устыдился
говорить с нами как с твоими  подручниками  и  людьми  простыми,  забыв  наш
Княжеский сан, то не страшимся угроз; исполни оные: идем на суд Божий".
     Сведав бесчестие своего Посла и сей гордый ответ, Андрей, по  выражению
Летописца, омрачился гневом и, собрав 50000 воинов Суздальских, Белозерских,
Новогородских, Муромских, Рязанских, вручил предводительство  юному  Георгию
Новогородскому,  тогда  уже  единственному  его  сыну,  и  Вельможе   Борису
Жидиславичу.
     Он велел им изгнать Рюрика с Давидом, а дерзкого Мстислава  привести  в
Владимир.
     Рать, столь  многочисленная,  была  еще  усилена  дружинами  всех  иных
Князей,   подчиненных   Андрею:   Кривских,   или   Полоцких,    Туровского,
Городненского, Пинского, даже и Смоленского: ибо Роман  не  смел  ослушаться
Великого  Князя,  сколько  ни  любил  братьев.  Все  полки   соединились   в
Черниговской области, и старший из Князей, Святослав,  внук  Олегов,  принял
главное  начальство.  Михаил  и  Всеволод  Георгиевичи,   вместе   с   тремя
племянниками, встретили их  на  берегу  Днепра.  Они  вступили  в  Киев  без
сопротивления: ибо Рюрик удалился оттуда в Белгород, а Мстислав с  Давидовым
полком заключился в  Вышегороде;  сам  же  Давид  уехал  в  Галич  требовать
вспоможения от Ярослава Владимирковича. Взяв с собою еще множество  Киевлян,
Берендеев, Торков, Святослав Черниговский и более  двадцати  князей  осадили
Вышегород. Шумный, необозримый стан их был предметом удивления  для  жителей
Днепровских. Ничтожная крепость, обороняемая горстию людей, казалась  целию,
недостойною такого  великого  ополчения,  которое  могло  бы  разрушить  или
завоевать сильную Державу; но в сей ничтожной крепости бодрствовал Герой,  а
в стане осаждающих недоставало ни  усердия,  ни  согласия.  Одни  Князья  не
любили самовластия Андреева, другие коварства Святославова; некоторые  тайно
доброжелательствовали Ростиславичам. Стояли девять  недель,  от  8  сентября
[1173 г.] до самой глубокой осени; бились ежедневно, с  обеих  сторон  теряя
немало людей. Вдруг показались вдали знамена: Мстислав  ожидал  Галичан;  но
пришел Ярослав Изяславич Луцкий, также  союзник  Андреев.  Сей  Князь  решил
судьбу осады.
     Думая только о собственной пользе, он хотел столицы Киевской; узнав же,
что Ольговичи намерены присвоить оную себе, вступил в  тайные  переговоры  с
Рюриком и Мстиславом, которые охотно  согласились  на  все  его  требования.
Когда же Ярослав явно  взял  их  сторону  и  с  полками  своими  двинулся  к
Белугороду, чтобы соединиться с Рюриком, стан осаждающих представил  зрелище
удивительной тревоги и наконец всеобщего бегства. Не слушая  ни  Воевод,  ни
Князей, малодушные вопили: "Мы гибнем! Ярослав  изменил,  Берендеи  изменят,
Галичане идут; будем окружены, побиты наголову!" - и ночью бросались толпами
в реку. Герой Мстислав стоял на стене:
     при  свете  утренней  зари   видя   сие   непонятное   бегство   войска
многочисленного, как бы сверхъестественною силою гонимого, низвергаемого  во
глубину Днепра, он едва верил глазам - поднял руки к небу; восхвалил  святых
заступников Вышегорода, Бориса и Глеба; сел на коня и спешил довершить удар;
топил, пленял людей; взял стан неприятельский, обозы  -  и  с  того  времени
считался храбрейшим из Князей  Российских.  Летописцы,  осуждая  надменность
Андрея  и  союз  его  с  Ольговичами,  ненавистниками   Мономаховой   крови,
превозносят хвалами  Мстислава,  ознаменованного  чудесным  покровительством
Неба в ратоборстве с сильными.
     Ярослав Луцкий въехал в Киев, а сын Андреев возвратился  в  Суздальский
Владимир с неописанным стыдом, без сомнения, весьма чувствительным для отца;
но, умея повелевать движениями своей души, Андрей не изъявил ни горести,  ни
досады и снес уничижение с кротостию  Христианина,  приписывая  оное,  может
быть - равно как и бедственную осаду Новагорода - гневу Божию на  Суздальцев
за опустошение святых церквей Киевских  в  1169  году.  Сия  мысль  смирила,
кажется, его гордость. Он не хотел упорствовать в злобе на Ростиславичей, не
думал мстить Ярославу за измену и не мешал ему спокойно властвовать в Киеве,
к  прискорбию  Святослава  Черниговского,  коего  искусство  государственное
состояло в том, чтобы ссорить Мономаховых потомков. [1174 г.] Сей Князь,  не
имея надежды вооружить Андрея, начал требовать удела  от  Ярослава,  говоря:
"Ты обещал под Вышегородом  дать  мне  область,  когда  сядешь  на  престоле
Святого Владимира; ныне, сидя на оном - право  ли,  криво  ли,  не  знаю,  -
исполни обещание. У нас одни предки: я  не  Лях,  не  Угрин".  Ярослав  сухо
ответствовал, что он господствует в Киеве не по милости Ольговичей и что род
их должен искать Уделов только на левом берегу Днепра.
     Князь Черниговский замолчал; но в тишине собрал войско, внезапно изгнал
Ярослава, пленил его  жену,  сына,  Бояр  и,  ограбив  дворец,  ушел  назад.
Киевляне оставались равнодушными  зрителями  сего  разбоя  в  ожидании,  кто
захочет быть их Князем. Ярослав возвратился; и, думая, что  они  сами  тайно
призвали Святослава,  обложил  данию  всех  граждан,  даже  Попов,  Монахов,
иноземных купцов, Католиков.
     "Мне надобно серебро, чтобы выкупить жену и сына", говорил  озлобленный
Князь и, наказав Киевлян, виновных единственно  своею  к  нему  холодностию,
заключил  мир  с  Святославом,  который  жег  тогда  область  брата,   Олега
Северского.
     Сей мир казался Ростиславичам малодушием, а тягостная дань, возложенная
на Киев, несправедливостию. Огорченные Андреем, но внутренно  уважая  в  нем
старейшего из Князей, достойного быть их Главою, они  изъявили  ему  желание
забыть прошедшее и взаимным искренним согласием успокоить южную Россию:  для
того хотели, чтобы Великий Князь, как ее законный покровитель, снова уступил
Киев Роману Смоленскому,  и  брали  на  себя  выслать  оттуда  Ярослава,  не
любимого народом и неспособного блюсти древнюю столицу Государства.  Андрей,
довольный  их  уважением,  обещал  посоветоваться  с   братьями,   Михаилом,
Всеволодом; писал к ним в Торческ и не дождался ответа, кончив жизнь от руки
своих любимцев.
     Великий Князь, женатый - по известию новейших Летописцев  -  на  дочери
убиенного Боярина Кучка, осыпал милостями ее братьев. Один из них приличился
в каком-то злодействе и заслужил казнь. Другой, именем Иоаким,  возненавидел
Государя и благотворителя за  сие  похвальное  действие  правосудия;  внушал
друзьям своим, что им будет со временем такая же участь; что надобно умереть
или умертвить Князя, ожесточенного старостию; что  безопасность  есть  закон
каждого, а мщение должность. Двадцать человек вступили в заговор.  Никто  из
них не был лично оскорблен Князем; многие  пользовались  его  доверенностию:
зять Иоакимов, Вельможа  Петр  (у  коего  в  доме  собирались  заговорщики),
Ключник Анбал Ясин, чиновник Ефрем Моизович. В  глубокую  полночь  [29  июня
1174 г.] они пришли ко дворцу в Боголюбове (ныне  селе  в  1  1  верстах  от
Владимира), ободрили  себя  вином  и  крепким  медом  в  Княжеском  погребе,
зарезали стражей, вломились в сени,  в  горницы  и  кликали  Андрея.  С  ним
находился один из его Отроков. Услышав голос Великого Князя,  злодеи  отбили
дверь  ложницы  или  спальни.  Андрей  напрасно  искал  меча  своего,  тайно
унесенного Ключником Анбалом: сей меч принадлежал некогда Святому Борису.
     Два человека бросились на Государя: сильным ударом он  сшиб  первого  с
ног, и товарищи в темноте умертвили его вместо Князя. Андрей долго  боролся;
уязвляемый мечами и саблями, говорил извергам: "За что проливаете кровь мою?
Рука Всевышнего казнит убийц и неблагодарных!"... Наконец упал на  землю.  В
страхе, в  замешательстве  они  схватили  тело  своего  товарища  и  спешили
удалиться. Андрей в беспамятстве вскочил,  бежал  за  ними,  громко  стеная.
Убийцы возвратились; зажгли свечу и следом крови Андреевой дошли в сенях  до
столпа лестницы, за коим сидел несчастный Князь.  Петр  отрубил  ему  правую
руку; другие вонзили мечи в сердце; Андрей успел сказать: "Господи!  В  руце
Твои предаю дух мой!" и скончался.
     Умертвив еще первого любимца Княжеского, Прокопия, заговорщики овладели
казною государственною, золотом, драгоценными  каменьями;  вооружили  многих
Дворян, приятелей, слуг и послали объявить Владимирской дружине или тамошним
Боярам о смерти Великого Князя, называя их своими единомышленниками. "Нет, -
ответствовали Владимирцы: - мы не были и не будем участниками вашего  дела".
Но граждане Боголюбские взяли  сторону  убийц;  расхитили  дворец,  серебро,
богатые одежды, ткани. - Тело Андрееве лежало в огороде:  Киевлянин,  именем
Козма, усердный слуга несчастного Государя, стоял над оным  и  плакал.  Видя
Ключника Анбала, он требовал ковра, чтобы прикрыть  обнаженный  труп.  Анбал
отвечал: "Мы готовим его на снедение псам". Изверг! сказал  сей  добродушный
слуга: Государь взял тебя в рубище, а ныне ты  ходишь  в  бархате,  оставляя
мертвого благодетеля без покрова. Ключник бросил ему ковер и  мантию.  Козма
отнес тело в церковь, где крилошане долго  не  хотели  отпереть  дверей:  на
третий день  отпели  его  и  вложили  в  каменный  гроб.  Через  шесть  дней
Владимирский Игумен Феодул привез оное в Владимир  и  погреб  в  Златоверхом
храме Богоматери.
     Неустройство, смятение господствовали в  областях  Суздальских.  Народ,
как бы обрадованный  убиением  Государя,  везде  грабил  домы  Посадников  и
Тиунов,  Отроков  и  Мечников  Княжеских;  умертвил  множество   чиновников,
предавался  всякого  рода   неистовству,   так,   что   Духовенство,   желая
восстановить тишину, прибегнуло наконец к священным обрядам: Игумены, Иереи,
облаченные в ризы, ходили с образами по улицам, моля  Всевышнего,  чтобы  он
укротил мятеж.
     Владимирцы оплакивали Андрея, но не думали о  наказании  злодейства,  и
гнусные убийцы торжествовали.
     Одним словом, казалось, что Государство освободилось от тирана:  Андрей
же, некогда вообще любимый, по сказанию Летописцев, был не  только  набожен,
но и благотворителен; щедр не только для Духовных, но и для бедных,  вдов  и
сирот: слуги его обыкновенно развозили по улицам и  темницам  мед  и  брашна
стола  Княжеского.  Но  в  самых  упреках,   делаемых   Летописцами   народу
легкомысленному, неблагодарному, мы находим объяснение на сию странность: вы
не рассудили.
     (говорят они современникам), что Царь, самый  добрый  и  мудрый,  не  в
силах искоренить зла человеческого; что  где  закон,  там  и  многие  обиды.
Следственно, общее неудовольствие происходило от худого  исполнения  законов
или от несправедливости судей: столь нужно ведать Государю, что он не  может
быть любим без строгого, бдительного правосудия; что народ за хищность судей
и чиновников ненавидит  Царя,  самого  добродушного  и  милосердого!  Убийцы
Андреевы знали сию ненависть и дерзнули на злодеяние.
     Впрочем, Боголюбский, мужественный, трезвый  и  прозванный  за  его  ум
вторым Соломоном, был, конечно,  одним  из  мудрейших  Князей  Российских  в
рассуждении  Политики,  или  той  науки,   которая   утверждает   могущество
государственное. Он явно стремился к спасительному  единовластию  и  мог  бы
скорее достигнуть своей цели, если бы жил в Киеве, унял Донских  хищников  и
водворил спокойствие  в  местах,  облагодетельствованных  природою,  издавна
обогащаемых торговлею и способнейших к гражданскому образованию. Господствуя
на  берегах  Днепра,  Андрей  тем  удобнее  подчинил  бы   себе   знаменитые
соседственные Уделы: Чернигов, Волынию, Галич; но, ослепленный  пристрастием
к  северо-восточному  краю,  он  хотел  лучше  основать  там  новое  сильное
Государство, нежели восстановить могущество древнего на Юге.
     Летописцы всего более хвалят Андрея  за  обращение  многих  Болгаров  и
Евреев в Христианскую Веру, за  его  усердие  к  церквам  и  монастырям,  за
уважение и любовь к  сану  Духовных.  Подражая  Святому  Князю,  крестившему
Россию, он наделил в Владимире новую Епископскую Соборную церковь Богоматери
(им в 1158 году заложенную) поместьями  и  купленными  слободами;  отдал  ей
также десятую часть из торговых доходов  своих  и  Княжеских  стад;  призвал
художников из разных земель, чтобы украсить оную великолепно; и  драгоценные
сосуды ее, златые двери, паникадила,  серебряный  амвон,  живопись,  богатые
оклады икон, осыпанных жемчугом, были тогда предметом удивления для  Россиян
и купцов иностранных. В сем новом Десятинном храме стоял Палладиум  Великого
Княжения Суздальского: образ Богоматери, с коим Андрей прибыл из  Вышегорода
на берега Клязьмы и  победил  в  1164  году  Болгаров.  Не  менее  славилась
великолепием церковь Боголюбская, украшенная золотом и  финифтью.  Такую  же
хотел Андрей соорудить и в Киеве, на Дворе Ярослава - в память, как  говорил
он, древнему отечеству его предков;  уже  отправил  туда  зодчих,  строивших
Владимирские Златые врата, но не успел исполнить своего набожного  обета.  В
некоторых летописях сказано, что сей Великий Князь думал учредить Митрополию
в Владимире, но что Патриарх Цареградский отказал ему в том, желая  оставить
Киевского Митрополита единственным в России.
     Со времен  Владимира  Святого  до  Георгия  Долгорукого  мир  и  тишина
царствовали в недрах Российской благословенной Церкви. При Изяславе  II  сей
мир был нарушен несогласием Епископов о посвящении Митрополита Климента: при
Великом же Князе Боголюбском  открылась  первая  ересь  в  нашем  отечестве,
важная, по мнению тогдашних Христиан.  Ростовский  Епископ  Леон,  изгнанный
народом за его корыстолюбие и грабеж, утверждал, что ни в  какие  Господские
праздники, буде они случатся в Среду или в Пятницу,  не  должно  есть  мяса.
Новый Епископ Суздальский, Феодор, в присутствии Великого  Князя  опровергал
Леона, который решился  искать  суда  в  Греции.  Послы  Киевский,  Андреев,
Переяславский и Черниговский отправились вслед за ним ив  ставке  Императора
Мануила, бывшего тогда  на  Дунае,  с  великим  благоговением  слушали,  как
Святитель Болгарский, Адриан, уличал Леона в  заблуждении.  Император  думал
согласно с Адрианом; но Леон противоречил,  и  столь  дерзко,  что  Вельможи
Греческие схватили нескромного еретика и хотели утопить в  реке.  Митрополит
Российский и Черниговский Епископ Антоний держались мнения Леонова:  за  что
Князь Святослав Всеволодович  изгнал  Антония  из  Чернигова.  Сие  странное
прение несколько лет волновало умы и совесть людей простодушных.
     Гораздо удивительнее и важнее то,  что  Летописцы  рассказывают  нам  о
другом Ростовском Епископе. Великий Князь, признав монаха Феодора  достойным
Святительского сана, посылал его ставиться в Киев; но Феодор, уже приняв  на
себя звание Епископа, не  хотел  ехать  к  Митрополиту.  Сего  мало:  будучи
корыстолюбив и злобен, он мучил людей в подвластных Епископу селах,  Иноков,
Игуменов, Священников; брил им головы и  бороды;  даже  распинал  некоторых,
выжигал глаза, резал языки, единственно для того, чтобы  присвоить  себе  их
достояние. Князь терпел изверга, довольствуясь, может быть, одними угрозами.
Еще более тем озлобленный, лжепастырь вздумал наконец запереть все церкви  в
Владимире и взял от них ключи. Народ взволновался. Великий Князь, низвергнув
Феодора, предал его на суд Митрополиту, который  велел  отрезать  ему  язык,
отсечь правую руку и выколоть глаза: "ибо сей еретик (прибавляют  Летописцы)
злословил Богоматерь!"
     Такие происшествия могут быть изъяснены одним тогдашним  невежеством  и
грубостию нравов.
     К последнему  году  княжения  Андреева  относится  любопытное  известие
Хлыновского Летописца о первом  населении  Вятки  Россиянами.  В  1174  году
некоторые  жители  области  Новогородской,  отчасти   наскучив   внутренними
раздорами,  отчасти  теснимые  возрастающим  многолюдством  в  их  пределах,
решились выехать из отечества и, Волгою доплыв до Камы,  завели  селение  на
берегу ее. Зная, что далее к Северу обитают народы дикие  в  стране  лесной,
изобильной дарами природы, многие из сих выходцев отправились вверх до устья
Осы; обратились к Западу; дошли до Чепцы и, плывя ею вниз,  покорили  бедные
жилища Вотяков; наконец, вошли в реку Вятку и на правом берегу ее,  на  горе
высокой, увидели красивый городок, окруженный глубоким рвом и  валом.  Место
полюбилось Россиянам: они захотели овладеть  им  и  навсегда  там  остаться;
несколько дней говели, молились и, призвав в помощь святых защитников своего
отечества, Бориса и Глеба, на память их, Июля 24, взяли город.
     Жители скрылись в лесах. Сие укрепленное селение называлось  Болванским
(вероятно, от капища, там бывшего): завоеватели дали ему  имя  Никулицына  и
построили в нем церковь Бориса  и  Глеба.  Между  тем  оставленные  на  Каме
товарищи - может быть, опасаясь  соседственных  Болгаров  -  решились  также
искать другого жилища; пришли на судах к устью Вятки; плыли сею рекою  вверх
до  Черемисского  города  Кокшарова  (ныне  Котельнича)  и  завладели  оным.
Утвердясь в стране Вятской, Россияне основали новый город близ  устья  речки
Хлыновицы, назвали его Хлыновом и, с  удовольствием  приняв  к  себе  многих
Двинских жителей, составили маленькую республику, особенную,  независимую  в
течение  двухсот  семидесяти  осми  лет,  наблюдая   обычаи   Новогородские,
повинуясь сановникам избираемым и Духовенству.
     Первобытные обитатели  земли  Вятской,  Чудь,  Вотяки,  Черемисы,  хотя
набегами беспокоили их, но были всегда отражаемы с великим уроном, и  память
сих битв долго хранилась там в торжественных церковных обрядах: два  раза  в
год из села Волкова с образом Св. Георгия носили в  Вятку  железные  стрелы,
кои были оружием Чуди или Вотяков и напоминали победу  Россиян.  Новогородцы
также от времени до времени  старались  делать  зло  Хлыновским  поселенцам,
именовали их своими беглецами, рабами и не могли простить им того,  что  они
хотели жить независимо.



                                 Глава II

            ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ МИХАИЛ II [ГЕОРГИЕВИЧ]. Г. 1174-1176

     Вече в Владимире. Добродушие Михаила. Гордость Ростовцев.  Корыстолюбие
Бояр. Торжество Михаила. Кончина и свойства сего Князя. Междоусобие в  южной
России.


     Скоро  по  кончине  Великого  Князя  съехались   Ростовцы,   Суздальцы,
Переяславцы и все люди воинские в город Владимир  на  Вече,  следуя  примеру
Новогородцев, Киевлян и других Российских знаменитых  граждан,  которые,  по
словам Летописцев, издревле обыкли решить дела государственные  в  собраниях
народных и давали законы жителям  городов  уездных.  "Всем  известно,  каким
образом мы лишились Князя, - говорили Бояре на Вече: - он не  оставил  детей
кроме сына, княжащего в Новегороде. Братья Андреевы в южной России. Кого  же
изберем в Государи? Кто защитит нас от соседственных  Князей,  Рязанского  и
Муромского, да не будем жертвою их коварства  или  силы?  Обратимся  к  зятю
Ростислава Георгиевича, Глебу Рязанскому; скажем ему:
     Бог взял нашего Князя: зовем шурьев твоих на престол Андреев;  отец  их
жил с нами и пользовался любовию народною". Сия мысль  была  внушена  Боярам
Послами  Рязанскими:  граждане  одобрили  оную;  утвердили  выбор   крестным
целованием и, согласясь с  Глебом,  отправили  посольство  в  Чернигов,  где
находились тогда, Ярополк  и  Мстислав  Ростиславичи,  племянники  Андреевы.
Обрадованные честию такого избрания, но желая быть  великодушными,  сии  два
Князя  предложили   дядям   своим,   Михаилу   и   Всеволоду   Георгиевичам,
господствовать вместе с ними; признали Михаила старшим, уверили  друг  друга
клятвою в искренности союза и целовали крест из рук Епископа  Черниговского.
Обряд  бесполезный!  Ярополк  по  совету  Ростовцев,  недовольных  прибытием
Михаила, оставив его в Москве, тайно уехал в Переяславль  Залесский,  собрал
Бояр, воинов и взял с них клятву верности. Ростовцы  призвали  туда  и  1150
Владимирцев; но сограждане сих последних, которые оставались дома,  отворили
ворота Михаилу и с радостию назвали его Князем  своим,  помня,  что  Георгий
Долгорукий хотел отдать  Суздальское  Княжение  ему  и  Всеволоду.  Началось
междоусобие. Ярополк осадил Владимир; союзники его, Муромцы,  Рязанцы,  жгли
села в окрестностях.  Семь  недель  граждане  крепко  стояли  за  Михаила  и
мужественно оборонялись; наконец, изнуренные голодом, объявили Князю,  чтобы
он дал им мир или сам удалился. Храбрый, добродушный Михаил не думал укорять
их. "Вы правы, - сказал он им:  -  могу  ли  желать  вашей  погибели?"  -  и
немедленно выехал. Граждане, проводив сего  достойного  Князя  с  искренними
слезами, вступили в переговоры с Ярополком и Мстиславом; уверяли их в  своей
покорности, но боялись злобы Ростовцев, которые, завидуя новой  знаменитости
Владимира, желали его унизить.
     Города считались тогда между собою  в  летах,  как  роды  дворянские  в
поколениях: Ростовцы славились древностию;  именовали  Владимир  пригородом,
его жителей своими каменщиками, слугами, недостойными иметь Князя, и  хотели
дать им Посадника.
     Владимирцы,  напротив  того,  утверждали,  что  их  город,   основанный
Владимиром Великим, имеет право на знаменитость.  Обнадеженные  Ярополком  и
братом его в справедливой защите, они  встретили  их  со  крестами  и  ввели
торжественно  в  храм  Богоматери,   где   Ярополк   был   объявлен   Князем
Владимирским, а Мстислав Ростовским и Суздальским. Народ успокоился,  однако
ж ненадолго.
     Мстислав и Ярополк, неопытные в деле государственного правления,  скоро
утратили  любовь  народную.  Отроки,  пришедшие  с  ними  из  южной  России,
сделались  Посадниками,  отягощали  граждан  судебными  налогами;  думали  о
корысти гораздо более, нежели о расправе. Князья зависели от Бояр и во  всем
исполняли  их  волю;  а  Бояре,  наживаясь  сами,   советовали   и   Князьям
обогащаться. Ярополк отнял у Соборной церкви волости  и  доходы,  данные  ей
Андреем; в самый первый день княжения своего взяв  ключи  от  сего  богатого
храма, присвоил себе казну оного, серебро, золото и  дерзнул  наконец  самую
победоносную вышегородскую икону Марии отдать зятю, Глебу Рязанскому.  Общее
негодование обнаружилось. "Мы не рабы (говорили Владимирцы) и приняли Князей
добровольно; они же грабят нас как иноплеменных, опустошая не  только  домы,
но и святые храмы. И так промышляйте, братья!" Слово  важное:  оно  значило,
что надобно Князей унять или сбыть с рук.
     [1175 г.] Видя же, что все Бояре  держат  сторону  слабых  Государей  -
видя, что  Ростовцы  и  Суздальцы  нечувствительны  к  народным  обидам  или
терпеливы до излишества, - граждане Владимирские тайно призвали  Михаила  из
Чернигова. "Ты внук Мономахов и старший из Князей его рода, -  говорили  ему
Послы: - иди на престол Боголюбского; а ежели Ростов и  Суздаль  не  захотят
тебя, мы на все готовы, и с Божиею помощию  никому  не  уступит".  Михаил  с
братом Всеволодом и сыном Князя Черниговского был уже в Москве, где  ожидали
их усердные Владимирцы и сын  Андрея  Боголюбского  (скоро  по  смерти  отца
принужденный выехать из Новагорода): тогда Ярополк  сведал  о  грозящей  ему
опасности; хотел встретить Георгиевичей, но  разошелся  с  ними  в  дремучих
лесах и написал к брату, Мстиславу Суздальскому: "Михалко болен;  его  несут
на носилках: спеши отразить малочисленных неприятелей от Владимира, я  пленю
их задний отряд". Михаил, будучи действительно весьма нездоров,  приближался
к Владимиру, когда полк Суздальский, выступив из-за горы в блестящих латах и
распустив знамя, с воплем устремился на его  дружину.  Устроенная  Михаилом,
она изготовилась к  сражению;  стрелки  с  обеих  сторон  начали  битву;  но
Суздальцы - изумленные стройным ополчением неприятелей - вдруг обратили тыл,
бросив хоругвь Княжескую. Летописцы говорят, что ни те, ни другие  воины  не
отличались никаким особенным знаком и что сие обстоятельство  спасло  многих
Суздальцев: ибо победители не могли распознавать своих и неприятелей. Михаил
[15 июня 1175 г.] с торжеством  въехал  в  город  Владимир:  пред  ним  вели
пленников. Духовенство и все жители встретили его с живейшею радостию.
     Ярополк ушел к зятю своему в Рязань, а Мстислав в Новгород (где  княжил
юный сын его, Святослав, после  Георгия  Андреевича);  но  мать  и  жены  их
остались пленницами в Владимире.
     Скоро Послы от Суздаля и Ростова явились во дворце Михаиловом и сказали
именем всех граждан:  "Государь!  Мы  твои  душою  и  сердцем.  Одни  Бояре,
преданные  Мстиславу,  были  тебе   врагами.   Повелевай   нами   как   отец
добродушный!" Таким образом Михаил  наследовал  Великое  Княжение  Андреево;
объехал разные области;  везде  учредил  порядок;  везде  пекся  о  народном
спокойствии. Осыпанный дарами Суздальцев и Ростовцев, награжденный  за  свой
труд благословениями довольных граждан, он возвратился в  Владимир,  оставив
Всеволода княжить в Переяславле Залесском.
     Народ требовал мести:  Глеб  Рязанский  пользовался  слабостию  шурьев,
обирал их, обогатился драгоценностями и святынею храмов Владимирских. Михаил
шел наказать его: но Глеб, не  дерзая  оправдываться,  требовал  милосердия;
прислал Вышегородскую икону Богоматери, все драгоценности,  даже  книги,  им
похищенные, и тем обезоружил Великого Князя. Народ, с  восхищением  встретив
образ Марии, снова поставил  его  в  Соборной  церкви  Владимирской:  Михаил
возвратил ей поместья, оброки и десятину.
     Торжество  Владимирцев  было  совершенно:  город  их   сделался   опять
столичным;  и  Князь,  ими  призванный,  заслуживая  любовь  общую,  казался
любимцем Неба, ибо  счастие  ему  благоприятствовало.  Они  хвалились  своим
выбором и говорили, что Бог, унизив  гордость  древнего  Ростова,  прославил
новый Владимир, ознаменовав его жителей мудростию в  совете  и  мужеством  в
деле;  что  они,  вопреки  Боярам,  даже  вопреки  народу   Суздальскому   и
Ростовскому, единственно в надежде на свою  правду,  дерзнули  изгнать  злых
Князей и выбрать Михаила, благотворителя земли  Русской.  К  несчастию,  сей
Государь властвовал только один год и скончался [20 июня 1170 г.], оставив в
летописях  память  своей  храбрости  и  добродетели.  Жив  в  веке  суровом,
мятежном, он не запятнал  себя  ни  жестокостию,  ни  вероломством  и  любил
спокойствие народа более власти.  Новейшие  Летописцы  уверяют,  что  Михаил
казнил многих убийц Андреевых; но современные  не  говорят  о  том.  Некогда
изгнанный  Боголюбским,  он  мог  еще  питать  в  сердце  своем   неприятное
воспоминание сей обиды; и  тем  более  достоин  хвалы,  ежели  действительно
наказал злодеев.
     Михаил, занимаясь единственно  благом  Суздальского  или  Владимирского
Княжения,  не  хотел  или  не  имел  времени  думать  о  России  южной,  где
господствовало междоусобие.
     Олег Северский, зять и союзник  Ростиславичей,  вместе  с  ними  воевал
область Черниговскую, осаждал  Стародуб  и,  сам  осажденный  Святославом  в
Новегороде Северском, должен был молить о мире. Киев более и более унижался.
Видя  нечаянное  прибытие  Романа  Смоленского  и  догадываясь,  что  братья
намерены возвести его на  Киевский  престол,  слабый  Ярослав  Изяславич  не
захотел подвергнуть себя стыду изгнания и добровольно уехал  в  Луцк.  Роман
также не мог утвердиться на сем престоле, от зависти  и  козней  Святослава.
Имея тайные сношения с Киевлянами и с Черными Клобуками, волнуя умы  лестию,
злословием и  скоро  обрадованный  несчастною  битвою  сыновей  Романовых  с
Половцами, в коей легло на месте множество лучших  воинов,  Святослав  начал
торжественно жаловаться на Давида. "Я ничего не требую кроме справедливости,
- говорил он Роману: - Брат твой, помогая Олегу, жег города мои. Согласно  с
древним уставом Боярин в вине ответствует головою, а Князь уделом. Изгони же
беспокойного Давида из областей  Днепровских".  Не  получив  удовлетворения,
Святослав прибегнул к  оружию  и  к  изменникам.  Зять  его,  сын  Владимира
Мстиславича, внука Мономахова, именем Мстислав, жил в  Триполе  с  Ярополком
Романовичем и предал сей город тестю.  Узнав  еще  измену  Берендеев,  Роман
удалился в крепкий Белгород и ждал братьев. Хотя Князь  Черниговский,  более
властолюбивый,  нежели  храбрый,  заняв  Киев,  малодушно  бежал  от  них  и
перетопил часть своего войска в Днепре;  однако  ж  Ростиславичи,  сведав  о
впадении Половцев, призванных Святославом, добровольно уступили ему  древнюю
столицу, уже незавидную. "Господствуй в ней, - сказали они, - но с  согласия
нашего: не насилием и не обманом; мы не хотим тешить  иноплеменных  варваров
междоусобием".
     Роман возвратился в Смоленск.



                                 Глава III


          ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ ВСЕВОЛОД III ГЕОРГИЕВИЧ. Г. 1176-1212




     Вероломство  Ростовцев.  Война  с  Князем  Рязанским.  Ослепление  двух
Князей.  Славолюбие  Мстислава  и  кончина  его.  Раздор  Великого  Князя  с
Черниговским.  Вероломство   Святослава.   Упреки   Всеволоду.   Великодушие
Мономахова потомства. Осада Торжка. Политика Новогородцев.  Браки.  Война  с
Болгарами.  Народ  Литовский.  Война  с  Половцами.  Огнестрельное   оружие.
Бедствие Игоря.  Мужество  Владимира.  Герой  Всеволод.  Торки  и  Берендеи.
Междоусобица в Рязани. Добродетели Ярослава Галицкого. Слабости  и  бедствие
Князя  Владимира.  Властолюбие  Романа.  Вероломство   Короля   Венгерского.
Благородство сына Берладникова. Князь Владимир в Германии. Изгнание  Венгров
из Галича.  Браки.  Временная  независимость  Киева.  Добродетели  Владимира
Глебовича. Беспокойства в Смоленске и Новегороде. Ссора с Варягами. Воинские
подвиги. Бедствия Чуди.  Немцы  в  Ливонии.  Серебро  Сибирское.  Кончина  и
характер Святослава. Княжна Евфимия за Греческим Царевичем.  Пиры  в  Киеве.
Миролюбие духовенства. Гнев Романа. Битва в Польше. Мятежный дух Ольговичей.
Неблагодарность  Романова.  Политика  Всеволодова.  Строгость  и   веледушие
Давида. Война  с  Половцами.  Всеволод  подчиняет  себе  Новгород.  Слава  и
тиранство Романа. Опустошение Киева. Пострижение Рюрика. Посольство  Папы  к
Роману. Ответ  Романов.  Характер  сего  Князя.  Рюрик  снова  на  престоле.
Происшествия  в  Галиче.   Константин   в   Новегороде.   Князья   Северские
господствуют в  Галиче.  Бегство  Романова  семейства.  Коварство  Всеволода
Чермного. Бедствие Рязанских Князей. Хитрость Всеволода. Жестокость Великого
Князя. Смелость Мстислава. Мир с Ольговичами. Мятежи в Галиче. Неповиновение
Константина.  Кончина  и  характер  Всеволода  Великого.  Мудрость   Великой
Княгини. Постриги.  Князь  Российский  в  Грузии.  Разные  бедствия.  Взятие
Царяграда. Немцы в  Ливонии.  Основание  Риги.  Орден  Меченосцев.  Духовная
власть в Новегороде.


     Владимирцы, еще не осушив слез о кончине Государя  любимого,  собралися
пред Златыми вратами и присягнули его брату Всеволоду Георгиевичу,  исполняя
тем волю Долгорукого, который назначал область Суздальскую  в  Удел  меньшим
сыновьям. Но Бояре и Ростовцы не хотели Всеволода. Еще при жизни Михаила они
тайно звали к себе Мстислава, его племянника, из Новагорода,  и  сей  Князь,
оставив там сына своего, уже  находился  в  Ростове;  собрал  многочисленную
дружину, Бояр, Гридней, так называемых Пасынков, или Отроков Боярских, и шел
с ними ко Владимиру. Жители  сего  города  пылали  ревностию  сразиться;  но
Всеволод, умеренный, благоразумный,  предлагал  мир.  "За  тебя  Ростовцы  и
Бояре, - говорил он Мстиславу: - за  меня  Бог  и  Владимирцы.  Будь  Князем
первых; а Суздальцы да повинуются из нас, кому хотят".
     Но Вельможи Ростовские, надменные гордостию, сказали Мстиславу: "Мирися
один, если  тебе  угодно,  мы  оружием  управимся  с  чернию  Владимирскою".
Присоединив к себе в Юрьеве дружину Переяславскую, Всеволод объявил воинам о
непримиримой злобе их врага общего. Все единодушно ответствовали: "Государь!
Ты желал добра Мстиславу, а  Мстислав  ищет  головы  твоей  и,  не  дав  еще
исполниться девяти дням по кончине Михаиловой, жаждет кровопролития. Иди  же
на него с Богом! Если будем побеждены, то пусть возьмут Ростовцы жен и детей
наших!" Всеволод, оставив за собою реку Кзу, среди Юрьевского поля [27  июня
1176 г.] ударил на неприятеля, рассеял его  и  с  торжеством  возвратился  в
столицу. Дружина Княжеская и Владимирцы вели связанных  Вельмож  Ростовских,
виновников междоусобия; за ними гнали множество коней  и  скота,  взятого  в
селах Боярских. Суздаль, Ростов покорились Всеволоду.
     Мстислав напрасно желал быть вторично  Князем  Новогородским.  "Нет!  -
сказали ему жители: - Ты ударил пятою Новгород:  иди  же  от  нас  вместе  с
сыном!" Они искали дружбы победителя и требовали себе  Князя  от  Всеволода,
который отправил к ним племянника своего, Ярослава. Мстислав, уехав к  зятю,
Глебу Рязанскому, склонил его к несчастной войне, бедственной для них обоих.
Сия война началась в конце лета пожарами: Глеб обратил в пепел Москву и  все
окрестные слободы.  Зимою  пришли  союзники  ко  Всеволоду:  племянник  его,
Владимир  Глебович,  Князь  южного   Нереяславля,   и   сыновья   Святослава
Черниговского.  Новогородцы  обещали  ему  также  дружину   вспомогательную,
называя его своим отцем и властителем; однако ж не сдержали слова. Будучи  в
Коломне, Великий Князь сведал, что Глеб Рязанский, наняв Половцев, с  другой
стороны вступил в область Суздальскую, взял Боголюбов, ограбил там  церковь,
богато  украшенную  Андреем,  жжет  селения  Боярские,   плавает   в   крови
беззащитных, отдает жен и детей в плен варварам. Таким образом,  междоусобие
Князей открыло путь сим иноплеменным хищникам и в северные  земли  России...
[1177 г.] Всеволод сошелся с неприятелями; но те  и  другие  стояли  праздно
целый месяц в ожидании мороза:  река  Колокша  находилась  между  ими  и  не
перепускала их; лед ее был слишком тонок. Раздраженный  злодействами  Глеба,
Великий Князь отказался от мирных его предложений и,  наконец  -  видя,  что
река замерзла - отправил на  другую  сторону  обоз  свой  с  частию  войска.
Мстислав первый напал на сей отряд и первый обратился в бегство: Глеб также,
смятый полком Всеволода. Дружина Великого Князя гналась  за  малодушными  и,
пленив самого Глеба, сына его Романа, Мстислава, множество  Бояр,  истребила
Половцев. В числе пленников находился старый  воевода  Андрея  Боголюбского,
Борис Жидиславич, который держал сторону Мстислава. Все они  были  предметом
народной ненависти, и граждане  Владимирские,  посвятив  два  дня  на  общую
радость,  хотели  ознаменовать  третий  злобною  местию:  обступили   дворец
Княжеский и говорили Всеволоду:
     "Государь! Мы рады положить за тебя свои головы; но казни злодеев,  или
ослепи, или выдай нам в руки". Изъявляя человеколюбие, Всеволод желал спасти
несчастных и велел заключить их в темницу, чтобы успокоить народ. Глеб  имел
заступников.
     Будучи ему зятем, храбрый Мстислав, брат Романа Смоленского,  вместе  с
горестною своею тещею  убеждал  Святослава  Черниговского,  как  Всеволодова
союзника, освободить пленников усердным ходатайством. Порфирий, Черниговский
Епископ, ездил для того в Владимир. Глебу  предложили  свободу,  с  условием
отказаться  навсегда  от  Княжения  и  ехать  в  южную  Россию.   Он   гордо
ответствовал: "Лучше умру в неволе" - и действительно  умер  чрез  несколько
дней.  Когда  же  Рязанцы,  устрашенные  бедствием  их  Князя,  в  угодность
Всеволоду взяли под стражу Ярополка Ростиславича в  Воронеже  и  привезли  в
город Владимир, тогда мятеж возобновился.
     Бояре, купцы пришли с оружием на двор Княжеский, разметали темницу и, к
горести Великого Князя, ослепили его племянников, Ростиславичей.  Он  только
уступил народному остервенению, по словам Летописца Владимирского,  не  имев
никакого участия в сем злодействе (которое древние Россияне заимствовали  от
просвещенных Греков); другие же Летописцы обвиняют в  том  Всеволода,  может
быть  несправедливо;  но  Великий  Князь,  не  наказав   злодеев,   заслужил
подозрение, бесславное для его памяти. Чтобы оправдать себя  Великодушием  в
глазах всей России, он выпустил из темницы Глебова сына, Романа.  Несчастные
слепцы были также освобождены, и на пути в южную Россию, к общему удивлению,
прозрели в Смоленске, с усердием моляся в Смядынской церкви  Св.  Глеба,  по
известию Летописцев.
     [1178-1180 гг.] Чудо разгласилось и благоприятствовало властолюбию  сих
Князей: Новогородцы призвали их как мужей  богоугодных;  оставили  Мстислава
начальствовать в столице, Ярополку дали  Торжок,  а  бывшего  Князя  своего,
Ярослава, также Всеволодова племянника, послали управлять  Волоком  Ламским.
Мстислав чрез несколько месяцев умер; Ярополк заступил его место,  но  скоро
был изгнан народом, в угодность  Великому  Князю,  который  захватил  многих
купцов Новогородских,  с  неудовольствием  видя  злодея  своего  Главою  сей
области. Всеволод еще не был обезоружен: приступил к Торжку и требовал дани.
Граждане обещались заплатить оную; но  воины  сказали  Великому  Князю:  "Мы
пришли сюда не за тем, чтобы целовать их и слушать пустые клятвы",  сели  на
коней и взяли город;  зажгли  его,  пленили  жителей.  Всеволод  с  отборною
дружиною спешил к Волоку Ламскому, уже оставленному  гражданами;  нашел  там
одного племянника своего, Ярослава; истребил огнем пустые домы, самый хлеб в
окрестностях, и сею безрассудною жестокостию так озлобил  Новогородцев,  что
они решились не иметь с ним никакого дружелюбного сношения, призвав  к  себе
Романа Смоленского. Потомки Св.  Владимира  все  еще  верили  их  ненадежным
обетам и прельщались знаменитостию древнейшего в Государстве Княжения.
     Роман властвовал там не долее многих своих  предместников;  по  крайней
мере выехал добровольно и с честию. Тогда Новогородцы,  желая  иметь  Князя,
известного воинскою доблестию, единодушно избрали брата Романова, Мстислава,
столь знаменитого мужеством, что ему в целой  России  не  было  имени  кроме
Храброго. Он колебался, ответствуя их Послам, что не может расстаться  ни  с
верными братьями, ни с южною своею отчизною; но  братья  и  дружина  сказали
Мстиславу: "Новгород есть также твое отечество" - и сей бодрый Князь  поехал
искать  славы  на  ином  феатре:  ибо  душа  его,  как  пишут  современники,
занималась  одними  Великими  делами.  Весь  Новгород,   чиновники,   Бояре,
Духовенство с крестами вышли к нему навстречу.
     Возведенный [1 ноября 1179 г.] на престол в Софийской церкви,  Мстислав
дал слово ревностно блюсти честь, пользу Новагорода, и сдержал оное.  Узнав,
что Эстонцы (в 1176 году) дерзнули осаждать Псков и не  престают  беспокоить
границ, он в несколько дней собрал 20000 воинов и веселяся предводительством
рати столь многочисленной, нетерпеливо хотел битвы; но Эстонцы, думая только
о спасении жизни, скрывались. Опустошив их землю  до  самого  моря,  взяв  в
добычу множество скота, пленников, Мстислав на возвратном  пути  усмирил  во
Пскове мятежных чиновников, не хотевших повиноваться его племяннику,  Борису
Романовичу, и готовился к иным предприятиям. Еще в 1066 году прадед Всеслава
Полоцкого ограбил Софийскую церковь в Новегороде  и  захватил  один  из  его
уездов:  Мстислав,  как  ревностный  витязь  Новогородской  чести,   вздумав
отметить за то  Всеславу,  своему  зятю,  уже  шел  к  Полоцку.  Едва  Роман
Смоленский мог обезоружить брата, представляя ему, что сей Князь, супруг  их
сестры, не должен ответствовать за прадеда, давно истлевшего во  гробе;  что
воспоминание  обид  древних   не   достойно   ни   Христианина,   ни   Князя
благоразумного. Мстислав уважил братний совет и возвратился из Великих  Лук,
обещая себе, гражданам и дружине новым походом навсегда смирить  Ливнию.  Но
среди блестящих надежд  пылкого  славолюбия  и  в  силе  мужества  сраженный
внезапною болезнию, он увидел суету гордости  человеческой  и,  жив  Героем,
хотел умереть Христианином: велел нести себя в церковь,  причастился  Святых
Таин после Литургии и закрыл глаза  навеки  [4  июня  1180  г.]  в  объятиях
неутешной супруги и дружины, поручив детей, в особенности  юного  Владимира,
своим братьям. Таким образом, Новогородцы в два года погребли  у  себя  двух
Князей: чего уже давно не бывало: ибо, непрестанно меняя Властителей, они не
давали  им  умирать  на  троне.  Бояре  и  граждане  изъявили   трогательную
чувствительность, оплакивая Мстислава Храброго, всеми любимого, величая  его
красоту мужественную, победы, Великодушные намерения для славы их отечества,
младенческое добродушие, соединенное с пылкою гордостию сердца благородного.
Сей Князь, по свидетельству современников, был  украшением  века  и  России.
Другие воевали для корысти: он только для славы и, презирая  опасности,  еще
более презирал золото, отдавая всю добычу Церкви  или  воинам,  коих  всегда
ободрял в битвах словами: за нас Бог и правда; умрем ныне или завтра,  умрем
же с честию. "Не было такой земли в России (говорит Летописец),  которая  не
хотела бы ему повиноваться и где бы об нем не плакали".  Народная  любовь  к
сему  Князю  была  столь  Велика,  что  граждане  Смоленские  в  1175   году
единогласно объявили его,  в  отсутствие  Романа,  своим  Государем,  изгнав
Ярополка Романовича; но Мстислав согласился властвовать над ними единственно
для того, чтобы усмирить их и возвратить престол старшему брату. Новогородцы
погребли Мстислава в  гробнице  Владимира  Ярославича,  строителя  Софийской
церкви. Надлежало избрать преемника:  в  досаду  Всеволоду  Георгиевичу  они
призвали [17 августа 1180 г.] к себе Княжить Владимира,  сына  Святославова,
из Чернигова.
     Сей юноша незадолго до того времени гостил у Всеволода и женился на его
племяннице,  дочери  Михаиловой.  Святослав  имел  случай  оказывать  услуги
Великому Князю, когда он жил в южной России,  не  имея  Удела  и  не  дерзая
требовать оного от брата,  Андрея  Боголюбского,  своего  бывшего  гонителя.
Между тем как  Михаил  и  Всеволод  с  помощию  Святослава  искали  престола
Владимирского, супруги их оставались в Чернигове. Сия дружба, основанная  на
одолжениях,  благодарности  и  свойстве,   не   устояла   против   обоюдного
властолюбия. Святослав, охотно пославший сына господствовать  в  Новегороде,
мог предвидеть, что Всеволод тем оскорбится,  считая  сию  область  законным
достоянием Мономахова  рода.  Новые  неудовольствия  ускорили  явное  начало
вражды. Меньшие сыновья умершего Глеба Рязанского  жаловались  Всеволоду  на
старшего брата, Романа, Святославова зятя: говорили, что он, следуя внушению
тестя, отнимает их Уделы и презирает Великого Князя.
     Всеволод, уже не доброхотствуя Князю Черниговскому, вступился  за  них,
встреченный ими в Коломне,  пленил  там  Святославова  сына,  Глеба;  разбил
передовой отряд Романов на берегах Оки, взял город Борисов, осадил Рязань  и
заключил мир.
     Роман и братья его признали Всеволода общим их покровителем,  довольные
Уделами, которые он назначил для каждого из них по верховной воле своей.
     Князь  Черниговский,  раздраженный  пленением  сына,  хотел  не  только
отмстить за то, но и присвоить  себе,  счастливым  успехом  оружия,  лестное
первенство между Князьями Российскими. Еще Всеволод не имел прав  Андреевых,
утвержденных  долговременною  славою;  не  имел  и  силы  Боголюбского:  ибо
Смоленск, область Кривская и Новгород не помогали  ему.  Святослав  надеялся
смирить его, но желал прежде вытеснить Рюрика и Давида из области  Киевской,
чтобы господствовать в ней единовластно. Смерть Мстислава Храброго  и  Олега
Северского,  их  зятя,  казалась  ему  случаем  благоприятным:  уверенный  в
дружелюбии Олеговых братьев, Игоря и Всеволода; выдав  племянницу  за  Князя
Переяславского, Владимира Глебовича, и называясь покровителем сего юноши, он
дерзнул на гнусное коварство, рассуждая, что все способы вредить Мономаховым
потомкам согласны с уставом праведной мести и что ближайшие  из  них  должны
быть ее первым предметом. Не имея в самом деле никаких причин жаловаться  на
Ростиславичей - которые жили с  ним  мирно  и  вместе  отразили  набег  Хана
Половецкого, Кончака - Святослав вздумал схватить Давида на звериной ловле в
окрестностях Днепра; сказал о том единственно жене и главному  из  любимцев,
именем Кочкарю; тайно собрал воинов и нечаянно ударил на стан  Давидов.  Сей
Князь, изумленный злодейством, бросился  в  лодку  с  супругою  и  едва  мог
спастися, осыпаемый с берега стрелами.  Он  ушел  в  Белгород  к  Рюрику;  а
Святослав, неудачно обнаружив свой умысел,  призвал  всех  родственников  на
совет в Чернигов. "Вижу теперь горестную необходимость войны, -  сказал  ему
Игорь Северский: - но ты мог бы прежде сохранить  мир.  Впрочем,  мы  готовы
повиноваться тебе, как нашему отцу, желая усердно твоего блага".  Между  тем
Рюрик, слыша, что Святослава нет в Киеве, занял сию столицу, требовал помощи
от Князей Волынских и велел Давиду ехать в Смоленск к Роману, чтобы вместе с
ним взять нужные меры для безопасности сего Княжения. Но Давид уже не застал
брата живого. Роман скончался, известный более мирными, кроткими свойствами,
нежели воинским духом.
     Летописцы сказывают, что он имел  наружность  величественную  и  редкое
милосердие; терпел от граждан Смоленских многие досады  и  мстил  им  только
благодеяниями;  не  обманывал  Князей,   нежно   любил   братьев,   славился
набожностию: соорудил Великолепную церковь Св. Иоанна, украсил оную  золотом
и финифтью. Давид наследовал престол Смоленский.
     [1181 г.] В надежде управиться и с Ростиславичами и  с  Великим  Князем
Святослав, наняв множество Половцев, оставил часть  войска  с  братом  своим
Ярославом в Чернигове, чтобы действовать против Рюрика и  Давида;  а  сам  с
главною силою вступил в область Суздальскую, соединился с  Новогородцами  на
устье Тверцы, опустошил берега Волги и шел к Переяславлю.  За  40  верст  от
сего города стоял Всеволод с полками Суздальскими, Рязанскими, Муромскими  в
стане, укрепленном природою: между крутоберегою Вленою, ущельями  и  горами.
Неприятели видели друг друга и пускали чрез реку стрелы. Воины  Святославовы
желали битвы, Суздальские также: последние были удерживаемы Великим  Князем,
а первые неприступностию места. Прошло  более  двух  недель.  Чтобы  сделать
тревогу в стане Черниговцев, Всеволод послал Князей Рязанских ударить на них
сбоку. Внезапность нападения  имела  успех  только  мгновенный:  брат  Игоря
Северского принудил Рязанцев бежать и взял у них  немалое  число  пленников.
Напрасно ожидав нового нападения, Святослав отправил к Великому Князю своего
Духовника с такими словами: "Брат и сын мой!
     Имев искреннее удовольствие служить тебе советом  и  делом,  мог  ли  я
ожидать столь жестокой неблагодарности? В возмездие  за  сии  услуги  ты  не
устыдился злодействовать мне и схватил моего сына. Для чего  же  медлишь?  Я
близ тебя: решим дело судом Божиим. Выступи в поле, и сразимся  на  той  или
другой стороне реки".
     Всеволод  не  ответствовал,  задержал  Послов  и  велел  отвезти  их  в
Владимир, желая, чтобы Князь Черниговский в досаде своей отважился на битву,
для себя невыгодную, и перешел за реку. Святослав не трогался с места. Весна
наступила: боясь распутья, он решился оставить часть обоза и стан  в  добычу
неприятелю, впрочем, не  хотевшему  за  ним  гнаться;  сжег  Дмитров,  место
Всеволодова рождения, и прибыл весновать в Новгород,  где  жители  встретили
его как победителя, называя именем Великого. Ярополк, прежде изгнанный ими в
удовольствие  Всеволоду,  находился  с  Черниговским  Князем:  они  вторично
приняли его к себе и дали ему в Удел Торжок,  чтобы  охранять  их  восточные
области.
     Святослав,  изведав  воинскую  осторожность  Всеволода,  уже  не  хотел
возобновить неприятельских действий в Великом Княжении Суздальском: он велел
брату, Ярославу, выступить из  Чернигова  и  соединился  с  ним  в  областях
Кривских, где Васильковичи, Всеслав Полоцкий и Брячислав Витебский вместе  с
другими Князьями волею или неволею объявили себя друзьями Святослава; каждый
привел к нему свою дружину, а Всеслав Литву и Ливонцев. Ростиславичи и  Киев
были предметом сего  ополчения.  Один  Князь  Друцкий,  Глеб,  сын  умершего
Рогволода, не изменил Давиду Смоленскому, который думал  защитить  его,  но,
видя превосходную силу врагов, удалился от битвы. Святослав обратил в  пепел
внешние укрепления Друцка и, не теряя времени, шел к  Киеву,  сопровождаемый
толпами  Половцев.  Сие-то  гибельное  обыкновение,  в  войнах  междоусобных
дружиться с иноплеменными хищниками и призывать их для ужасных  злодейств  в
недра государства, всего  более  обесславило  Князей  Черниговских  в  нашей
древней истории  и  было  одною  из  причин  народной  любви  к  Мономаховым
потомкам, которые дотоле гнушались оным (если исключим Георгия  Долгорукого)
и, следуя наследственным правилам, отличались Великодушием.
     Так поступил и Рюрик. Не имея  способов  защитить  Киев,  он  выехал  в
Белгород, умел внезапно разбить Половцев, предводимых  Игорем  Северским,  и
воспользовался  робостию  Святослава  для  заключения  мира:   признал   его
старейшим;  отказался  от  Киева,  удержав  за  собою  все   другие   города
Днепровские, и клялся искренно быть  верным  другом  Черниговских  Князей  с
условием, чтобы они, подобно ему, служили щитом для южной России и не давали
варварам пленять Христиан.
     Вероятно, что Рюрик старался примирить  Святослава  с  Великим  Князем:
Новгород, быв основанием их вражды,  подал  им  и  способ  прекратить  оную.
Ярополк, ненавидя Всеволода, не мог жить спокойно в  Торжке  и  беспрестанно
тревожил границы Суздальские. Всеволод осадил  его.  Предвидя  свою  участь,
граждане оборонялись мужественно  долее  месяца;  не  имея  хлеба,  питались
кониною: наконец голод заставил их сдаться.  Ярополк,  раненный  стрелою  во
время осады, был заключен в цепи, а город сожжен  вторично;  жителей  отвели
пленниками в Владимир. Войско Новогородское находилось тогда с Святославом в
земле Кривской: оно спешило  назад  защитить  собственную.  Но  чиновники  и
граждане,  переменив  мысли,  уже  хотели   искать   милости   Всеволодовой.
Рассуждая,  что  дружба  Государя  соседственного,  юного,  могущественного,
твердого  душою,  выгоднее   дружбы   Черниговского   Князя,   слабодушного,
легкомысленного и притом удаленного от пределов Новогородских,  они  выслали
Святославова сына и  требовали,  чтобы  Всеволод,  оставив  вражду,  дал  им
правителя. Он немедленно возвратил свободу пленным жителям Торжка,  и  свояк
его, Ярослав Владимирович,  внук  Мстислава  Великого,  приехал  из  Суздаля
Княжить  в  Новгород.  Достигнув,  таким  образом,  цели  своей  -  то  есть
присоединив область Новогородскую ко владениям Мономахова дома - Всеволод  с
честию  отпустил  Глеба   Святославича   к   отцу,   не   мешал   последнему
господствовать в Киеве и, возобновив старую с ним  дружбу,  выдал  своячину,
Княжну Ясскую, за его меньшего сына; а Глеб Святославич  женился  на  дочери
Рюриковой. Внутреннее  междоусобие  прекратилось:  начались  войны  внешние.
Подобно Андрею смотря  с  завистию  на  цветущую  художествами  и  торговлею
Болгарию, Всеволод желал овладеть ею и  звал  других  Князей  к  содействию.
Война с неверными казалась тогда во всяком  случае  справедливою:  Святослав
прислал сына своего, Владимира, к Великому Князю, радуясь, что  он  замыслил
дело столь благоприятное для чести Российского оружия.
     Князья Рязанские, Муромский и сын Давида Смоленского также  участвовали
в сем походе. Рать союзников плыла Волгою до  Казанской  Губернии,  оставила
ладии близ устья Цывили, под стражею Белозерских воинов, и шла  далее  сухим
путем. Передовой отряд, увидев вдали конницу, готовился к битве;  но  мнимые
неприятели оказались Половцами, которые  также  воевали  Болгарию  и  хотели
служить Всеволоду. Вместе с ними Россияне  осадили  так  называемый  Великий
город в земле Серебряных Болгаров, как сказано в  летописи.  Юный  племянник
Всеволодов, Изяслав Глебович, брат  Князя  Переяславского,  не  хотел  ждать
общего приступа и между тем, как  Бояре  советовались  в  шатре  у  Великого
Князя, один с  своею  дружиною  ударил  на  Болгарскую  пехоту,  стоявшую  в
укреплении пред городом; пробился до ворот, но, уязвленный стрелою в сердце,
пал на землю. Воины принесли его в стан едва живого. Сей случай спас  город:
ибо Великий Князь, видя страдание любимого, мужественного племянника, не мог
ревностно заниматься осадою и в  десятый  день,  заключив  мир  с  жителями,
отступил к ладиям,  где  Белозерцы  до  его  прибытия  одержали  победу  над
соединенными жителями  трех  городов  Болгарских,  хотевших  истребить  суда
Россиян. Там Изяслав скончался, и Всеволод с горестию возвратился в столицу,
отправив конницу  в  Владимир  чрез  землю  Мордвы  (нынешнюю  Симбирскую  и
Нижегородскую губернии).
     В сие время Россия западная узнала новых врагов,  опасных  и  жестоких.
Народ Литовский, в течение ста пятидесяти лет подвластный ее Князьям, дикий,
бедный, платил им дань шкурами, даже лыками и  вениками.  Непрестанные  наши
междоусобия,  разделение  земли  Кривской  и  слабость   каждого   Удела   в
особенности дали способ Литовцам не только освободиться от зависимости, но и
тревожить набегами области Российские.  Трубя  в  длинные  свои  трубы,  они
садились на борзых лесных коней и, как лютые звери,  стремились  на  добычу:
жгли селения, пленяли жителей и, настигаемые отрядами воинскими,  не  хотели
биться стеною: рассыпаясь во все  стороны,  пускали  стрелы  издали,  метали
дротики, исчезали и снова являлись. Так сии грабители,  несмотря  на  зимний
холод, ужасно опустошили Псковскую область.
     Новогородцы, не успев защитить ее, винили в том своего Князя,  Ярослава
Владимировича, и на его место - кажется, с согласия Всеволодова - призвали к
себе из Смоленска Давидова сына, Мстислава.
     В России южной Князья соединили силы, чтобы смирить Половцев: Святослав
Киевский,  Рюрик  с  двумя  племянниками,   Владимир   Нереяславский   (внук
Долгорукого), Глеб Юрьевич Туровский (правнук Святополка-Михаила)  с  братом
Ярославом Пинским, Всеволод и Мстислав, сыновья Ярослава  Луцкого,  Мстислав
Всеволодкович  Городненский  и  дружина  Галицкого.  Они  пять  дней  искали
варваров за Днепром.
     Князь  Владимир,  начальник  передового  отряда,  вступил  в  битву   с
Половцами. "Мне должно наказать их за разорение моей Переяславской области",
- сказал он старейшему из Князей, Святославу Киевскому, и  смело  устремился
на многочисленные толпы неприятелей, которые заранее  объявили  его  и  всех
наших Воевод своими пленниками; но, устрашенные одним  грозным  видом  полку
Владимирова, бежали в степи. Россияне на берегах Угла или Орели  взяли  7000
пленных (в том числе 417 Князьков),  множество  коней  Азиатских  и  всякого
оружия. Славный свирепостию Хан Половецкий, Кончак,  был  также  разбит  ими
близ Хороля, несмотря на его  самострельные,  необыкновенной  величины  луки
(едва натягиваемые пятьюдесятью  воинами)  и  на  искусство  бывшего  с  ним
бессерменина, или Харасского Турка, стрелявшего живым огнем, как  сказано  в
летописи; вероятно, Греческим, а может быть,  и  порохом.  Киевляне  догнали
сего хитреца в бегстве и представили Святославу со всеми его снарядами,  но,
кажется, не воспользовались оными.
     [1185  г.]  Чрез  несколько  месяцев  торжество  Россиян  обратилось  в
горесть.  Князья  Северские,  Игорь   Новогородский,   брат   его   Всеволод
Трубчевский и племянник их, не имев участия в победах Святослава, завидовали
им и хотели еще важнейших; взяли у Ярослава Всеволодовича Черниговского  так
называемых Ковуев - единоплеменных, как вероятно, с Черными  Клобуками  -  и
пошли  к  Дону.  Случившееся  тогда  затмение  солнца  казалось  их   Боярам
предзнаменованием несчастным. "Друзья и братья!  -  сказал  Игорь:  -  Тайны
Божественные  никому  не  сведомы,  а  нам  не  миновать  своего  рока".  Он
переправился за Донец. Всеволод, брат Игорев,  шел  из  Курска  иным  путем:
соединясь на берегах Оскола, войско обратилось к югу, к рекам Дону  и  Салу,
феатру блестящих побед Мономаховых. Кочующие  там  варвары  известили  своих
единоплеменников о сей новой грозе, представляя им,  что  Россияне,  дерзнув
зайти столь далеко, без сомнения хотят совершенно  истребить  весь  род  их.
Половцы ужаснулись  и  бесчисленными  толпами  двинулись  от  самых  дальних
берегов Дона навстречу смелым Князьям. Люди  благоразумные  говорили  Игорю:
"Князь! Неприятели многочисленны; удалимся; теперь  не  наше  время".  Игорь
ответствовал: "Мы будем осмеяны, когда, не обнажив меча, возвратимся; а стыд
ужаснее смерти". В первой битве Россияне остались победителями,  взяли  стан
неприятелей, их семейства; ликовали в  завоеванных  вежах  и  говорили  друг
другу: "Что скажут теперь наши братья и Святослав Киевский? Они сражались  с
Половцами еще смотря на Переяславль и не смели идти в их землю; а мы  уже  в
ней, скоро будем за Доном, и далее в  странах  приморских,  где  никогда  не
бывали отцы наши; истребим варваров и приобретем славу вечную". Сия гордость
витязей мужественных, но малоопытных и неосторожных,  имела  для  них  самые
гибельные следствия. Разбитые Половцы соединились с новыми толпами, отрезали
Россиян от воды и в ожидании еще большей помощи не хотели сразиться копьями,
три дня действуя одними стрелами. Число  варваров  беспрестанно  умножалось.
Наконец войско наших Князей открыло себе путь к воде: там  Половцы  со  всех
сторон окружили его. Оно билось храбро, отчаянно.
     Изнуренные кони худо служили всадникам: предводители спешились вместе с
воинами.
     Один раненый Игорь ездил на коне, ободряя их и сняв с себя шлем,  чтобы
они видели его лицо и  тем  Великодушнее  умирали.  Всеволод,  брат  Игорев,
оказал редкое мужество и наконец остался без оружия, изломив  свое  копие  и
меч. Почти никто не мог спастися: все легли на месте  или  с  Князьями  были
отведены в неволю. В России узнали о сем бедствии,  случившемся  на  берегах
Каялы (ныне Кагальника), от некоторых купцов, там бывших. "Скажите  в  Киеве
(говорили им Половцы), что мы теперь можем обменяться  пленниками".  Князья,
Вельможи, народ  оплакивали  несчастных;  многие  лишились  братьев,  отцов,
ближних сродников. Святослав Киевский ездил тогда в Карачев:  на  возвратном
пути услышав печальную весть, залился слезами  и  сказал:  "Я  жаловался  на
легкомыслие Игоря: теперь еще более жалуюсь на его  злосчастие".  Он  собрал
Князей под Каневом, но распустил их, когда Половцы,  боясь  сего  ополчения,
удалились от границ России. Не хотев идти по  следам  Владетелей  Северских,
чтобы не иметь той же участи, Святослав был  причиною  новых  бедствий:  ибо
варвары, успокоенные его робостию, снова явились, взяли несколько городов на
берегах Сулы, осадили Переяславль. Мужественный Владимир  Глебович  встретил
их под  стенами  и  бился  как  Герой;  кровь  текла  из  ран  его;  дружина
ослабевала. Видя опасность Князя любимого, все граждане вооружились  и  едва
спасли Владимира, уязвленного тремя копьями. Половцы, взяв  город  Рим,  или
нынешний Ромен, опустошив множество сел близ Путивля  и  напомнив  Россиянам
бедственные времена Всеволода I или Святополка-Михаила,  ушли,  обремененные
пленниками,  в  свои  вежи.  Но  к  утешению  Северян,   Игорь   Святославич
возвратился.
     Он жил в неволе под надзиранием благосклонного  к  нему  Хана  Кончака;
имел при себе слуг, Священника и мог забавляться ястребиною охотою. Один  из
Половцев, именем  Лавер,  вызвался  бежать  с  ним  в  Россию.  Князь  Игорь
ответствовал: "Я мог уйти во время  битвы,  но  не  хотел  обесславить  себя
бегством; не хочу и теперь".
     Однако  ж,  убежденный   советом   верного   своего   Конюшего,   Игорь
воспользовался темнотою ночи и сном варваров, упоенных крепким кумысом;  сел
на коня и в 11 дней приехал благополучно в город Донец.  Сын  его  Владимир,
оставленный им в плену, женился там на дочери Хана Кончака и  возвратился  к
отцу через два года вместе с  дядею  Всеволодом  (коего  называют  Летописцы
Героем, или, по их словам,  удалейшим  из  всех  Ольговичей,  величественным
наружностию, любезным душою). Сия гибель дружины Северской,  плен  Князей  и
спасение Игоря описаны со  многими  обстоятельствами  в  особенной  древней,
исторической повести, украшенной цветами воображения и языком стихотворства.
     В течение следующих  осьми  лет  Половцы  то  мирились,  то  воевали  с
Россиянами, имея успех и неудачи.  Сии  маловажные  сшибки  не  представляют
ничего  достопамятного  для  истории.  Один  сын  Рюриков,  юный  Ростислав,
отличался в оных мужеством и был грозою варваров, предводительствуя  Торками
и Берендеями, иногда верными стражами областей Киевских, иногда изменниками:
так их знаменитый  чиновник,  или  Князек,  именем  Кунтувдей,  оскорбленный
Святославом, ушел к Половцам и долго грабил с ними села  днепровские.  Чтобы
обезоружить сего храброго наездника, Рюрик дал ему городок Дверен на берегах
Роси. Народ благословлял согласие Рюрика с Святославом,  которые  единодушно
действовали для его внешней безопасности.
     Первый, женатый на  сестре  Князей  Пинских,  или  Туровских,  правнуке
Святополка-Михаила, старался быть защитником и сего края: он ходил с войском
на Литву, как бы предвидя, что она будет для нашего  отечества  еще  опаснее
Половцев.

     [1186-1187 гг.] Междоусобие Князей Рязанских нарушило внутренний мир  и
спокойствие в России восточной. Глебовичи Роман, Игорь, Владимир умышляли на
жизнь меньших братьев, Всеволода  и  Святослава,  сперва  тайно,  а  наконец
осадили их в Пронске. Великий Князь был занят тогда новым походом рати своей
на Болгаров; когда  же  Воеводы  его  возвратились  оттуда  с  добычею  и  с
пленниками, он решился прекратить вражду злобных братьев. Напрасно Послы его
благоразумно представляли им, что  добрые  Россияне  и  единокровные  должны
извлекать  меч  только  на  врагов  иноплеменных.  Роман,  Игорь,   Владимир
ответствовали гордо,  что  они  не  имеют  нужды  в  советах  и  хотят  быть
независимы. Обольщенный ими, Святослав изменил  меньшему  брату,  Всеволоду,
бывшему у Великого Князя, и сдал  им  Пронск,  где  находилось  300  человек
дружины Владимирской. Роман взял их в плен вместе с женою,  детьми,  Боярами
Всеволода Глебовича. Сии безрассудные мятежники скоро  увидели  опасность  и
старались умилостивить Великого Князя. Они склонили  Черниговского  Епископа
Порфирия (коего Епархия заключала  в  себе  и  Рязанскую  область)  быть  их
ходатаем;  Послы  Святослава  Киевского  и  брата  его  также  находились  в
Владимире для сего дела. Но Порфирий  худо  исполнил  священную  обязанность
миротворца;  действовал  как  переветник,  раздражил  Всеволода  Георгиевича
коварством своим и  тем  умножил  зло:  ибо  Великий  Князь  огнем  и  мечом
опустошил землю Рязанскую,  держась  правила,  как  говорят  Летописцы,  что
"война славная лучше мира постыдного".
     Сей год [1187] достопамятен кончиною Ярослава Владимирковича  Галицкого
и важными ее следствиями. Подобно отцу  господствуя  от  гор  Карпатских  по
устья Серета и Прута, он имел истинные государственные добродетели, редкие в
тогдашние времена: не искал  завоеваний,  но,  довольствуясь  Своею  немалою
областию, пекся  о  благоденствии  народа,  о  цветущем  состоянии  городов,
земледелия; для того любил тишину,  вооружался  единственно  на  обидящих  и
посылал рать с Боярами, думая, что дела гражданские еще важнее воинских  для
Государя;  нанимал  полки  иноплеменников  и,  спасая   тем   подданных   от
кровопролития, не жалел казны. В 1173 году он нанял у Поляков войско за 3000
гривен серебра: успехи  торговли  и  мирной  промышленности  доставляли  ему
способ быть щедрым в таких случаях. Союзник Греческого  Императора  Мануила,
покровитель изгнанного Андроника, Ярослав считался  одним  из  знаменитейших
Государей своего времени, хвалимый в летописях вообще за мудрость и сильное,
убедительное  красноречие  в  советах,  по  коему  Россияне   прозвали   его
Осьмомыслом. Сей миролюбивый Князь не находил мира только в недрах семейства
и не мог жить в согласии ни с супругою, ни с сыном: первая решилась навсегда
с  ним  расстаться  и  (в  1181  году)  скончалась  Монахинею  в   Владимире
Суздальском у Всеволода, ее брата; а сын Ярославов, в третий  раз  изгнанный
отцом, напрасно искав пристанища у Князей  Волынских,  Смоленского,  даже  у
Великого Князя, жил два года в Путивле у своего зятя,  Игоря  Северского,  и
хотя наконец, посредством Игорева старания, примирился  с  отцом,  но,  имея
склонности развратные, непрестанно огорчал  его.  Тем  более  Ярослав  любил
меньшего,  побочного  сына,  именем  Олега,  прижитого   им   с   несчастною
Анастасиею. Готовясь  к  смерти,  он  три  дня  прощался  со  всеми:  Бояре,
Духовные, граждане, самые нищие  теснились  во  Дворце  к  одру  умирающего.
Изъявив чувства набожные и  Христианские,  смирение  пред  Богом  и  людьми;
назначив богатые вклады в церкви, в монастыри и велев  раздать  часть  казны
бедным, Ярослав объявил  своим  наследником  Олега:  Владимира  же  наградил
только Перемышлем, взяв с него и с Бояр клятву исполнить сие завещание.
     Но Бояре, едва предав земле тело Государя, изгнали  Олега  (ушедшего  к
Рюрику в Овруч) и возвели Владимира на престол.
     Они раскаялись: ибо новый Государь, имея отвращение от дел, пил день  и
ночь, презирал уставы Церкви и  нравственности,  женился  вторым  браком  на
Попадье; сверх того, удовлетворяя гнусному любострастию, бесчестил  девиц  и
супруг Боярских.
     Негодование сделалось общим;  в  домах,  на  улицах  и  площадях  народ
жаловался громогласно. В соседственной  области  Владимирской  господствовал
тогда Князь, известный мужеством,  умом,  деятельностию,  Роман  Мстиславич,
который еще в летах нежной юности, под стенами Новагорода,  смирив  гордость
Андрея Боголюбского,  заслужил  тем  внимание  Россиян.  Многими  блестящими
свойствами достойный своего предка, Мономаха,  он,  к  несчастию,  жертвовал
властолюбию правилами добродетели и, будучи сватом Владимиру, веселился  его
распутством и народным озлоблением, ибо  думал  воспользоваться  следствиями
оного. Имея тайную связь с Галицкими Вельможами, Роман  хотел  открыть  себе
путь к тамошнему престолу и советовал им свергнуть Князя,  столь  порочного.
Сии внушения не остались без действия.
     Волнение и шум в столице пробудили усыпленного  негою  Владимира.  Двор
Княжеский наполнился людьми; но заговорщики, не уверенные в согласии добрых,
терпеливых граждан,  опасались  возложить  руку  на  Государя  и,  зная  его
малодушие, послали сказать ему, чтобы он избрал супругу достойнейшую,  выдал
им Попадью для казни, правительствовал как должно или готовился к следствиям
весьма несчастным. Их желание  исполнилось:  то  есть  устрашенный  Владимир
бежал в Венгрию с женою,  двумя  сыновьями  и  наследственными  сокровищами.
Бояре призвали Романа Княжить в Галиче.

     Плоды льстивых внушений  и  коварства  оказались  непрочными  для  сего
властолюбивого Князя. Бела, Король Венгерский, не уступая ему  в  коварстве,
осыпал Владимира ласками, дружескими  уверениями  и  немедленно  выступил  к
Галичу со всеми силами, чтобы смирить мятежных подданных, как говорил он,  и
возвратить престол изгнаннику. Давно Короли Венгерские,  быв  и  друзьями  и
неприятелями мужественных, умных Князей Галицких, от Василька  до  Ярослава,
завидовали их стране плодоносной, богатой также минералами и  в  особенности
солью, которая издревле шла в южную Россию и  в  соседственные  земли.  Бела
обрадовался случаю присоединить такую важную область к Венгрии. Еще Роман не
утвердился  на  новом  престоле;  многие  граждане   и   Вельможи   ему   не
доброхотствовали, ибо опасались его крутого  нрава  и  гордого  самовластия.
Сведав, что Венгры сходят с гор Карпатских, он успел только захватить  казну
и выехал из Галича с Боярами, ему преданными.
     Король без  сопротивления  вошел  в  столицу.  Уже  Владимир,  изъявляя
благодарность добрым союзникам,  думал,  что  они  могут  идти  обратно;  но
вероломный Бела вдруг  объявил  своего  сына,  Андрея  Королем  Галицким,  с
согласия лекгомысленных Бояр, обольщенных его уверениями, что  Андрей  будет
царствовать по их уставам и воле.
     Сего не довольно: Бела,  отняв  у  Владимира  и  сокровища  и  свободу,
возвратился с ним в Венгрию как с пленником.
     Коварство  Белы  торжествовало:  Романово  было  наказано.  Сей  Князь,
отправляясь господствовать в Галиче, уступил всю  область  Волынскую  брату,
Всеволоду Мстиславичу Бельзскому, который уже не хотел впустить его в  город
Владимир: затворил ворота и сказал: "Я здесь Князь,  а  не  ты!"  Изумленный
Роман - лишась таким образом и  приобретенной  и  наследственной  области  -
искал защиты у Рюрика и Ляхов. Первый был ему тестем, а  Государь  Польский,
Казимир Справедливый, дядею по матери. Брат Казимиров, Мечислав Старый,  без
успеха приступал к  Владимиру,  желая  возвратить  сей  город  любимому  ими
племяннику. Без успеха также ходил Роман с дружиною тестя в землю  Галицкую:
жители и Венгры отразили его.  Наконец  Рюрик  угрозами  принудил  Всеволода
Мстиславича отдать Владимирское Княжение старшему брату.
     [1189 г.] Князья наши не думали  вступиться  за  несчастного  Владимира
Галицкого - посаженного Королем Белою в каменную башню, - но  с  прискорбием
видели иноплеменников господами прекраснейшей из областей Российских.  Между
тем хитрый Бела, имея дружелюбные сношения с Святославом Киевским,  старался
уверить его в своем бескорыстии и даже обещал со временем отдать ему  Галич;
а Святослав, вопреки условиям тесного  союза,  заключенного  им  с  Рюриком,
тайно послал одного из сыновей к Королю  для  переговоров.  Рюрик  сведал  и
досадовал. Приняв совет Митрополита, они согласились было изгнать Венгров из
Галича;  но  Святослав,  уступая  Рюрику  сие  Княжение,  требовал   Овруча,
Белагорода и всех других областей Днепровских. Рюрик не хотел того, и  Галич
остался за Венграми, впрочем, ненадолго.
     Сын  Князя  Иоанна  Берладника,  умершего  в  Фессалонике,   двоюродный
племянник Ярослава Галицкого, именем Ростислав,  подобно  отцу  скитался  из
земли в землю и нашел пристанище в Смоленске. Он имел  друзей  в  отечестве,
где народ, неохотно  повинуясь  иноземным  властителям,  и  некоторые  Бояре
желали видеть его на престоле. По согласию с ними Ростислав, уехав от Давида
Смоленского, с малым числом воинов явился пред стенами  Галича,  в  надежде,
что все граждане к  нему  присоединятся.  Но  Андрей  оградил  себя  полками
Венгерскими, взял с жителей, волею и неволею, присягу в  верности  и  вообще
такие меры, что сын Берладников вместо  друзей  встретил  там  одних  врагов
многочисленных. Видя неудачу, измену или робость Галичан, Ростислав не думал
спасаться бегством; сказал дружине: "Лучше умереть в своем отечестве, нежели
скитаться по чужим землям; предаю суду Божию тех, которые меня обманули" - и
бросился в средину неприятелей. Тяжело  раненный,  он  упал  с  коня  и  был
привезен в  столицу,  где  народ,  тронутый  его  жалостною  судьбою,  хотел
возвратить ему свободу. Чтобы утишить мятеж, Венгры, как сказано в летописи,
приложили  смертное  зелие  к  язве  Ростислава,  и  сей  несчастный  Князь,
достойный  лучшей  доли,  скончался,  имев  только  время  удостовериться  в
народной к нему любви; а граждане, изъявив оную, раздражили  своего  Короля.
Правление Андреево,  дотоле  благоразумное,  снисходительное,  обратилось  в
насилие. Венгры мстили Галичанам как изменникам, нагло и неистово:  отнимали
жен у супругов, ставили коней в домы Боярские,  в  самые  церкви;  позволяли
себе всякого рода злодейства.  Народ  вопил,  с  нетерпением  ожидая  случая
избавиться от ига: он представился.
     Владимир Галицкий, заключенный с женою и с детьми у Короля Венгерского,
нашел способ уйти: изрезал шатер, поставленный для него  в  башне,  свил  из
холста веревки, спустился по оным  вниз  и  бежал  к  Немецкому  Императору,
Фридерику   Барбаруссе.   Так   сын   Ярослава   Великого   искал    некогда
покровительства Императора Генрика IV; но привез  сокровища  в  Германию,  а
Владимир мог  только  обещать  и  действительно  вызвался  ежегодно  платить
Фридерику 2000 гривен серебра, буде его содействием отнимет Галич у Венгров.
Император - неизвестно, каким образом - знал Великого Князя  Суздальского  и
весьма ласково принял Владимира, слыша,  что  он  сын  Всеволодовой  сестры.
Хотя, занятый тогда важным намерением ратоборствовать в Палестине  с  Героем
Востока, Саладином, Фридерик не мог послать войска к берегам Днестра, однако
ж дал Владимиру письмо к Казимиру Справедливому,  которое  имело  счастливое
для  изгнанника  действие:  ибо  сей  Монарх  Польский,  завидуя  Венграм  в
приобретении земли  Галицкой  и  ведая,  сколь  их  господство  противно  ее
жителям,  не  отказался  от  предлагаемой  ему   чести   быть   покровителем
несчастного Князя, вероломно обманутого Белою;  надеялся  на  Галичан  и  не
обманулся. Быв недовольны правлением Владимировым,  они  еще  гораздо  более
ненавидели Венгров; и когда услышали, что сей Князь с  Воеводою  Краковским,
знаменитым Николаем, идет к их границам: то все единодушно восстали, изгнали
Андрея и встретили Владимира с радостию; а Беле остался стыд и титул  Короля
Галицкого, с 1190 года употребляемый  в  его  грамотах.  Еще  не  миновались
опасности для Владимира:  худо  веря  бескорыстию  Поляков,  боясь  Венгров,
Романа Волынского и собственного  народа,  он  прибегнул  к  дяде,  Великому
Князю, не хотев дотоле  искать  в  нем  милости;  смиренно  винился,  обещал
исправиться и писал к нему: "Будь моим отцом и Государем: я Божий и твой  со
всем  Галичем;  желаю  тебе  повиноваться,  но  только  тебе  одному".   Сие
покровительство, согласное с долгом родства,  было  лестно  и  для  гордости
Всеволода, который, взяв оное на себя, известил о том всех Князей Российских
и Казимира: после  чего  Владимир  мог  безопасно  господствовать  до  самой
смерти.
     Чтимый  внутри  и  вне  России,  Всеволод  хотел  искреннего  взаимного
дружелюбия Князей и старался утвердить оное новым свойством, выдав дочь свою
за племянника Святославова, -  другую,  именем  Верхуславу,  за  Рюриковича,
мужественного Ростислава, а  сына  своего  Константина,  еще  десятилетнего,
женив на внуке умершего Романа Смоленского.  Юность  лет  не  препятствовала
брачным союзам, коих требовала польза государственная. Верхуслава также едва
вступила в  возраст  отроковицы,  когда  родители  послали  ее  к  жениху  в
Белгород. Сия свадьба была одною из Великолепнейших, о  коих  упоминается  в
наших древних летописях. За невестою приезжали  в  Владимир  шурин  Рюриков,
Глеб Туровский, и знатнейшие Бояре с супругами, щедро одаренные  Всеволодом.
Отменно любя Верхуславу, отец и мать дали ей  множество  золота  и  серебра;
сами проводили милую, осьмилетнюю  дочь  до  третьего  стана  и  со  слезами
поручили сыну Всеволодовой сестры, который  должен  был,  вместе  с  первыми
Боярами Суздальскими, везти невесту. В Белогороде  Епископ  Максим  совершал
обряд венчания, и более двадцати Князей пировали на свадьбе.
     Рюрик, следуя древнему обычаю, в знак любви отдал снохе  город  Брагин.
Сей Князь, тесть Игорева сына, жил в мире со всеми Ольговичами  и  в  случае
споров о  границах  или  Уделах  прибегал  к  посредству  Всеволодову.  Так,
Святослав (в 1190 году) желал присвоить себе часть Смоленских  владений;  но
Рюрик и Давид вместе с Великим Князем обезоружили его, представляя,  что  он
взял Киев с условием не требовать ничего более и забыть  споры,  бывшие  при
Великом Князе Ростиславе; что ему остается или исполнить договор, или начать
войну. Святослав дал им слово  впредь  не  нарушать  мира  и  сдержал  оное,
довольный честию первенства между Князьями южной  России.  Уступив  Чернигов
брату, Ярославу Всеволодовичу, а Рюрику знатную часть Киевской  области,  не
имея ни Переяславля, ни  Волыни,  он  не  мог  равняться  силою  с  древними
Великими  Князьями,  но  подобно  им  именовался   Великим   и   восстановил
независимость Киева. Всеволод Георгиевич уважал в Святославе опытного старца
(власы седые были тогда правом на  почтение  людей);  предвидя  его  близкую
кончину,  удерживал  до  времени  свое  властолюбие   и   терпел   некоторую
зависимость могущественной области Суздальской от Киева по делам церковным.
     Вместе с народом  или  знаменитыми  гражданами  избирая  Епископов  для
Ростова, Суздаля, Владимира, но посылая их ставиться к Митрополиту Никифору,
преемнику Константинову, он всегда отправлял Послов и к  Святославу,  требуя
на то его Княжеского соизволения: ибо власть Духовная была тесно  связана  с
гражданскою, и Митрополит действовал согласно с желанием  Государя.  Никифор
хотел нарушить сей устав в России, самовластно посвятив в  Епископы  Суздалю
одного Грека; но Всеволод  не  принял  его,  и  Митрополит  поставил  иного,
назначенного Великим Князем и одобренного Святославом. -  Между  тем,  желая
приближиться к древней столице, Всеволод возобновил город Остер, разрушенный
Изяславом Мстиславичем: Тиун Суздальский  приехал  туда  властвовать  именем
Князя. Южный Переяславль также зависел от Всеволода, который отдал  его,  по
смерти Владимира Глебовича, другому племяннику,  Ярославу  Мстиславичу.  Вся
Украина,  по  словам  Летописца,  оплакала  сего  мужественного   Владимира,
ужасного для Половцев, доброго, бескорыстного, любившего дружину и  любимого
ею.
     Когда почти вся Россия наслаждалась тишиною, Смоленская и Новогородская
область представляют нам ужасы мятежа и картину воинской деятельности. Давид
Ростиславич, господствуя в Смоленске, не был любим народом. Не имея  твердых
государственных законов, основанных на опыте веков,  Князья  и  подданные  в
нашем  древнем  отечестве  часто  действовали  по  внушению  страстей;  сила
казалась справедливостию: иногда Государь, могущественный усердием и  мечами
дружины,  угнетал  народ;  иногда  народ  презирал  волю  Государя  слабого.
Неясность взаимных прав служила поводом к мятежам, и Смоляне, однажды изгнав
Князя, хотели и вторично утвердить народную власть таким же делом. Но  Давид
был смел, решителен; не уступил гражданам и не жалел их крови; казнил многих
и восстановил порядок.
     Сын Давидов, Мстислав, года два Княжил спокойно в Новегороде; вместе  с
отцом ходил воевать Полоцкую область и заключил мир с ее  жителями,  которые
встретили их на границе с дарами. При сем же  Князе  Новогородцы,  опустошив
часть Финляндии, привели оттуда многих пленников. Но дух раздора не замедлил
обнаружиться в республике: народ  возненавидел  некоторых  знатных  граждан,
осудил на смерть, бросил с моста в Волхов. Юный Мстислав не предупредил  зла
и казался слабым. В вину ему поставили, может  быть,  и  гибель  чиновников,
ездивших тогда для собрания дани в Заволочье в страну Нечерскую и  Югорскую,
где  Новгород  господствовал  и  давал  законы  народам  полудиким,  богатым
драгоценными звериными кожами:  сии  чиновники  и  товарищи  их  были  убиты
жителями, хотевшими освободиться от ига Россиян. Вследствие того  и  другого
происшествия Новогородцы изгнали Мстислава, прибегнули опять ко Всеволоду  и
желали вторично иметь Князем свояка его, Ярослава  Владимировича.  Теснейшая
связь с могущественным Государем Суздальским обещала им столь важные  выгоды
для внутренней торговли,  что  они  согласились  забыть  прежнюю  досаду  на
Ярослава и  целые  девять  лет  терпели  его  как  в  счастливых,  так  и  в
неблагоприятных обстоятельствах. Первый год Ярославова Княжения,  или  1188,
ознаменовался чрезвычайною хлебною дороговизною (четверть ржи  стоила  более
двух нынешних серебряных рублей) и важною ссорою с Варягами,  Готландцами  и
другими народами Скандинавскими. Новогородцы задержали их купцов,  разослали
по темницам; не пустили своих за море; отправили назад Послов Варяжских и не
хотели с ними договариваться о мире. Шведские Летописцы сказывают, что в сей
год Россияне, соединясь с жителями Эстонии и Корелами, приходили на судах  в
окрестности  Стокгольма,  убили  Архиепископа  Упсальского,  взяли  14  июля
древний торговый город Шведский Сигтуну, опустошили  его  так,  что  он  уже
навеки  утратил  свое  прежнее  цветущее  состояние,  и  вместе  со  многими
драгоценностями похитили серебряные  церковные  врата,  которыми  украсилась
Соборная церковь  Новогородская.  Недовольные  тогда  Варягами,  Новогородцы
могли возбудить Эстонцев к опустошению приморской Швеции; могли  дать  им  и
некоторых воинов: но участие Россиян в сем предприятии, без  сомнения,  было
не важно, когда современные Летописцы наши  о  том  не  упоминают,  описывая
обстоятельно малейшие военные действия их времени; например, как  Псковитяне
(в 1190 году) разбили сих самых Эстонцев, которые на семи шнеках, или судах,
приходили грабить в окрестностях тамошнего озера; как Новогородцы с Корелами
(в 1191 году) воевали бедную землю  Финнов,  жгли  там  селения,  истребляли
скот. Тогда же Ярослав Владимирович, имев на  границе  свидание  с  Князьями
Кривскими, или Полоцкими, согласился вместе с ними идти зимою на  Литву  или
Чудь; богато одаренный союзниками, возвратился  в  Новгород  и,  по  условию
вступив в Ливонскую землю, взял Дерпт, множество пленников  и  всякого  роду
добычи. В следующий год, летом, сей Князь сам остался во Пскове, а двор его,
или дружина, с отрядом Псковитян  завоевали  Медвежью  Голову,  или  Оденпе,
распространив  огнем  и  мечом  ужас  в  окрестностях.  Тогдашнее  состояние
Чудского народа было самое несчастное:
     Россияне, ссылаясь на древние права свои, требовали  от  него  дани,  а
Шведы перемены закона.  Папа  Александр  III  торжественно  обещал  Северным
Католикам  вечное  блаженство,  ежели  язычники  Эстонские  признают  в  нем
Апостольского Наместника: с Латинскою Библиею и с мечем  Шведы  выходили  на
восточные берега  моря  Балтийского  и  наказывали  идолопоклонников  за  их
упорство  в  заблуждениях  язычества.  Россияне  -  Новогородцы,  Кривичи  -
изъявили менее ревности к обращению неверных и не хотели насилием просвещать
людей; но считали жителей Эстонии и Ливонии своими подданными, наказывая  их
как мятежников, когда они желали независимости. В  сие  время,  по  сказанию
древнейшего  Летописца  Ливонского,  славился  могуществом  Князь   Полоцкий
Владимир: он господствовал до самого устья Двины, и  власть  его  над  южною
Чудскою  землею  была  вообще  столь  известна,  что  благочестивый   старец
Меингард, усердный Немецкий Католик,  приехав  около  1186  года  с  купцами
Немецкими в Ливонию,  просил  у  него  дозволения  мирно  обращать  тамошних
язычников в Христианство: на что Владимир охотно согласился и даже  отпустил
Меингарда с дарами из Полоцка, не предвидя вредных следствий, которым  скоро
надлежало открыться для Россиян от властолюбия Пап и Духовенства Римского.
     Меингард имел успех в важном деле своем:  основал  первую  Христианскую
церковь в Икскуле вместе с маленькою крепостию (недалеко от нынешней  Риги);
учил язычников Закону и военному  искусству  для  их  безопасности;  крестил
волею и неволею; одним словом, утвердил там Веру Латинскую.
     Новогородцы, желая отмстить народу Югорскому за убиение их  собирателей
дани, в 1193 году послали туда Воеводу с дружиною  довольно  многочисленною.
Жители, хотя свирепые обычаем и дикие нравами, имели  уже  города.  Воевода,
взяв один из оных, пять недель стоял под  другим,  терпя  нужду  в  съестных
припасах.  Осажденные  уверяли  его  в  своей  покорности,   называли   себя
Новогородскими слугами и несколько раз обещали  вынести  обыкновенную  дань:
соболей, серебро (что, как надобно думать, получали они меною от  дальнейших
народов Сибирских). Неосторожный Воевода, приглашенный ими, въехал в город с
двенадцатью чиновниками и был изрублен в куски;  такую  же  участь  имели  и
другие 80 Россиян, вошедшие за ними.
     На третий день, Декабря  6,  жители  сделали  вылазку  и  почти  совсем
истребили  осаждающих,  изнуренных  голодом.  Спаслося  менее  ста  человек,
которые, долгое время скитаясь по снежным пустыням, не  могли  дать  о  себе
никакой вести Новогородцам, беспокойным о судьбе их, и возвратились уже чрез
8 месяцев. Вместо того, чтобы идти в храм и благодарить Небо, спасшее их  от
погибели, сии несчастные вздумали судиться пред народом, обвиняли друг друга
в измене, в тайном сношении со врагами  во  время  осады  города  Югорского.
Дело, весьма неясное, кончилось убиением трех граждан и  взысканием  пени  с
иных, мнимых преступников.
     [1194-1195 гг.]  Всеволод  Суздальский  и  Святослав  Киевский  держали
равновесие Государства: Новгород, Рязань, Муром, Смоленск, некоторые области
Волынские и Днепровские,  подвластные  Рюрику,  признавали  Всеволода  своим
главою: Ольговичи и Владетели  Кривские  повиновались  Святославу,  который,
несмотря на то, чувствовал превосходство сил на стороне  Великого  Князя  и,
следуя внушениям благоразумия, свойственного  опытной  старости,  не  дерзал
явно  ему  противоборствовать.  Так,  имея  ссору  о  границах  с   Князьями
Рязанскими и готовый вместе с другими Ольговичами объявить им войну,  он  не
мог начать ее без дозволения  Всеволодова:  требовал  оного,  не  получил  и
должен был мирно возвратиться из Карачева. На сем  пути  Святослав  занемог:
чувствуя сильную боль в ноге, летом ехал в санях до реки Десны,  где  сел  в
лодку; из Киева немедленно отправился в Вышегород: облил слезами раку Святых
Мученников, Бориса и Глеба; хотел поклониться там гробу отца своего, но видя
дверь сего придела запертою, спешил возвратиться к супруге.  Он  жил  только
неделю; мог еще однажды выехать из дворца к обедне; слабел, едва  говорил  и
лежал наконец в усыплении; за несколько же часов до смерти вдруг поднялся на
одре и спросил у супруги: когда будут Маккавеи? - день, в который умер  отец
его. В Понедельник, ответствовала Княгиня. "Итак, мне не дожить!"  -  сказал
он. Княгиня думала, что ему привиделся сон, и хотела знать оный.
     Святослав не ответствовал ей, громко читая: верую во единого;  отправил
гонца за Рюриком, велел постричь себя в Монахи и преставился... Непостоянный
от юности, некогда друг и предатель  Мстиславичей,  Мономаховых  внуков;  то
враг, то союзник Долгорукого и дядей своих, Черниговских Владетелей; жертвуя
истинными государственными добродетелями, справедливостию,  честию,  выгодам
политики личной; бессовестный в отношении не только к Мономахову  потомству,
но и  к  своим  единокровным,  сей  Князь  имел  однако  ж  достоинства:  ум
необыкновенный, целомудрие, трезвость, всю наружность усердного  Христианина
и щедрость к бедным.
     Имя Государя Киевского, напоминая знаменитость древних Князей  Великих,
доставляло ему уважение от Монархов соседственных. Бела Венгерский искал его
дружбы: сильный Казимир также. Женив сына,  именем  Всеволода  Чермного,  на
дочери Казимировой, Марии (скоро умершей Инокинею в Киевском, ею  основанном
монастыре Св. Кирилла), Святослав помолвил внуку, Евфимию, дочь Глебову,  за
Греческого Царевича (может быть, Исаакиева сына, Алексия IV) и не  дожил  до
ее  брака,  успев  единственно  выслать  Бояр  навстречу   к   Императорским
сановникам, ехавшим за невестою.
     Вероятно, что Рюрик уступил Святославу Киев единственно по его смерти и
что Всеволод утвердил сей договор, известный Князьям, Вельможам и гражданам.
Любимый  вообще  за  свою  приветливость,  Рюрик  был  встречен  народом   и
Митрополитом со крестами; а Великий Князь прислал Бояр возвести его на  трон
Киевский, желая тем ознаменовать зависимость оного от Государей Суздальских,
хотя Рюрик, подобно Святославу, также назывался Великим Князем и самовластно
располагал городами Днепровскими. Он звал к себе брата, Давида  Смоленского,
чтобы вместе с ним назначить Уделы своим сыновьям и  Владимировичам,  внукам
Мстислава Великого.
     Давид провел  для  того  несколько  дней  в  Киеве,  посвященных  делам
государственным  и  весельям.  Рюрик,  сын  его  Ростислав  Белогородский  и
Киевляне давали ему пиры.
     Давид также угостил их. Берендеи, Торки, самые Монахи пировали  у  сего
Князя; и между тем, как роскошь изливала свой  тук  на  Княжеских  трапезах,
благотворительность не забывала и нищих. Обычай достохвальный: тогда не было
праздника  для  богатых  без  милостыни  для  бедных.  Вообще  сии  народные
угощения, обыкновенные в древней России, установленные в начале  гражданских
обществ и долго поддерживаемые благоразумием  государственным,  представляли
картину, можно  сказать,  восхитительную.  Государь,  как  истинный  хозяин,
подчивал граждан,  пил  и  ел  вместе  с  ними;  Вельможи,  Тиуны,  Воеводы,
знаменитые Духовные особы смешивались с бесчисленными толпами гостей всякого
состояния; дух братства оживлял сердца, питая в них любовь к отечеству  и  к
Венценосцам.
     Признав Всеволода старшим и главою Князей, Рюрик имел в  нем  надежного
покровителя; однако ж  искал  еще  другой  опоры  и,  будучи  тестем  Романа
Мстиславича Волынского, отдал ему пять  городов  Киевских:  Торческ,  Канев,
Триполь, Корсунь и Богуслав. Всеволод оскорбился. "Я старший  в  Мономаховом
роде, - велел он сказать Рюрику: - кому обязан ты Киевом? Но  забывая  меня,
отдаешь города иным младшим Князьям. Не оспориваю власти твоей:  господствуй
и делись оною с друзьями!
     Увидим, могут ли они защитить тебя!" Желая умилостивить Всеволода, сват
его предлагал ему особенный  Удел  в  Киевской  области;  но  Великий  Князь
требовал для себя городов, отданных Мстиславичу. В  сомнении  и  нерешимости
Рюрик призвал на совет  Никифора  Митрополита;  с  одной  стороны  не  хотел
нарушить слова своего в рассуждении зятя, а с другой боялся  Всеволода.  "Мы
поставлены  от  Бога  мирить  Государей  в  земле  Русской,  -  ответствовал
Митрополит: - всего ужаснее кровопролитие. Исполни  волю  старейшего  Князя.
Если Мстиславич назовет тебя клятвопреступником, то я беру грех на  себя;  а
ты можешь удовольствовать зятя иными городами". Сам Роман  изъявил  согласие
взять другую область или деньги в замену Удела, и  распря  прекратилась;  но
когда Всеволод, отправив Наместников в города Днепровские,  подарил  Торческ
зятю своему, Рюрикову сыну: Волынский Князь вознегодовал  на  тестя,  считая
себя обманутым; не хотел  жить  с  его  дочерью;  принуждал  бедную  супругу
удалиться в монастырь и вступил в дружбу с Ярославом  Черниговским,  советуя
ему завоевать Киев. Тогда Рюрик, обличив зятя  в  умыслах  неприятельских  и
велев  повергнуть  пред  ним  грамоты  крестные,   обратился   к   Всеволоду
Георгиевичу. "Государь и брат! - сказали Послы его. - Романко изменил нам  и
дружится со врагами Мономахова племени. Вооружимся и сядем на коней!"
     Предвидя, что Великий  Князь  вступится  за  Рюрика,  Мстиславич  искал
союзников в Польше, где юные сыновья Казимировы  готовились  отразить  дядю,
властолюбивого Мечислава. Они сами имели  нужду  в  помощи,  и  мужественный
Роман за них ополчился, говоря дружине  своей,  что  услуга  дает  право  на
взаимную услугу и что, победив дядю, он будет располагать силами благодарных
племянников. Уже войска стояли друг против друга.  Мечислав  требовал  мира,
предлагая нашему Князю быть посредником. Бояре Российские  также  не  хотели
кровопролития; но пылкий Князь, вопреки их совету, дал знак битвы.  Польские
Историки пишут, что он повелевал только одним крылом, а Воевода  Краковский,
Николай, другим и срединою. Сражались с утра до вечера. Мечислав победил,  и
Роман, жестоко уязвленный, велел нести себя к пределам  Волынии.  Знаменитый
Епископ Краковский, Фулько, ночью догнал его и заклинал возвратиться, боясь,
чтобы неприятель не взял столицы. "Не имея  ни  силы  в  руках,  ни  воинов,
отчасти убитых, отчасти рассеянных, могу ли быть вам полезен?" - сказал  ему
Мстиславич; а на вопрос Епископа: что ж делать?  -  ответствовал:  "Защищать
столицу, пока соберемся с силами". Роман  отправил  из  Владимира  Послов  в
Киев; обезоружил тестя смиренным признанием вины своей  и  чрез  ходатайство
Митрополита получил от Рюрика два города в награждение.
     Великий Князь,  Рюрик  и  брат  его,  Давид  Смоленский,  требовали  от
Черниговского и всех Князей Олегова рода, чтобы они присягнули за себя и  за
детей своих никогда не искать ни  Киева,  ни  Смоленска  и  довольствовались
левым берегом Днепра, отданным их прадеду, Святославу. Ольговичи  не  хотели
того. "Мы готовы, - говорили они чрез Послов Всеволоду Георгиевичу, - блюсти
Киев за тобою или за Рюриком;  но  если  желаешь  навсегда  удалить  нас  от
престола Киевского, то знай, что мы не Венгры, не Ляхи, а  потомки  Государя
единого. Властвуйте, пока вы живы; когда ж вас не будет, древняя столица  да
принадлежит достойнейшему, по воле Божией!" Всеволод грозил им: они  на  все
согласились; а Рюрик отпустил наемных Половцев  и  в  доказательство  своего
миролюбия  обещал  Ярославу  Черниговскому  исходатайствовать  ему  у  брата
Витебск, где Княжил Василько Брячиславич, зять Давидов,  племянник  Всеслава
Полоцкого.
     [1196 г.] Но Ольговичи нарушили клятвенный  обет  мира:  не  дождавшись
Послов  ни  Всеволодовых,  ни  Давидовых,  с  коими  надлежало  им  во  всем
условиться, в конце зимы выступили с войском к  Витебску  и  начали  грабить
Смоленскую область.
     Племянник  Давида,  Мстислав  Романович,  сват  Великого  Князя,  хотел
отразить их.
     Ольговичи имели время изготовиться  к  битве,  соединились  с  Князьями
Полоцкими, Васильком Володаревичем и Борисом Друцким; заняли выгодное  место
и притоптали снег  вокруг  себя,  чтобы  тем  удобнее  действовать  оружием.
Мстислав  вышел  с  полками  из  леса,  напал  стремительно  и   смял   рать
Черниговскую,  над  коею  начальствовал   Олег   Святославич;   но   Воевода
Смоленский, Михалко, в то же время бежал, не дерзнув сразиться с Полочанами,
которые, видя Олега разбитого,  ударили  с  тылу  на  полки  Мстислава.  Сей
храбрый Князь, гнав  Черниговцев,  увидел  себя  окруженного  новыми  рядами
неприятелей и должен был сдаться. Зять  Давидов,  юный  Князь  Рязанский,  и
Ростислав Владимирович, внук Мстислава Великого, едва  могли  спастися.  Они
принесли Смоленскому Князю весть о сем несчастии;  а  Ярослав  Черниговский,
обрадованный  блестящим  успехом  своего  племянника  и  слыша,  что  жители
Смоленска не любят Давида, хотел с новыми полками идти прямо к сему  городу.
Рюрик остановил его. "Ты не имеешь совести, - писал он к нему из Овруча: - и
так возвращаю тебе грамоты крестные, тобою нарушенные. Иди  к  Смоленску:  я
пойду к Чернигову. Увидим,  кто  будет  счастливее".  Ярослав  оправдывался,
жалуясь на Давида и Князя Витебского; обещал без выкупа освободить  пленного
Мстислава Романовича, требуя единственно того, чтобы Рюрик отступил от союза
с Великим Князем. "У нас дела общие, - ответствовал Рюрик: -  буде  искренно
желаешь мира, то дай  свободный  путь  моим  Послам  чрез  твою  область  ко
Всеволоду и Давиду; мы все готовы примириться". Но Ярослав, будучи коварным,
считал и других таковыми; не верил  ему;  занял  все  дороги;  препятствовал
сообщению между  областями  Киевскою,  Смоленскою  и  Суздальскою.  Началась
война, или, лучше сказать, грабительство в пределах  Днепровских.  Отвергнув
Великодушные правила  Мономахова  дому,  Рюрик  не  устыдился  нанять  диких
Половцев для опустошения Черниговских владений и полнил руки  варварам,  как
сказано в летописи.
     Ольговичи имели союзников в Князьях Полоцких: те и другие считали  себя
угнетенными и старейшими Мономаховых наследников. Они нашли  друга  и  между
последними: мужественного Романа Волынского,  который  искал  всех  способов
возвыситься; следуя одному правилу быть сильным, не уважал никаких иных,  ни
родства, ни признательности. Обязанный благодеяниями  тестя,  он  забыл  их:
помнил только, что Рюрик взял у  него  назад  города  Днепровские.  Отдохнув
после несчастной битвы с  Мечиславом  Старым,  Роман  снова  предложил  союз
Ольговичам и послал рать свою воевать область  Смоленскую  и  Киевскую.  Сие
нечаянное нападение уменьшило на время затруднение Ярослава, но  собственную
область  Романову  подвергнуло  бедствиям  опустошения:  с   одной   стороны
Ростислав, сын Рюриков, а с другой племянник его, Мстислав,  сын  Мстислава.
Храброго,  вместе  с  Владимиром  Галицким   пленили   множество   людей   в
окрестностях Каменца и Перемиля. Сам Рюрик остался в Киеве: ибо  узнал,  что
Всеволод  наконец  решительно  действует  против  Ольговичей,  соединился  с
Давидом, с Князьями Рязанскими, Муромскими,  с  Половцами,-завоевал  область
Вятичей и думает вступить в  Черниговскую.  Ярослав  видел  себя  в  крайней
опасности; но,  скрывая  боязнь,  изготовился  к  сильному  отпору:  укрепил
города, нанял степных Половцев, оставил в Чернигове  двух  Святославичей,  и
расположился станом близ темных лесов, сделав вокруг  засеки,  подрубив  все
мосты. Впрочем, ему легче было  поссорить  врагов  своих  хитростию,  нежели
силою одолеть их: так он и действовал.
     Изъявляя вместе и миролюбие и неустрашимость,  Ярослав  послал  сказать
Всеволоду:
     "Любезный брат! Ты взял нашу отчину и достояние. Желаешь  ли  загладить
насилие дружбою? Мы любви не убегаем и готовы заключить мир согласно с твоею
верховною волею. Желаешь ли битвы? Не убегаем и  того.  Бог  и  Святый  Спас
рассудят нас в  поле".  Всеволод  хотел  знать  мнение  Князей  Смоленского,
Рязанских и Бояр. Давид противился миру, говоря: "Ты дал слово  моему  брату
соединиться с ним  под  Черниговом  и  там  или  разрушить  власть  коварных
Ольговичей, или заключить мир  общий;  а  теперь  думаешь  один  вступить  в
переговоры? Рюрик не будет доволен тобою. Ты велел  ему  начать  войну;  для
тебя он предал огню и мечу свою область.
     Можешь ли без него мириться?" То же говорили  и  Князья  Рязанские;  но
Всеволод, недовольный их смелыми представлениями, велел сказать  Ольговичам,
что соглашается  забыть  их  вину,  если  они  возвратят  свободу  Мстиславу
Романовичу, откажутся от союза  с  Романом  Волынским  и  выгонят  мятежного
Ярополка, сего славного чудесным прозрением слепца, который, будучи  взят  в
плен Великим Князем, ушел из неволи и жил в  Чернигове.  Ярослав  не  принял
только одного условия, касательно Романа Волынского, желая быть и впредь его
другом. Согласились во всем прочем и  с  обыкновенными  священными  обрядами
утвердили мир, к Великому огорчению Рюрика. Хотя Всеволод дал ему знать, что
Ольговичи клялись никогда не тревожить ни Киевских, ни Смоленских  областей;
но Рюрик осыпал его укоризнами.
     "Так поступают одни вероломные, - ответствовал сей Князь  Всеволоду:  -
для тебя я озлобил зятя, отдав тебе города его; ты же заставил меня  воевать
с Ярославом, который лично не сделал мне зла и не искал  Киева.  В  ожидании
твоего содействия прошли лето и зима; наконец, выступаешь в поле и  миришься
сам  собою,  оставив  главного  врага,  Романа,  в  связи  с  Ольговичами  и
господином области, им от меня полученной". Следуя  внушению  досады,  Рюрик
отнял у Всеволода города Киевские и, тем оскорбив его, приготовил  для  себя
важные несчастия, лишенный ВеликоКняжеского  покровительства.  Всеволод  без
сомнения поступил в сем случае несправедливо. Имея тайные намерения,  он  не
хотел  совершенного  падения  Черниговских  Князей,  чтобы  не  усилить  тем
Киевского и  Смоленского,  равно  противных  замышляемому  им  единовластию.
Равновесие их сил казалось ему до времени согласнее с его пользою.
     Смирив Ольговичей и по-видимому  защитив  союзников,  Великий  Князь  с
торжеством  возвратился  в  столицу  как  Государь,   любимый   народом,   и
победитель. В Смоленске, в Чернигове сделались важные перемены, благопрятные
для его властолюбия. Давид,  благородный,  мужественный,  предчувствуя  свой
конец, уступил трон племяннику, Мстиславу  Романовичу,  постригся  вместе  с
супругою, отправил юного сына, именем Константина,  на  воспитание  к  брату
Рюрику и велел нести себя, уже больного, из дворца в обитель Смядынскую, где
и преставился [23 апреля  1197  г.]  в  молитвах  (пятидесяти  семи  лет  от
рождения),  оплакиваемый  дружиною,   Иноками,   мирными   гражданами   (ибо
строптивые  не  любили  его).  Летописцы,  уважая  дела   набожности   более
государственных, сказывают, что никто  из  Князей  Смоленских  не  превзошел
Давида в украшении храмов; что  церковь  Св.  Михаила,  им  созданная,  была
Великолепнейшею в странах полунощных и что он ежедневно посещал ее.  Но  сей
Князь, Христианин усердный, слыл грозою мятежников  и  злых:  набожность  не
ослабляла в нем строгости  правосудия,  ни  веледушной  гордости  Княжеской,
противной Андрею Боголюбскому, неприятной и  Всеволоду,  который  тем  более
любил Давидова наследника, своего  добродушного  свата,  ему  преданного.  -
[1198 г.] В Чернигове умер Ярослав, верный последователь  братней,  коварной
системы, и Великий  Князь  с  удовольствием  сведал,  что  Игорь  Северский,
старейший в роде, сел на тамошнем знаменитом престоле: ибо сей  внук  Олегов
менее других славился кознодейством.
     Не имея опасных совместников внутри России; Всеволод старался утвердить
безопасность границ своих. Половцы за деньги служили ему, но в то же  время,
кочуя от нынешней Слободской Украинской до Саратовской Губернии,  беспокоили
его южные владения, особенно же пределы  Рязанские:  он  сильным  ополчением
устрашил варваров, ходил с юным  сыном,  Константином,  во  глубину  степей,
везде жег зимовья Половецкие, и Ханы,  сняв  свои  многочисленные  вежи,  от
берегов Дона с ужасом бежали к морю.
     [1196-1201 гг.] Чего Андрей желал напрасно, то сделал хитрый  Всеволод:
он на несколько лет совершенно подчинил себе  мятежную  первобытную  столицу
наших Князей. Во время раздора его  с  Ольговичами,  повинуясь  ему,  лучшие
Новогородцы, не только военные люди, но и самые купцы, ходили с Ярославом  в
Великие Луки, чтобы  удерживать  Кривских  Владетелей  и  препятствовать  их
соединению с  Черниговцами.  Ярослав  Владимирович  уже  имел  тогда  многих
неприятелей в Новегороде: Посадник, чиновники  ездили  ко  Всеволоду,  прося
его, чтобы он вывел от них свояка и дал им сына. Великий Князь задержал  сих
Послов, а Новогородцы,  тем  оскорбленные,  изгнали  Ярослава,  к  сожалению
добрых, миролюбивых людей, которых сторона редко бывает  сильнейшею.  Народ,
обольщенный безрассудными, хотел доказать свою независимость,  и  сын  Князя
Черниговского,  избранный  большинством  голосов,  приехал  в  Новгород,  не
господствовать, но быть игралищем своевольных.
     Между тем Ярослав, с согласия жителей, остался в Торжке;  брал  дань  в
окрестностях Мсты и за Волоком. Новогородцев везде ловили  как  неприятелей,
толпами приводили в Владимир. Действуя осторожнее Андрея, Всеволод не  думал
осаждать их столицы: мешал им только  купечествовать  в  России  и  собирать
налоги в Двинской земле, зная,  что  любостяжание  скоро  одержит  верх  над
упрямством людей торговых. В  самом  деле,  чрез  шесть  месяцев  сын  Князя
Черниговского должен был ехать назад к отцу: Сотники  Новогородские  явились
во дворце  у  Всеволода,  извинялись,  молили,  обещали,  и  Ярослав  к  ним
возвратился,  провождаемый  множеством  их  освобожденных  сограждан.  Народ
торжествовал прибытие сего Князя как отца и благотворителя, удивляясь своему
прежнему заблуждению. Тишина восстановилась: Князь властвовал  благоразумно,
судил справедливо, взял нужные меры для защиты  границ  и  смирил  Половчан,
дерзнувших вместе с Литвою злодействовать вокруг Великих Лук.  Но  Всеволод,
недовольный свояком, призвал его к себе, и чего прежде не  хотел  сделать  в
угодность народу, то народ сделал в угодность  Великому  Князю:  Архиепископ
Мартирий и чиновники должны были, исполняя уже не  свою  волю,  а  повеление
Государя,  ехать  в  Владимир  и  требовать  Всеволодова  сына  на   престол
Новогородский. Послы сказали: "Господин Князь  Великий!  Область  наша  есть
твоя отчина: молим, да повелевает  нами  родной  внук  Долгорукого,  правнук
Мономахов!" Всеволод изъявил притворную нерешимость; хотел еще  советоваться
с  дружиною  и  как  бы  из  снисхождения  дал  Новогородцам  сына,   именем
Святослава-Гавриила, еще младенца, предписав им условия, согласные с  честию
Княжескою. Сей Государь, обласкав, угостив чиновников, без сомнения  не  мог
уверить их, что славная воля Новогородская остается в  древней  силе  своей;
однако ж хотя наружным образом почтив устав ее, скрыл  действие  самовластия
от простых граждан. Они думали, что Святослав ими избран, и встретили его  с
радостию.
     Другие видели повелителя, но молчали, ибо надеялись жить спокойнее  или
боялись сильного Всеволода. Согласясь с  Посадником,  он  дал  Новугороду  и
Архиепископа на место Мартирия, который, не доехав до Владимира,  умер  близ
Осташкова. - Вероятно, что Великий Князь окружил юного  Святослава  опытными
Боярами и чрез них управлял областию Новогородскою,  так  же,  как  и  южным
Переяславлем,  где  другой,  десятилетний  сын  Всеволодов,  Ярослав-Феодор,
властвовал по кончине своего двоюродного брата, Ярослава Мстиславича.
     В  сие  время  Роман  Волынский  обратил   на   себя   общее   внимание
приобретением сильной  области  и  тиранством  удивительным,  если  сказание
Польских Историков справедливо.
     Знаменитый род Володаря Галицкого пресекся:  сын  Ярославов,  Владимир,
освободив наследственную область свою от ига  Венгров,  чрез  несколько  лет
умер и не оставил детей. Вся южная Россия пришла в  движение:  каждый  Князь
хотел овладеть землею богатою, торговою, многолюдною.  Но  Роман  Мстиславич
предупредил совместников:  воспитанный  при  дворе  Казимира  Справедливого,
связанный ближним родством с его юными сыновьями  и  вдовствующею  супругою,
Еленою, дочерью Всеволода  Мстиславича  Бельзского,  которая  участвовала  в
важнейших делах государственных, он прибегнул к Ляхам и с их помощию вступил
в страну Галицкую. Народ уже знал и не любил сего Князя,  жестокого  нравом.
Вельможи, Бояре явились в стане  Польском,  моля  Казимирова  сына,  герцога
Лешка, "чтобы он сам управлял ими или чрез своего Наместника и таким образом
избавил бы их от бедственного  участия  в  междоусобии  Князей  Российских".
Бояре предлагали  дары,  серебро,  золото,  ткани  драгоценные;  а  граждане
вооружались. Однако ж Поляки силою возвели Романа на престол Галицкий.
     Тогда сей Князь, озлобленный общею к  нему  ненавистию  Вельмож,  начал
свирепствовать как  второй  Бузирис  в  своих  новых  владениях.  Так  пишет
современный Историк, Епископ Кадлубек, повествуя, что Роман умертвил  лучших
Бояр Галицких, зарывал их живых в землю, четверил,  расстреливал,  изобретал
неслыханные муки.
     Многие спаслися бегством в другие земли:  он  старался  возвратить  их,
обещая им всякие милости, и не обманывал; но чрез несколько времени вымышлял
клевету, обвинял сих легковерных во мнимом злоумышлении, казнил и присвоивал
себе их достояние, говоря в пословицу: "чтобы  спокойно  есть  медовый  сот,
надобно задавить пчел".
     Может быть, злословие,  легковерие  или  пристрастие  излишне  очернили
свойство Государя, ужасного для строптивых, мятежных Галичан;  когда  же  он
действительно, играя жизнию людей, следовал в своем  правлении  сей  гнусной
пословице, сохраненной и в  наших  летописях:  то  Князья  Российские  могли
свержением тирана услужить человечеству. [1202  г.]  Рюрик,  Ольговичи,  быв
дотоле в дружбе с Романом, хотели отнять у него державу Галицкую, снисканную
им помощию иноплеменников, и соединились в Киеве, чтобы идти к  Днестру.  Но
деятельный Мстиславич не терял времени: они  еще  не  вышли  в  поле,  когда
знамена Романовы уже развевались на берегах Днепра. Сей хитрый  Князь,  имев
время  снестися  с  могущественным  Всеволодом,  с  Черными   Клобуками,   с
Наместниками многих южных городов,  удостоверился  в  их  доброжелательстве.
Берендеи, Торки приехали к нему в стан; города не оборонялись; жители прежде
битвы  встречали  его  как  победителя,  и  самые  Киевляне  без   малейшего
сопротивления отворили Копыревские ворота Подола.
     Рюрик, Ольговичи трепетали за каменною стеною в верхней части города; с
радостию приняли мир и выехали из Киева: Рюрик в Овруч,  Черниговские  в  их
наследственную область. - По условию, сделанному  с  Великим  Князем,  отдав
Киев двоюродному брату своему, Ингварю Ярославичу Луцкому, Роман спешил,  ко
славе нашего древнего оружия, защитить Греческую Империю. Половцы опустошали
Фракию:  Алексий  Комнин  III  и  Митрополит  Российский  молили  его   быть
спасителем Христиан единоверных.
     Мужественный Роман вступил в землю Половецкую,  завоевал  многие  вежи,
освободил  там  пленных  Россиян,  отвлек  варваров  от  Константинополя  и,
принудив оставить Фракию, с торжеством возвратился в Галич.
     [1204 г.] Страшный Князь Галицкий ошибся, думая, что Ольговичи и  Рюрик
не дерзнут нарушить мира. Не жалея казны  своей,  не  жалея  отечества,  они
наняли множество  Половцев  и  взяли  приступом  Киев  [1  января].  Варвары
опустошили домы, храм Десятинный, Софийский, монастыри; умертвили старцев  и
недужных; оковали цепями молодых и здоровых; не щадили ни знаменитых  людей,
ни юных жен, ни Священников, ни Монахинь. Одни купцы иноземные оборонялись в
каменных церквах столь мужественно, что Половцы вселили с ними в переговоры:
удовольствовались частию их товаров и не  сделали  им  более  никакого  зла.
Город пылал;  везде  стенали  умирающие;  невольников  гнали  толпами.  Киев
никогда еще не видел подобных ужасов в  стенах  своих:  был  взят,  ограблен
сыном Андрея Боголюбского; но жители, лишенные  имения,  остались  тогда  по
крайней мере свободными. Все добрые Россияне, самые  отдаленные,  оплакивали
несчастие древней столицы и жаловались на его  виновников.  Мало-помалу  она
снова наполнилась жителями, которые укрылись от меча Половцев и спаслись  от
неволи; но сей город, дважды разоренный, лишился своего блеска. В церквах не
осталось ни одного сосуда, ни одной иконы с окладом.
     Варвары похитили и драгоценные одежды древних  Князей  Российских,  Св.
Владимира, Ярослава Великого и других, которые на память себе вешали оные  в
храмах.
     Рюрик и Черниговские Владетели, довольные злодеянием, вышли  из  Киева:
судьба наказала первого. Роман пришел с войском  к  Овручу  и  сверх  чаяния
предложил тестю мир, убеждая его отказаться  от  союза  Ольговичей;  склонил
даже и Всеволода Георгиевича забыть досаду на  Рюрика  и  снова  отдать  ему
Киев, как бы в награду за разорение оного.  Такое  удивительное  Великодушие
было одною хитростию: Князь Галицкий желал только отвлечь легковерного тестя
от Черниговских Владетелей  (которые  тогда  счастливо  воевали  с  Литвою);
примирил их со Всеволодом и в доказательство своей мнимой  дружбы  к  Рюрику
ходил с ним, в жестокую зиму, на Половцев; взял немало пленников, скота -  и
вдруг, будучи в Триполе, без всякой известной причины велел дружине схватить
сего несчастного Князя, отвезти в Киев, заключить в монастырь.  Рюрик,  жена
его и дочь, супруга Романова, в одно время были пострижены; а сын его,  зять
Всеволодов, отведен пленником в Галич,  вместе  с  меньшим  братом.  Наказав
тестя, Роман возвратился в свою область, и хотя, в угодность Великому Князю,
отпустил Рюриковых  сыновей,  но  бедный  отец  остался  Монахом.  Довольный
освобождением зятя, Всеволод посадил его на престол Киевский.

     Тогда  пылкий,  неутомимый  Роман,   уступив   Великому   Князю   честь
располагать судьбою Киева, обратил свое внимание  на  Польшу,  где  коварный
Герцог Мечислав, обманув юного  Лешка,  присвоил  себе  единовластие.  Князь
Галицкий весною вступил в область Сендомирскую, взял два города и  прекратил
военные  действия,  услышав  о  смерти  старого  Герцога,  врага  своего   и
победителя; но возобновил  их,  сведав,  что  сын  Мечиславов  объявил  себя
Государем в Кракове. Беззащитные села были жертвою пламени вокруг Сендомира,
и Послы Лешковы молили Романа оставить их землю в покое. Соглашаясь на  мир,
он требовал денег за убытки, им понесенные, и за  кровь  Россиян,  убитых  в
сражении с Мечиславом; отсрочил платеж, но хотел, чтобы ему отдали  в  залог
область Люблинскую. - В то же самое время прибыл  к  Галицкому  Князю  посол
Иннокентия  III,  властолюбивого  Папы  Римского.   Уже   давно   ревностные
проповедники Латинской Веры желали  отвратить  наших  предков  от  Восточной
церкви:  знаменитый  Епископ  Краковский  Матфей  около  половины  XII  века
торжественно возлагал на аббата Клервоского, Миссионария,  именем  Бернарда,
обязанность вывести их из мнимого заблуждения, говоря в письме к  нему,  что
"Россияне живут  как  бы  в  особенном  мире,  бесчисленны  подобно  звездам
небесным, и в хладных, мрачных странах своих ведая Спасителя единственно  по
имени,   ожидают   теплотворного   света   истинной   Веры   от   Наместника
Апостольского; что Бернард, смягчив их грубые сердца,  будет  новым  Орфеем,
Амфионом", и проч. Сии усердные домогательства Римских  фанатиков  не  имели
успеха, и Папа, слыша о силе Мстиславича,  грозного  для  Венгров  и  Ляхов,
надеялся обольстить его честолюбие.
     Велеречивый  посол  Иннокентия  доказывал  нашему  Князю  превосходство
Закона  Латинского;  но,   опровергаемый   Романом,   искусным   в   прениях
богословских, сказал ему наконец, что Папа может  его  наделить  городами  и
сделать Великим Королем посредством меча Петрова. Роман, обнажив собственный
меч свой, с гордостию ответствовал: "Такой ли у Папы? Доколе  ношу  его  при
бедре, не имею нужды в ином и кровию покупаю города,  следуя  примеру  наших
дедов, возвеличивших землю Русскую". - [1205 г.] Сей Князь умный скоро погиб
от неосторожности: снова объявив  войну  Ляхам,  стоял  на  Висле;  с  малою
дружиною отъехал от войска, встретил неприятелей и  пал  в  неравной  битве.
Галичане нашли его уже мертвого.
     Роман, называемый в Волынской летописи Великим и Самодержцем всея Руси,
надолго  оставил  память  блестящих  воинских  дел   своих,   известных   от
Константинополя до Рима. Жестокий для Галичан, он был любим, по крайней мере
отлично уважаем, в наследственном Уделе Владимирском, где народ славил в нем
ум мудрости,  дерзость  льва,  быстроту  орлиную  и  ревность  Мономахову  в
усмирении варваров, под щитом  Героя  не  боясь  ни  хищных  Ятвягов,  диких
обитателей Подляшья, ни свирепых  Литовцев,  коих  Историк  пишет,  что  сей
Князь, одерживая над ними победы, впрягал несчастных пленников  в  соху  для
обработывания земли и что в отечестве их  до  самого  XVI  века  говорили  в
пословицу: Романе! Худым живеши, Литвою ореши.
     Летописцы Византийские упоминают об нем с похвалою,  именуя  его  мужем
крепким, деятельным. Одним словом, ему принадлежит честь знаменитости  между
нашими древними Князьями. - Даниил и  Василько,  сыновья  Романовы,  второго
брака, остались еще младенцами под надзиранием матери: Галичане волновались,
однако ж присягнули в верности Даниилу, имевшему не  более  четырех  лет  от
рождения.
     Постриженный Рюрик, услышав о смерти зятя и  врага,  ободрился:  скинул
одежду Инока и сел на престоле в Киеве; хотел расстричь и жену свою, которая
вместо того немедленно приняла Схиму, осуждая его легкомыслие. Он возобновил
союз с Князьями Черниговскими и спешил к  Галичу  в  надежде,  что  младенец
Даниил не в состоянии ему противиться и что тамошние Бояре не  захотят  лить
крови своей за сына, терпев много от  жестокости  отца.  Но  мать  Даниилова
взяла меры. Андрей, Государь Венгерский, все еще именовался Королем Галиции,
не спорил об ней с мужественным Романом и даже  был  его  названным  братом:
однако ж не преставал жалеть о сем утраченном Королевстве  и  брал  живейшее
участие в происшествиях оного. Вдовствующая Княгиня  виделась  с  Андреем  в
Саноке; напомнила ему  дружбу  Романову,  представила  Даниила,  говорила  с
чувствительностию матери  и  сделала  в  нем,  по-видимому,  столь  глубокое
впечатление, что он искренно дал слово быть ее  сыну  вторым  нежным  отцом.
Действия соответствовали  обещаниям.  Сильная  дружина  Венгерская  окружила
Дворец Княжеский, заняла крепости;  повелевая  именем  малолетнего  Даниила,
грозила казнию внутренним изменникам и  распорядила  защиту  от  неприятелей
внешних, так что Рюрик, вступив с Ольговичами  в  Галицкую  землю,  встретил
войско  благоустроенное,  сражался  без  успеха,  не  мог  взять  ни  одного
укрепленного места  и  возвратился  с  Великим  стыдом.  Сын  Рюриков,  зять
Великого Князя, выгнал только Ярослава Владимировича, свояка Всеволодова, из
Вышегорода, и союзники  распустили  войско.  Рюрик  уступил  Белгород  своим
друзьям Черниговским, которые отдали его Глебу Святославичу.
     Между тем Всеволод Георгиевич спокойно господствовал на Севере:  отряды
его войска тревожили Болгаров, Князья Рязанские отражали Донских хищников, а
Новогородцы Литву. Жители Великих Лук с воеводою, именем Нездилою, ходили  в
Летгалию, или в южную часть нынешней Лифляндской губернии, и привели  оттуда
пленников. Новая ссора Россиян с Варягами - вероятно, по торговле - не имела
никакого следствия: последние должны были на все  согласиться,  чтобы  мирно
купечествовать в наших северо-западных областях. Но Всеволод, будто бы желая
защитить Новгород от внешних опасных неприятелей,  велел  объявить  тамошним
чиновникам, что он дает им старшего  сына  своего,  Константина,  ибо  отрок
Святослав еще не в силах быть их покровителем.  Надобно  думать,  что  Бояре
Владимирские,  пестуны  юного  Святослава,  не  могли  обуздывать  народного
своевольства и что Великий Князь хотел сею  переменою  еще  более  утвердить
власть  свою  над  Новымгородом.  Двадцатилетний  Константин  уже   славился
мудростию, Великодушием, Христианскими добродетелями: граждане  Владимирские
с печалию услышали, что сей любимый юноша, благотворитель бедных, должен  их
оставить. Отец вручил ему крест и меч.  "Иди  управлять  народом,  -  сказал
Всеволод: - будь его судиею и защитником. Новгород Великий  есть  древнейшее
Княжение в  нашем  отечестве:  Бог,  Государь  и  родитель  твой  дают  тебе
старейшинство между всеми Князьями Русскими. Гряди с  миром;  помни  славное
имя свое и заслужи оное делами".
     Братья,  Вельможи,  купцы   провожали   Константина:   толпы   народные
громогласно осыпали его благословениями.  [20  марта  1206  г.]  Новогородцы
также встретили сего Князя с  изъявлением  усердия:  Архиепископ,  чиновники
ввели в церковь Софийскую, и народ присягнул ему в верности. Угостив Бояр  в
доме своем,  Константин  ревностно  начал  заниматься  правосудием;  охраняя
народ, охранял и власть  Княжескую:  хотел  действительно  господствовать  в
своей области. Мирные граждане засыпали спокойно: властолюбивые  и  мятежные
могли быть недовольны.
     Всеволод не имел войны с Черниговскими Князьями, однако ж  не  дозволял
друзьям  своим  искать  их  союза.  Несмотря  на  то,  сват  его,   Мстислав
Смоленский, в угождение Рюрику вступил с ними в тесную связь, и хотя,  боясь
утратить приязнь  Великого  Князя,  посылал  к  нему  Епископа  Смоленского,
Игнатия,  с  дружескими  уверениями,  но  не   хотел   отстать   от   Князей
Черниговских. Главою их, по смерти Игоря и старшего брата, Олега, был  тогда
Всеволод  Чермный,  сын  Святослава,  подобный  отцу   в   кознях,   гордый,
властолюбивый:  наняв  толпы  Половцев,  соединясь  с  Рюриком,   Мстиславом
Смоленским и с Берендеями, он вторично предпринял завоевать Галицкую область
и для вернейшего успеха призвал Ляхов. Уведомленный о том Король  Венгерский
Андрей спешил защитить юных сыновей Романовых. Уже полки  его  спустились  с
гор Карпатских; но Даниил и Василько не дождались прибытия Андреева.  Слыша,
что с одной стороны идут  Россияне,  с  другой  ляхи;  видя  также  страшное
волнение  в  земле  Галицкой,  вдовствующая  Княгиня  бежала  с   детьми   в
наследственный  Удел  ее  супруга,  Владимир  Волынский.   Андрей   не   дал
соединиться Полякам с Ольговичами: стал между ими близ Владимира и вступил с
первыми в мирные переговоры, коих следствием  было  то,  что  Венгры,  Ляхи,
Россияне  вышли  из  Галича;  а  жители,  с  согласия  Андреева,  послали  в
Переяславль за сыном Великого Князя, юным Ярославом, желая, чтобы  он  в  их
земле господствовал. Может быть, сама вдовствующая супруга Романова  убедила
Короля  Венгерского  согласиться  на  сие  избрание,  в  надежде,  что  отец
Ярославов сильный Всеволод Георгиевич, вообще уважаемый, обуздает там  народ
мятежный  и  со  временем  возвратит  Даниилу  достояние  его  родителя.  Но
Черниговские Князья имели в Галиче  доброхотов,  в  особенности  Владислава,
знатного Вельможу, бывшего изгнанником в Романово время. Он вместе с другими
единомышленниками представлял согражданам,  что  Ярослав  слишком  молод,  а
Великий Князь слишком удален от их земли; что им нужен  защитник  ближайший;
что Ольговичи без сомнения не оставят Галицкой области в покое и  что  лучше
добровольно поддаться одному из них. Галичане, тайно отправив Послов в  стан
Российский, предложили Владимиру Игоревичу Северскому быть их Государем.
     Обрадованный Владимир ночью укрылся от своих родных, друзей, союзников,
не сказав им ни слова, и прискакал  в  Галич  тремя  днями  ранее  Ярослава,
который должен был с досадою ехать назад в Переяславль.
     Еще гонение на семейство Романова тем не кончилось. Владимир  Игоревич,
исполняя  совет  злопамятных  Галицких  Бояр,   велел   объявить   гражданам
Владимирским, чтобы они выдали ему младенцев, Даниила и Василька, приняли  к
себе  княжить  брата  его,  Святослава  Игоревича,  или  готовились   видеть
разрушение их столицы. Усердный народ хотел  убить  сего  посла,  спасенного
только заступлением некоторых Бояр; но вдовствующая Княгиня, опасаясь  злобы
Галичан, измены собственных  Вельмож  и  легкомыслия  народного,  по  совету
Мирослава, пестуна Даниилова решилась удалиться и  представила  трогательное
зрелище непостоянной судьбы в мире. Любимая супруга Князя сильного, союзника
Императоров греческих, уважаемого Папою, Монархами соседственными, в  темную
ночь бежала из дворца как преступница, вместо сокровищ взяв  с  собою  одних
милых сыновей. Мирослав  вел  Даниила,  Священник  Юрий  и  кормилица  несли
Василька на руках; видя городские ворота уже запертые, они  пролезли  сквозь
отверстие стены, шли  во  мраке,  не  зная  куда;  наконец  достигли  границ
Польских и Кракова. Там Лешко Белый, умиленный несчастием  сего  знаменитого
семейства, не мог удержаться от  слез;  осыпал  ласками  Княгиню  и,  послав
Даниила в Венгрию с Вельможею Вячеславом Лысым,  писал  к  Андрею:  "Ты  был
другом его отца: я забыл вражду Романову. Вступимся за  изгнанников;  введем
их с честию в области наследственные". Андрей также принял сего младенца  со
всеми знаками искренней любви, но более ничего не сделал, охлажденный, может
быть, в своем великодушном покровительстве дарами Владимира Игоревича, коего
Послы, не жалея ни золота, ни льстивых обещаний, усердно работали в  Венгрии
и в Польше.
     Сей  бывший  Князь  Удела  Северского,   вдруг   облагодетельствованный
счастием,  едва  верил  своему  величию,   опасному   и   ненадежному.   Без
сопротивления заняв всю  область  Владимирскую,  он  уступил  ее  Святославу
Игоревичу, а Звенигород другому брату, именем Роману.
     Хитрый Всеволод Чермный, имев надежду сам господствовать на плодоносных
берегах Днестра и Сана, без сомнения завидовал Игоревичам;  однако  ж  скрыл
неудовольствие,  остался  им  другом  и  хотел  иначе  удовлетворить  своему
властолюбию. Все способы казались ему позволенными: быв союзником  Рюрика  и
Мстислава, он стал их врагом; вооруженною рукою занял Киев и разослал  своих
наместников по всей области Днепровской. Рюрик ушел в Овруч; сын  его,  зять
Великого Князя, в Вышегород, а Мстислав Смоленский заключился с  дружиною  в
Белегороде. Они уже не имели права требовать защиты от  Великого  Князя;  но
Чермный сам дерзнул оскорбить его. "Иди к отцу, -  велел  он  сказать  юному
Ярославу Всеволодовичу: - Переяславль да будет Княжением моего сына! Если не
исполнишь сего повеления или будешь домогаться Галича, где властвует  теперь
род нашего славного предка, Олега: то я  накажу  дерзкого,  слабого  юношу".
Ярослав выехал из Переяславля; а Всеволод  Чермный  скоро  бежал  из  Киева,
нечаянно увидев пред стенами оного знамена Рюрика и  Мстислава  Смоленского.
Он нанял Половцев:
     Рюрик сперва отразил  его;  но  Чермный  призвал  союзников,  Владимира
Игоревича  Галицкого  и  Князей  Туровских,   потомков   Святополка-Михаила,
неблагодарно изменивших своему зятю. Ничто не могло  им  противиться.  Рюрик
вторично удалился в Овруч; Мстислав, осажденный в Белегороде, просил  только
свободы возвратиться в Смоленск. Триполь, Торческ сдалися, и Святославич сел
опять на престоле Киевском. Половцы торжествовали счастливый успех  союзника
своего грабежом и злодействами в окрестностях Днепра: бедный народ,  стеная,
простирал руки к Великому Князю.
     Всеволод Георгиевич наконец вооружился. "Южная Россия  есть  также  мое
отечество", - сказал он и выступил к Москве, где  ожидал  его  Константин  с
войском Новогородским. На берегу Оки соединились с ним  Князья  Муромский  и
Рязанские. Все думали, что целию сего ополчения будет Киев: случилось,  чего
никто не ожидал.
     Великому Князю донесли, что Рязанские Владетели суть изменники и  тайно
держат сторону Черниговских: он поверил и сказав словами Давида:  ядый  хлеб
мой возвеличил есть  на  мя  препинание,  решился  наказать  их  строго.  Не
предвидя своего бедствия, они собрались [22 сентября 1207  г.]  в  ставке  у
Всеволода, чтобы веселиться за Княжеским столом его. Всеволод, в знак дружбы
обняв несчастных, удалился: тогда  Боярин  его  и  Давид  Муромский  явились
уличать действительных или мнимых изменников,  которые  тщетно  именем  Бога
клялися в своей невинности:  двое  из  Князей  же  Рязанских,  Олег  и  Глеб
Владимировичи,  пристали  к  обвинителям,  или  клеветникам,  по   выражению
Новогородского Летописца, и Всеволод  осудил  Романа  Глебовича,  Святослава
(брата его) с двумя сыновьями и племянниками (детьми Игоря), также некоторых
Бояр; велел отвезти их в Владимир, окованных тяжкими  цепями,  и  вступил  с
войском в область Рязанскую. Жители Пронска,  усердные  к  своим  Государям,
отвергнули мирные его предложения. Юный Князь их,  Михаил,  бежал  к  тестю,
Всеволоду Чермному: но граждане, призвав к себе  другого  Князя  Рязанского,
Изяслава Владимировича, брата Олегова и  Глебова,  оборонялись  мужественно.
Неприятель стоял на берегу реки: не имея колодезей, изнемогая от жажды,  они
ночью выходили из города и в тишине наполняли сосуды  водою:  узнав  о  том,
Великий  Князь  поставил  стражу  пред  городскими  воротами.  Кровь  лилася
ежедневно в течение  трех  недель.  Остервенение  граждан  уступило  наконец
крайности, ибо  многие  люди  умирали  от  жажды.  Пронск  сдался:  Всеволод
наградил им Олега Владимировича, может быть, за гнусную  клевету  его;  взял
множество добычи и  пленил  жену  Михаилову.  Во  время  сей  осады  Рязанцы
нападали на суда Всеволодовы, подвозившие Окою съестные припасы  войску;  но
быв отражены, изъявили покорность.
     Епископ их, Арсений, встретил Великого Князя с молением.  "Государь!  -
сказал он: - удержи руку мести; пощади храмы Всевышнего, где народ  приносит
жертвы Небу и где  мы  за  тебя  молимся.  Верховная  воля  твоя  будет  нам
законом". Не имея надежды с успехом противиться Всеволоду,  народ  Рязанский
прислал к нему остальных Князей своих, с их детьми  и  женами,  в  Владимир,
куда сей Государь возвратился, сведав, что Рюрик опять  выгнал  Чермного  из
Киева.
     Всеволод Георгиевич уже не хотел расстаться с  Константином;  довольный
Новогородцами, милостиво одарил их в Коломне и велел им идти с миром в  свою
отчизну, сказав торжественно: "Исполняю желание  народа  доброго;  возвращаю
вам все права людей свободных, все уставы Князей древних. Отныне  управляйте
сами собою: любите своих благодетелей и казните злодеев!"  Сия  удивительная
речь Князя властолюбивого была хитростию: он  знал  неудовольствие  граждан,
которые жаловались на отяготительные подати  и  разные  действия  Княжеского
самовластия.
     Современный Летописец  сказывает  одно  из  оных:  Всеволод,  обманутый
ложным доносом, за несколько времени до Рязанского похода прислал в Новгород
Боярина  своего  и  велел,  без  всякого  исследования,  умертвить  знатного
гражданина, Алексея Сбыславича, торжественно, на Вече двора Ярославова.  Сие
насилие произвело всеобщее негодование: сожалели о невинной жертве;  видели,
что Константин есть только орудие самовластного отца и что истинный Государь
Новагорода живет в Владимире. Опасаясь следствий такого впечатления, Великий
Князь хотел польстить народу мнимым восстановлением прежней  свободы;  хотел
казаться единственно великодушным его покровителем, а в самом деле  остаться
Государем Новогородцев; отпустил их войско, но удержал в Владимире Посадника
Димитрия (раненного в битве) и семь знаменитейших граждан в залог  верности.
Между тем народ спешил воспользоваться древнею вольностию, ему  объявленною,
и на шумном Вече осудил Димитрия,  доказывая,  что  он  и  братья  его  были
виновниками многих  беззаконных  налогов.  Судьи  обратились  в  мятежников,
разграбили, сожгли  домы  обвиняемых;  продали  их  рабов,  села;  разделили
деньги: каждому гражданину пришлось по нескольку гривен;  а  Князю  оставили
право  взыскивать  платеж  с  должников  Димитрия  по  счетам  и  письменным
обязательствам. Многие чиновники разбогатели, тайно  присвоив  себе  большую
часть взятого имения. Еще волнение не утихло, когда привезли из Владимира  в
Новгород тело умершего Димитрия Посадника: озлобленный народ  хотел  бросить
его с моста; но Архиепископ Митрофан удержал неистовых и велел предать  оное
земле в Георгиевском монастыре, подле могилы отца Димитриева.
     [1208 г.] Сын Великого Князя,  Святослав,  вторично  приехал  управлять
Новогородскою областию; взял оставленную ему часть из  имения  осужденных  и
согласился довершить народную месть  ссылкою  их  детей  и  родственников  в
Суздаль.
     Не достигнув еще и юношеского возраста, он повелевал только именем и не
мог предводительствовать войском,  которое  сражалось  тогда  с  Литвою  под
начальством Владимира Мстиславича: сей юный Князь, сын  Мстислава  Храброго,
господствовал во Пскове с согласия Новогородцев или Князя их.
     Поручив область Рязанскую Наместникам и Тиунам, Всеволод скоро отправил
туда княжить сына своего, Ярослава-Феодора. Народ повиновался ему  неохотно,
жалея о собственных Князьях, заключенных в Владимире. Летописец  Суздальский
обвиняет Рязанцев даже в явном бунте, сказывая, что они  уморили  в  темнице
многих Бояр Владимирских: сею ли  дерзостию  или  чем  другим  оскорбленный,
Всеволод пришел с войском к Рязани. Ярослав выехал к нему навстречу вместе с
послами, которые именем народа предложили свои оправдания или требования, но
столь нескромно, что Великий Князь,  еще  более  разгневанный,  явил  пример
излишней строгости: велел жителям выйти с детьми из  города  и  зажечь  его.
Напрасно хотели они молением смягчить  грозного  судию:  сия  столица  Удела
знаменитого обратилась в кучу пепла, и бедные граждане, лишенные  отечества,
были расселены по отдаленным местам Суздальского Княжения. Ту же участь имел
и Белгород Рязанский. Самый Епископ  Арсений  как  пленник  был  привезен  в
Владимир. - Князь Изяслав Владимирович, который спасся от неволи, и  Михаил,
зять Чермного, мстили Всеволоду опустошением Московских окрестностей; но сын
Великого Князя, Георгий, разбил их наголову.
     [1209 г.] В сие время дерзнул Владетель ничтожного Удела объявить  себя
врагом Государя, страшного для иных, сильнейших  Князей.  Мстислав,  старший
сын Мстислава Храброго, племянник Рюрика, служил ему усердно, прославил себя
мужественною, упорною  защитою  Торческа  и,  принужденный  выехать  оттуда,
получил от Смоленского Князя Удел Торопецкий. Зная, сколь  память  отца  его
любезна Новугороду; зная, что многие чиновники и самый народ  не  любят  там
опеки  Всеволодовой,  он  смело   предпринял   воспользоваться   их   тайным
расположением; вступил с дружиною в  Торжок,  пленил  дворян  Святославовых,
оковал цепями Наместника его, взял их  имение.  Посол  Мстиславов  явился  в
Новегороде и сказал народу следующие слова от имени Князя:
     "Кланяюся Святой Софии, гробу отца моего и  всем  добрым  гражданам.  Я
сведал, что Князья угнетают вас и что насилие  их  заступило  место  прежней
вольности. Новгород есть моя отчина: я  пришел  восстановить  древние  права
любезного  мне  народа".  Сия  речь  пленила  Новогородцев:  они  прославили
великодушие Мстислава, единогласно объявили его  своим  Князем  и  заключили
Святослав с Боярами Владимирскими в доме Архиерейском. Мстислав, встреченный
с  громкими  восклицаниями  радости,   немедленно   собрал   войско,   желая
предупредить  Великого  Князя;  но  сей  Государь,   или   опасаясь,   чтобы
Новогородцы в озлоблении не умертвили Святослава, или зная их легкомыслие  и
надеясь управиться с ними без кровопролития, не хотел битвы; предложил  мир,
назвался отцем Мстислава и,  довольный  освобождением  сына,  отпустил  всех
купцов  Новогородских,  задержанных  в   Суздальской   области.   Обе   рати
возвратились, не обнажив меча, и Константин, начальник полков  Владимирских,
привез Святослава к родителю.
     [1210 г.] Великий Князь, завоевав берега Пры, где еще держались Изяслав
и Михаил Рязанский,  доказал  любовь  свою  к  общему  спокойствию  миром  с
Ольговичами. Глава Духовенства, Митрополит Матфей,  был  посредником  и  сам
приехал в Владимир,  к  удовольствию  народа;  угощенный,  обласканный  всем
Княжеским домом, склонил Всеволода предать забвению наглое, обидное изгнание
сына его из Переяславля.
     Новые клятвы утвердили союз. Всеволод Чермный  столь  любил  Киев,  что
согласился отдать за него  древнюю  столицу  своей  наследственной  области:
Рюрик взял Чернигов, а южный Переяславль, где злодействовали тогда  Половцы,
остался  Уделом  Великого  Княжения.  Митрополит  исходатайствовал   свободу
Княгиням Рязанским, но не мог избавить Князей от неволи. Все были  довольны,
и  Чермный  в  залог  верности  прислал  в  Владимир  дочь   свою,   которая
совокупилась браком с Георгием, вторым сыном Великого Князя [10 апреля  1211
г.].
     В сии дни общего  мира  земля  Галицкая  была  позорищем  неустройства,
жертвою коварных иноплеменников и собственных врагов  спокойствия.  Несмотря
на  внешние  и  внутренние  опасности,  на  угрозы  Венгров  и   Ляхов,   на
строптивость народа и  мятежный  дух  Бояр,  безрассудные  Игоревичи  искали
неприятелей друг в друге. Роман Звенигородский, озлобленный старшим  братом,
ушел в Венгрию и, с помощию Короля Андрея изгнав Владимира Игоревича, сел на
престоле Галицком, к изумлению Данииловой  матери,  которая  надеялась,  что
Андрей отдаст сие Княжение сыну ее.
     Другой  покровитель  Даниилов  также   изменил   своему   обету.   Видя
междоусобие Игоревичей, Лешко  Белый  соединился  с  Александром  Бельзским,
сыном умершего Всеволода Мстиславича, и приступил к городу Владимиру. Жители
не хотели обороняться, отворили ворота и сказали Полякам: "Вы - друзья наши;
с вами племянник Великого Романа". Сии мнимые друзья ограбили домы,  церкви;
пленили Святослава Игоревича; отдали Владимир Александру. Лешко  женился  на
его дочери, Гремиславе; и чтобы не оставить сыновей Романовых совершенно без
Удела, отпустил малолетнего Василька княжить в  Брест,  исполняя  требование
тамошних граждан:
     Александр уступил ему после и Бельз.
     Таким образом ясно обнаружилось намерение Венгров и  Ляхов:  они  имели
случай и не захотели  восстановить  сильного  дому  Романова,  опасаясь  его
могущества; разделение областей Галицкой и Владимирской (в самое  сие  время
опустошаемой Ятвягами и Литвою) казалось благоприятным для политики Андрея и
Лешка. Вероятно также, что самый Роман Игоревич и не менее слабый Александр,
обязанные милостию сих  Монархов,  долженствовали  господствовать  только  в
качестве их данников, или подручников. Первый не  сдержал,  кажется,  слова:
для того Андрей прислал войско в  Галич  с  Вельможею  Бенедиктом,  который,
схватив Романа (беспечно мывшегося в бане), отправил в Венгрию, а сам  начал
свирепствовать  как  антихрист,   по   выражению   Летописца,   удовлетворяя
гнуснейшим  вожделениям  своего  развратного  сердца,  тесня  чиновников   и
граждан. Кто имел богатство или прекрасную жену, не мог  быть  спокоен;  кто
обличал тиранство, подвергался казни или  заточению.  В  числе  смелых  Бояр
находился  Тимофей  Книжник,  родом  Киевлянин:  он  дерзнул  укорять  злого
властелина и едва мог спастися бегством. Так и во время Андреева правления в
Галиче насильствовали Венгры: по крайней мере Андрей  имел  право  Государя;
сей же Бенедикт не имел никакого законного. Народ и Вельможи искали  способа
избавиться от иноплеменного злодея.  Первый  опыт  был  неудачен.  Мстислав,
прозванием Немой, сын Ярослава Луцкого, господствуя в Пересопнице,  взял  на
себя  изгнать  Бенедикта:  он  приехал  с  дружиною  к  Галичу;  но   Венгры
остереглися: стражи их стояли  у  ворот;  тишина  царствовала  в  городе,  и
Мстислав,  боясь  участи  Берладникова  сына,  удалился.   Здесь   летописец
прибавляет, что близ Днестра находилась древняя могила, именуемая Галичиною,
от коей произошло имя Галиции, что один Боярин, смеясь Мстиславу, возвел его
на сию могилу и сказал: "Князь!
     Теперь без стыда можешь ехать назад: ты был на Галичине".
     В сие время Роман Игоревич бежал  из  Венгрии  и  примирился  с  братом
Владимиром: к ним обратился несчастный народ Галицкий, обвиняя себя  в  том,
что не умел прежде ценить благословенного их княжения. Они собрали войско  и
заставили Бенедикта уйти  в  Карпатские  горы.  Спокойствие  восстановилось.
Роман  удовольствовался  Звенигородом;  Святослав  Игоревич,   освобожденный
Поляками, взял себе Перемышль; Владимир,  как  старший,  остался  княжить  в
столице, отдав сыну Теребовль, а другого  сына  послав  с  дарами  к  Королю
Венгерскому, чтобы обезоружить его и властвовать безопасно.
     Говорят, что бедствие есть учитель: оно имеет  сию  выгоду  только  для
умов основательных; другие, испытав  несчастие,  хотят  руководствоваться  в
делах новыми правилами и впадают в новые заблуждения. Желая  утвердиться  на
шатком троне Галицком, обвиняя прежнюю слабость свою в излишнем самовольстве
тамошних Вельмож и приписывая блестящее государствование Романа  Мстиславича
одной его строгости, Игоревичи вздумали казнию первостепенных Бояр  обуздать
народ и погубили себя невозвратно: без явной, особенной вины, без улики, без
суда  исполнители  Княжеской  воли  хватали  знатнейших  людей,  убивали   и
произвели всеобщий ужас. Но многие  из  обреченных  на  смерть  имели  время
спастися, и в том числе Боярин Владислав, которому  Игоревичи  обязаны  были
престолом Галицким. Сей Вельможа, вместе с другими бежав  в  Венгрию,  молил
Андрея, чтобы он дал им  отрока  Даниила  и  войско  для  изгнания  жестоких
Игоревичей, неблагодарных забывших милость Королевскую.  Непрестанно  лаская
Даниила - обещая то усыновить, то женить его на своей дочери,  -  Андрей  до
сего времени благодетельствовал ему одними словами.
     Тогда еще не имея сыновей, по  крайней  мере  взрослых;  рассудив,  что
гораздо надежнее  управлять  Галициею  именем  ее  законного  Князя,  нежели
собственным, чрез Венгерских Баронов, ненавистных Россиянам; думая, что юный
Даниил,  отчасти  им  воспитанный,  охотнее  Игоревичей   может   быть   его
подручником,  Андрей  исполнил  требование  Галицких  Бояр,   и   Владислав,
окруженный полками Венгров, вступил с Князем-отроком  в  пределы  отечества.
Города сдавались. "За кого вам  сражаться?  -  говорил  одушевленный  местию
Владислав: - за убийц ли, которые злодейски умертвили ваших отцев и братьев,
похитили их имение, женили рабов на дочерях  Боярских?"  Граждане  Перемышля
выдали ему Святослава Игоревича. Роман  в  Звенигороде  оборонялся,  призвав
Половцев. Но все соседственные  Князья  восстали  на  Игоревичей:  Александр
Владимирский, Ярославичи, - Ингварь  Луцкий  и  Мстислав  Немой;  малолетний
Василько прислал  из  Бельза  к  брату  Даниилу  свою  дружину;  самые  Ляхи
соединились с Венграми, чтобы участвовать в выгодах сего  ополчения.  Романа
Звенигородского пленили в бегстве:  Владимир  ушел.  Юному  Даниилу  вручили
державу Княжескую. Родительница спешила обнять его: он не узнал матери,  быв
долго в разлуке с нею; но тем более изъявил чувствительности, услышав от нее
имя  сына  и  видя  ее  радостные  слезы.  Среди  Вельмож   и   народа   сей
величественный  отрок  уже  казался  повелителем,  благородною   наружностию
предвещая свою будущую знаменитость.
     Но еще не  мог  он  властвовать  действительно:  Венгры,  Ляхи,  Князья
соседственные и гордые Бояре надеялись пользоваться  его  малолетством.  Ему
отдали Галич, но Владимир остался  за  Александром,  Червен  за  Всеволодом,
Александровым братом. В самом Галиче Даниил находился под опекою своевольных
недостойных Вельмож и не мог спасти  Русского  имени  от  поношения,  будучи
свидетелем гнуснейшего злодеяния.
     Воеводы Андреевы, Великий  Дворецкий,  именем  Пот,  и  другие,  пленив
Игоревичей, хотели отвезти их к Королю; но Бояре Галицкие, движимые  злобою,
требовали  сих  несчастных  для  торжественной  казни.  Венгры   колебались:
наконец, убежденные дарами, выдали им жертвы, и Галичане редким неистовством
заслужили в древней России имя безбожных, данное им в современной  летописи:
били,  терзали  и  повесили  своих  бывших   Князей.   Сие   государственное
преступление долженствовало бы вооружить  всех  потомков  Св.  Владимира:  к
сожалению, кончина Великого Князя и новые междоусобия отвлекли  их  внимание
от мятежной земли Галицкой.
     Всеволод, призвав к себе Константина из Новагорода, назначил ему в Удел
Ростов с пятью городами; за  несколько  же  времени  до  смерти  назвал  его
преемником Великокняжеского достоинства с тем, чтобы он  уступил  Ростовскую
область брату Георгию. Константин не хотел выехать из  своего  Удела,  желая
наследовать целое Великое Княжение  Суздальское.  Раздраженный  столь  явным
неповиновением, отец созвал Бояр из всех городов, Епископа Иоанна, Игуменов,
Священников, купцов, Дворян и в  их  многочисленном  собрании  объявил,  что
наследником его должен быть второй  сын  Георгий;  что  он  ему  поручает  и
Великую Княгиню и меньших братьев.
     Константина любили, уважали; но безмолвствовали пред священною  властию
отца: сын ослушный казался  преступником,  и  все,  исполняя  волю  Великого
Князя, присягнули избранному наследнику. Константин оскорбился, негодовал и,
как говорят Летописцы, со гневом воздвиг брови свои на Георгия. Добрые  сыны
отечества с горестию угадывали следствия.
     Всеволод Георгиевич, Княжив 37 лет,  спокойно  и  тихо  преставился  на
пятьдесят осьмом году жизни [15 апреля  1212  г.],  оплакиваемый  не  только
супругою, детьми, Боярами, но и всем народом: ибо сей Государь, называемый в
летописях Великим, княжил счастливо, благоразумно от самой юности  и  строго
наблюдал  правосудие.  Не  бедные,  не  слабые  трепетали  его,  а  Вельможи
корыстолюбивые. Не обинуяся лица сильных, по словам  Летописца,  и  не  туне
нося меч, ему Богом данный, он казнил злых, миловал  добрых.  Воспитанный  в
Греции, Всеволод мог научиться там  хитрости,  а  не  человеколюбию:  иногда
мстил  жестоко,  но  хотел  всегда  казаться  справедливым,  уважая  древние
обыкновения; требовал покорности от Князей, но без вины  не  отнимал  у  них
престолов и желал властвовать без насилия; повелевая  Новогородцами,  льстил
их любви к свободе; мужественный в битвах и в каждой - победитель, не  любил
кровопролития бесполезного. Одним словом, он был рожден царствовать  (хвала,
не всегда заслуживаемая царями!)  и  хотя  не  мог  назваться  самодержавным
Государем  России,  однако  ж,  подобно  Андрею  Боголюбскому,  напомнил  ей
счастливые дни единовластия.  Новейшие  Летописцы,  славя  добродетели  сего
Князя, говорят, что он довершил месть, начатую Михаилом: казнил  всех  убийц
Андреевых, которые еще были  живы;  а  главных  злодеев,  Кучковичей,  велел
зашить в короб и бросить в воду. Сие известие  согласно  отчасти  с  древним
преданием:  близ  города  Владимира   есть   озеро,   называемое   Пловучим;
рассказывают, что в нем утоплены Кучковичи, и суеверие прибавляет, что  тела
их доныне плавают там в коробе!
     Доказав свою набожность,  по  тогдашнему  обычаю,  сооружением  храмов,
Всеволод оставил и другие памятники своего княжения: кроме города Остера, им
возобновленного, он построил крепости в Владимире, Переяславле  Залесском  и
Суздале.
     Всеволод в 1209 году сочетался вторым браком с дочерью Витебского Князя
Василька Брячиславича. Первою его супругою была Мария, родом Ясыня,  славная
благочестием и мудростию. В последние семь лет жизни страдая тяжким недугом,
она изъявляла удивительное терпение, часто сравнивала себя с Иовом и  за  18
дней до кончины постриглась; готовясь умереть, призвала сыновей и  заклинала
их жить в любви, напомнив им мудрые слова Великого Ярослава, что междоусобие
губит Князей и отечество, возвеличенное трудами  предков;  советовала  детям
быть набожными,  трезвыми,  вообще  приветливыми  и  в  особенности  уважать
старцев, по изречению Библии: во мнозем времени премудрость, во мнозе  житии
ведение. Летописцы хвалят  ее  также  за  украшение  церквей  серебряными  и
золотыми сосудами; называют Российскою Еленою, Феодорою, второю Ольгою.  Она
была материю осьми сыновей, из коих двое умерли во  младенчестве.  Летописец
Суздальский, упоминая о рождении каждого, сказывает, что их на четвертом или
пятом году жизни торжественно постригали и сажали  на  коней  в  присутствии
Епископа, Бояр, граждан; что Всеволод давал  тогда  пиры  роскошные,  угощал
Князей союзных, дарил их золотом, серебром, конями, одеждами, а Бояр тканями
и мехами. Сей  достопамятный  обряд  так  называемых  постриг,  или  первого
обрезания волосов  у  детей  мужеского  полу,  кажется  остатком  язычества:
знаменовал вступление их в бытие гражданское, в чин благородных всадников, и
соблюдался не только в России, но и в других землях Славянских: например,  у
Ляхов, коих древнейший Историк пишет, что два  странника,  богато  угощенных
Пиастом, остригли волосы его сыну-младенцу и дали имя Семовита.
     В историю сего времени  входит  следующее  любопытное  известие,  хотя,
может быть, и не совсем достоверное. После 1175 года не упоминается в  наших
летописях о  сыне  Андрея  Боголюбского,  Георгии;  но  он  является  важным
действующим лицом в истории Грузинской. "В 1171 году юная Тамарь, дочь  царя
Георгия III, наследовала престол родителя. Духовенство  и  Бояре  искали  ей
жениха: тогда один Вельможа Тифлисский, именем Абуласан, предложил собранию,
что сын Великого Князя Российского  Андрея,  дядею  Всеволодом  изгнанный  и
заточенный  в  Савалту,  ушел  оттуда  в  Свинч  к  Хану  Кипчакскому   (или
Половецкому) и что сей юноша, знаменитый родом,  умом,  храбростию,  достоин
быть супругом их Царицы. Одобрили мысль Абуласанову; послали  за  Князем,  и
Тамарь сочеталась с ним браком. Несколько времени  быв  счастием  супруги  и
славою Государства, он переменился в делах и нраве:  Тамарь,  исполняя  волю
совета, долженствовала изгнать его, но  щедро  наградила  богатством.  Князь
удалился в Черноморские области, в  Грецию;  вел  жизнь  странника,  скучал,
возвратился опять в Грузию, преклонил к себе многих жителей  и  хотел  взять
Тифлис; но, побежденный Тамарию, с  ее  дозволения,  безопасно  и  с  честию
выехал, неизвестно куда". Сия Тамарь славилась победами, одержанными ею  над
Персиянами и  Турками;  завоевала  разные  города  и  земли;  любила  науки,
историю,  стихотворство,  и  время  ее  считалось  златым  веком  Грузинской
словесности. Сын Тамарин, Георгий Лаш, по кончине матери царствовал от  1198
до 1211 года.
     Заметим   некоторые   бедственные   случаи   долговременного   княжения
Всеволодова. Два раза горел при нем Владимир: в 1185 году огонь разрушил там
32 церкви каменные и Соборную,  богато  украшенную  Андреем;  ее  серебряные
паникадила, златые сосуды, одежды служебные, вышитые  жемчугом,  драгоценные
иконы, парчи, куны, или деньги, хранимые в тереме, и все книги были  жертвою
пламени. Чрез пять лет случилось  такое  же  несчастие  для  целой  половины
Владимира: едва могли отстоять дворец Княжеский; а в Новегороде многие люди,
устрашенные беспрестанными пожарами, оставили домы и жили  в  поле:  в  один
день сгорело там 4300 домов. Многие  другие  города:  Руса,  Ладога,  Ростов
обратились в пепел. В 1187 году  свирепствовала  какая-то  общая  болезнь  в
городах и селах: Летописцы говорят, что ни один дом не избежал заразы, и  во
многих  некому  было  принести  воды.  В  1196  году  вся  область  Киевская
чувствовала землетрясение: домы, церкви колебались, и жители, не  приученные
к сему обыкновенному в жарких климатах явлению, трепетали и  падали  ниц  от
страха.
     В княжение Всеволода был завоеван крестоносцами Царьград:  происшествие
важное и горестное для тогдашних Россиян, тесно связанных с Греками по  Вере
и торговле!
     Взятие Царяграда  и  Киева  случилось  в  один  год  (1204):  суеверные
Летописцы наши говорят, что многие страшные явления  в  ту  зиму  предвещали
бедствие; что небо казалось в огне, метеоры сверкали в воздухе и  снег  имел
цвет  крови.   Французы,   Венециане,   ограбив   богатые   храмы,   похитив
драгоценности искусства  и  мощи  Святых,  избрали  не  только  собственного
Императора, но и Патриарха Латинского: Греческий, оставив им в добычу  казну
Софийскую, в одном бедном хитоне уехал на осле во  Фракию.  Папа  Иннокентий
III, желая воспользоваться сим случаем, писал к духовенству нашему, что Вера
истинная торжествует; что вся Греческая империя уже ему повинуется; что одни
ли Россияне захотят быть  отверженными  от  паствы  Христовой;  что  Церковь
Римская есть ковчег спасения и что  вне  оного  все  должно  погибнуть;  что
кардинал  Г.,  муж  ученый,  благородный,  Посол  Наместника  Апостольского,
уполномочен от него быть просветителем России, истребителем ее  заблуждений,
и проч. Сие Пастырское увещание не имело никакого следствия,  и  Митрополиты
наши  были   оттоле   поставляемы   в   Никее,   новой   столице   Греческих
Константинопольских  Патриархов,  до   самого   изгнания   Крестоносцев   из
Царяграда.
     Тогда же другие Крестоносцы сделались опасны для северозападной России.
Мы упоминали о Меингарде, проповеднике Латинской Веры в  Ливонии:  преемники
его, утверждаемые Главою Бременской Церкви в сане Епископов, для  вернейшего
успеха в деле своем прибегнули к оружию, и Папа отпускал грехи всякому,  кто
под знамением креста лил кровь упрямых язычников на берегах Двины.  Ежегодно
из Немецкой земли толпами отправлялись туда странствующие богомольцы, но  не
с посохом, а с мечом, искать спасения души в убийстве людей. Третий  Епископ
Ливонский, Альберт, избрав место, удобное для пристани, в 1200 году  основал
город Ригу, а в 1201 Орден Христовых воинов, или  Меченосцев,  которым  папа
Иннокентий III  дал  устав  славных  Рыцарей  Храма,  подчинив  их  Епископу
рижскому:  крест  и  меч  были  символом  сего  нового  братства.   Россияне
назывались господами Ливонии, имели даже крепость на Двине,  Кукенойс  (ныне
Кокенхузен), однако ж, собирая дань с жителей,  не  препятствовали  Альберту
волею и неволею крестить идолопоклонников. Сей хитрый Епископ от времени  до
времени дарил Князя Полоцкого,  Владимира,  уверяя  его,  что  немцы  думают
единственно  о  распространении  истинной  Веры.  Но  Альберт  говорил   как
Христианин, а действовал как Политик: умножал число воинов, строил крепости,
хотел и духовного и  мирского  господства.  Бедные  жители  не  знали,  кому
повиноваться, Россиянам или Немцам: единоплеменники  Финнов,  Ливь,  желали,
чтобы первые освободили их от тиранства Рыцарей, а Латыши изъявляли  усердие
к последним.  Наконец  Князь  Владимир  объявил  войну  опасным  пришельцам:
осаждал Икскуль и не  мог  в  1200  году  взять  Кирхгольма,  ибо  Россияне,
искусные стрелки,  по  сказанию  Ливонского  древнего  Летописца,  не  умели
действовать пращою; хотя и переняли сие орудие у  Немцев;  но,  худо  бросая
камни, били ими своих. Владимир снял осаду - услышав, что многие  чужеземные
корабли приближаются к берегам Ливонии -  и  Двиною  возвратился  в  Полоцк.
Флот, испугавший Россиян, был Датский:
     Король  Вольдемар  в  угодность  Папе  шел  оборонить   новую   Церковь
Ливонскую; пристал к Эзелю, хотел основать там крепость, но вдруг, переменив
мысли, удалился,  отправив  в  Ригу  Лунденского  Архиепископа,  знаменитого
ученостию Андрея, который в сане Римского Посла  должен  был  способствовать
успехам Католической Веры  в  сих  пределах.  Скоро  большая  часть  жителей
крестилась: ибо они видели, что их  ничтожные  идолы,  разрушаемые  секирами
Христиан, не могли защитить себя.
     Современный Летописец рассказывает случай  любопытный:  Латыши  бросили
жребий, какую Веру принять им, Немецкую или  Русскую,  и  согласно  с  волею
судьбы избрали первую. Впрочем, они долго  еще  с  некоторою  благодарностию
хранили в памяти имена ложных богов: Перкуна,  или  громовержца,  Земинника,
или дарователя земных плодов, Тора, или северного Марс, и проч. Ливь и  Чудь
назвали самого Творца вселенной именем главного их идола, Юммала,  были  уже
Христианами, но ходили еще  молиться  в  леса  священные,  приносили  жертвы
древам, ежегодно торжествовали праздник усопших с обрядами язычества и клали
в могилу оружие, пищу, деньги, говоря мертвому:
     "Иди, несчастный, в мир лучший, где Немцы уже не  могут  господствовать
над тобою, а будут твоими рабами!" Сей  бедный  народ  в  течение  веков  не
забывал насилия своих жестоких просветителей! - Довольный услугами  Рыцарей,
Епископ Альберт уступил им третию часть покоренной Ливонии; старался более и
более утверждать там свое владычество; выгнал Россиян из укрепленного  замка
Кукенойса,  принудив  Удельного  Князя  Двинского,  именем  Всеволода,  быть
данником Рижской Церкви.  Сей  Князь,  женатый  на  дочери  одного  знатного
Литовца, господствовал в Герсике (нынешнем Крейцбурге): он делал  много  зла
не только Немцам, но и Россиянам, свободно  пропуская  Литовских  грабителей
чрез Двину и доставляя им съестные припасы.  Епископ  Альберт  сжег  столицу
Всеволода, пленил его Княгиню, многих жителей и с тем условием возвратил  им
свободу, чтобы сей Князь отказался от союза с Литовцами и  навсегда  подарил
свою область Богородице, то есть Епископу.
     Всеволод под  тремя  знаменами  клялся  верно  служить  Матери  Божией;
торжественно назвал Альберта отцом; признал себя его Наместником в  Герсике!
Но северная часть Ливонии оставалась еще независимою от  немцев:  там  хотел
господствовать храбрый Мстислав Новогородский. Взяв  меры  для  безопасности
границ своих, укрепив южные новыми городами и поручив охранять Великие  Луки
брату, Князю Владимиру Псковскому, он ходил  с  войском  (в  1212  году)  на
западные берега Чудского озера собирать дань и смирять  непокорных;  осаждал
крепость Медвежью Голову, или Оденпе, и взял с жителей 400  гривен  ногатами
или кунами. Немецкий Летописец прибавляет, что Князь Новогородский,  крестив
тогда некоторых язычников,  обещал  прислать  к  ним  своих  Попов,  но  что
Альбертовы  Миссионарии  предупредили  Россиян  и  скоро  ввели   там   Веру
Латинскую.
     Заключая  описание  достопамятных  времен  Всеволода  III,  упомянем  о
случае, принадлежащем вместе и к  церковной  и  к  светской  Истории  нашего
отечества. В 1212 году Новогородцы, недовольные Святителем  Митрофаном,  без
всякого сношения с главою Духовенства, Митрополитом Киевским, изгнали своего
Архиепископа и выбрали на его место бывшего знаменитого гражданина,  Добрыню
Ядренковича, который незадолго до того времени ездил в Царьград и  постригся
в монастыре Хутынском, основанном в  конце  XII  века  Св.  Варлаамом,  близ
Волхова. Так Новогородцы судили и Князей и  Святителей,  думая,  что  власть
мирская и духовная происходит от народа.



                                 Глава IV


          ГЕОРГИЙ, КНЯЗЬ ВЛАДИМИРСКИЙ. КОНСТАНТИН РОСТОВСКИЙ. Г. 1212-1216



     Междоусобие. Изгнание Мономахова дому  из  южной  России.  Благоразумие
Россиян в делах Веры.  Подвиги  Мстислава.  Строгость  Ярославова.  Голод  в
Новегороде. Славная битва Липецкая. Великодушие Мстислава. Епископ Симон.


     Совершив погребение  отца,  Георгий,  с  одобрения  Вельмож,  возвратил
свободу Князьям Рязанским, всем их подданным  и  Епископу  Арсению.  Великое
Княжение Суздальское разделилось тогда на две области: Георгий господствовал
в Владимире  и  Суздале,  Константин  в  Ростове  и  Ярославле;  оба  желали
единовластия и считали друг друга хищниками. Братья  их  также  разделились:
Ярослав-Феодор, начальствуя в Переяславле Залесском, взял  сторону  Георгия,
равно как и Святослав, получив  в  Удел  Юрьев  Польский;  Димитрий-Владимир
остался верным Константину.  Ростовский  Князь  обратил  в  пепел  Кострому,
пленил жителей; Георгий два раза приступал  к  Ростову  и,  заключив  весьма
неискренний мир с Константином, выслал Димитрия из Москвы. "Даю тебе (сказал
он) южный  Переяславль,  нашу  отчину;  господствуй  в  нем  и  блюди  землю
Русскую". Димитрий, как бы предчувствуя  бедствие,  неохотно  поехал  в  сей
Удел, некогда знаменитый и столь любезный  для  его  деда;  женился  там  на
племяннице Всеволода Чермного и, едва  отпраздновав  свадьбу,  долженствовал
сразиться с Половцами; не мог одолеть варваров и, плененный ими, был отведен
в вежи. Он года чрез три освободился и княжил после в Стародубе на Клязьме.
     Рюрик скончался: Князь трезвый, набожный, усердный  строитель  церквей,
впрочем не имевший доброй славы братьев своих:  ни  кротости  Романовой,  ни
твердости Давида, ни воинской доблести Мстислава Храброго. Всеволод Чермный,
желая один начальствовать в южной России и не боясь  уже  никого  по  смерти
Великого Князя, изгнал сыновей и племянников Рюриковых  из  Уделов  Киевской
области. К сему насилию он прибавил клевету: "Вы (говорил  Всеволод)  хотели
овладеть  Галичем,  возмутили  там  народ,   повесили   моих   братьев   как
разбойников; вы гнусным злодеянием  посрамили  имя  отечества!"  Изгнанники,
удалясь в область Смоленскую, требовали защиты от Мстислава  Новогородского.
Сей мужественный Князь был тогда стражем  северо-западной  России:  с  одной
стороны тревожили оную Литовцы, с другой - властолюбие  Немцев  угрожало  ей
великими опасностями. Первые  дерзнули  ворваться  в  самый  Псков,  который
жители - изгнав Князя своего, Владимира Мстиславича, за его дружескую  связь
с Рижским Епископом - ходили  тогда  в  Чудскую  землю  для  собрания  дани.
Литовцы не могли завладеть городом, но выжгли его  и  разорили  окрестности.
Мстислав  Новогородский  дал  Псковитянам  иного  Князя,  своего  племянника
двоюродного, Всеволода Борисовича, а Владимир удалился в Ригу, будучи верным
союзником Ордена и тестем Епископова брата, Дитриха. Принятый им как друг  и
свойственник, он имел  случай  оказать  Немцам  важную  услугу.  Современный
Летописец  Ливонский  рассказывает,  что  Князь  Полоцкий,  Владимир,  желая
объясниться с Епископом Альбертом, назначил ему свидание  на  берегу  Двины;
близ нынешнего Крейцбурга. Альберт приехал  туда  с  Рыцарями,  старейшинами
ливонскими, купцами Немецкими и с Владимиром  Мстиславичем.  Князь  Полоцкий
говорил  Альберту,  чтобы  он  не  тревожил  язычников  и  не  принуждал  их
креститься;  что   Немцы   должны   следовать   примеру   Россиян,   которые
довольствуются подданством народов, оставляя им на волю верить Спасителю или
не верить. "Нет! - ответствовал с жаром Епископ:
     - совесть обязывает меня крестить идолопоклонников: так угодно  Богу  и
папе!"
     Князь грозился обратить в пепел Ригу и  в  гневе  обнажил  меч:  Рыцари
также изготовились к битве; но Владимир Мстиславич встал между  ими,  молил,
убеждал и сделал наконец то,  что  Князь  Полоцкий,  отдавая  справедливость
неустрашимости Рыцарей, совершенно уступил им всю южную Ливонию.  Сей  Князь
чрез несколько лет думал поправить свою ошибку и  выгнать  Немцев;  но  упал
мертвый в самую ту минуту, как хотел сесть на ладию и плыть к  устью  Двины,
чтобы осадить Ригу. Господствуя в южной Ливонии, Рыцари  желали  покорить  и
северную, вместе с Эстониею: узнав, что отряды их грабят  тамошних  жителей,
Мстислав Новгородский собрал 15000  воинов;  вместе  с  Князем  Псковским  и
Давидом Торопецким, братом своим, выступил в поле; доходил до  самого  моря.
Не встретив нигде Немцев, которые заблаговременно  ушли  назад  в  Ригу,  он
требовал дани с Чуди, осаждал Воробьин, или  Верпель,  взял  с  граждан  700
гривен ногатами и разорил  многие  окрестные  селения.  Сия  западная  часть
нынешней  Эстляндской  Губернии  находилась  тогда  в  цветущем   состоянии;
земледельцы жили в изобилии, и деревни были хорошо выстроены;  к  несчастию,
Альбертовы Рыцари скоро огнем и мечом опустошили всю Эстонию.
     Мстислав, отдав две части взятой  дани  Новогородцам,  а  третью  своим
дворянам, или дружине, спешил от берегов Балтийского моря к Днепру; прибыв в
Новгород,  собрал  Вече  на  Дворе  Ярослава  и  предложил  народу  отмстить
Всеволоду Чермному за  обиду  Князей  Мономахова  племени.  Граждане  любили
Мстислава (ибо он старался им угождать) и единодушно ответствовали:  "Князь!
Куда обратишь свои очи, там будут наши головы!" Сие усердие  вдруг  охладело
на  пути.  Новогородские  воины  поссорились  с  Смоленскими,  убили  одного
человека в драке и торжественно объявили, что не хотят идти далее.  Напрасно
Князь звал их на Вече; напрасно думал  усовестить  неблагодарных:  никто  не
слушал его повеления. "Итак, мы должны расстаться", -  сказал  Мстислав  без
всякой укоризны; дружески простился с ними и вышел с братьями из  Смоленска.
Новогородцы изумились: тогда Посадник Твердислав напомнил им, что предки  их
гордились усердием к добрым Князьям, охотно умирали за Ярослава  Великого  и
служили  примером  для  других  Россиян.  Сия  речь  тронула   Новогородцев,
легкомысленных,  однако  ж  чувствительных  к  народной  чести,   ко   славе
великодушных подвигов. Они догнали Князя  и,  пылая  ревностию,  нетерпеливо
желали битвы. Скоро война  кончилась.  Города  отворяли  ворота;  два  Князя
отдалися в плен.
     Всеволод Святославич бежал из Киева, заключился в Чернигове и с горести
умер; а брат его, Глеб, видя опустошение земли своей, покорностию  и  дарами
купил мир.
     Победители отдали Киев Ингварю Ярославичу Луцкому, который  добровольно
уступил его Князю Смоленскому.
     [1215 г.] Храбрый Мстислав, учредив порядок в  завоеванной  Днепровской
области, возвратился в Новгород, но скоро объявил жителям на Вече, что  дела
отзывают его в южную Россию; что он будет  всегда  защитником  Новогородцев,
однако ж дает им волю избрать себе иного Князя. Народ сожалел об нем;  долго
рассуждал,  кем  заменить  Князя  столь  великодушного;   наконец   отправил
Посадника, Тысячского и десять старейших купцов звать Феодора Всеволодовича,
Мстиславова зятя.
     Ярослав-Феодор начал свое правление строгостию и наказаниями, сослав  в
Тверь  некоторых  окованных  цепями  чиновников,   велел   разграбить   двор
Тысячского,  оклеветанного  врагами,  взяв  под  стражу  сына  и  жену  его.
Возбужденный самим Князем к действиям своевольным, народ искал жертв,  новых
преступников; умертвил сам собою двух знаменитых граждан; а Князь  с  досады
на сих мятежников уехал  в  Торжек.  Между  тем  в  окрестностях  Новагорода
сделался  неурожай:  Ярослав,  ослепленный  злобою,  захватил  весь  хлеб  в
изобильных местах и не пустил ни воза в столицу. Тщетно послы убеждали Князя
возвратиться: он задерживал их в Торжке, призвав к себе жену из  Новагорода,
где  уже  свирепствовал  голод.  Четверть  ржи  стоила  около  трех   рублей
шестидесяти копеек нынешними серебряными деньгами, овса рубль 7 копеек,  воз
репы два рубля 86 копеек. Бедные ели сосновую  кору,  липовый  лист  и  мох;
отдавали детей всякому, кто хотел их взять, - томились, умирали.
     Трупы лежали на улицах, оставленные на снедение псам,  и  люди  толпами
бежали  в  соседственные  земли,  чтобы  избавиться  от  ужасной  смерти.  В
последний раз Новогородцы молили Ярослава  утешить  их  своим  присутствием.
"Иди к Св. Софии, - говорили они: - или скажи,  что  не  хочешь  быть  нашим
Князем".  Он  задержал  и  сих  Послов,  вместе  с  купцами  Новогородскими.
Чиновники  скорбели;  граждане  воплем  изъявляли  отчаяние;   а   Наместник
Ярославов и Дворяне его были равнодушными зрителями народного бедствия.  [11
февраля 1216 г.]. В то время явился утешитель:
     Мстислав великодушный. Новогородцы с восторгом  увидели  его  на  Дворе
Ярослава.
     Сей Князь говорил, что он помнит свое обещание быть всегда  их  другом;
что  освободит  невинных  граждан,   заключенных   в   Торжке,   восстановит
благоденствие Новагорода или  положит  свою  голову.  Народ  клялся  жить  и
умереть с добрым Мстиславом, который, взяв под стражу Бояр Ярославовых, чрез
одного умного Священника объявил зятю, чтобы он, если  желает  остаться  ему
сыном, выехал из Торжка и немедленно возвратил свободу всем Боярам и  купцам
Новогородским. С гордостию отвергнув мирное предложение, Ярослав изготовился
к войне;  сделал  на  пути  засеки,  укрепления  и  прислал  сто  знаменитых
Новогородцев в отчизну их с приказанием выпроводить оттуда его тестя. Но сии
люди,  видя  единодушие  сограждан,  пристали  к  ним  с   радостию.   Тогда
озлобленный Ярослав собрал на поле всех бывших у него  Новогородцев,  числом
более  двух  тысяч;  оковал  цепями  и  послал  в  свой  город,  Переяславль
Залесский, отняв у них коней, деньги, все имение. В  надежде  на  могущество
брата, Георгия Владимирского, он грозился наказать тестя и смело поднял руку
на кровопролитие междоусобное. Состояние Новагорода было  достойно  жалости:
голод, болезни истребили немалую часть  его  жителей;  другие  скитались  по
землям чуждым; знатнейшие люди стенали в темницах Суздальской области;  домы
и целые  улицы  опустели.  Мстислав,  собрав  Вече,  ободрял  граждан  своим
мужеством. "Оставим ли братьев в заключении и постыдной неволе? - говорил он
народу: - Да воскреснет величие  столицы!  Да  не  будет  она  презрительным
Торжком,  ни  Торжек  ею!  Новгород  там,  где  Святая  София.   Рать   наша
малочисленна; но Бог заступник правых, и сильного и слабого!"  Все  казались
единодушными; однако ж некоторые, тайно доброжелательствуя Ярославу,  бежали
к нему в Торжек.
     Мстислав выступил с остальными и с братом, Князем Владимиром  Псковским
(который, быв несколько времени начальником  маленькой  области  в  Немецкой
Ливонии, снова господствовал тогда во Пскове).
     Сия война имела важное следствие:  Князь  Новогородский,  хотев  прежде
дружелюбно разделаться с Ярославом, но  принужденный  искать  управы  мечом,
взял свои меры как искусный Военачальник и Политик.  Предвидя,  что  Георгий
Всеволодович будет всеми силами помогать меньшему брату,  Мстислав  заключил
тайный союз  с  Константином  и  дал  ему  слово  возвести  его  на  престол
Владимирский.  Неприятельские  действия  началися  в   Торопецкой   области.
Святослав Всеволодович, присланный Георгием к Ярославу, с  десятью  тысячами
осадил Ржевку, где находилось только  100  воинов;  но  Князь  Новогородский
подоспел с 500 всадниками, заставил осаждающих удалиться и взял  укрепленный
Зубцов. Дружина Мстиславова хотела прямо идти к Торжку;  но  Князь,  призвав
Владимира Рюриковича из Смоленска, вдруг обратился к Переяславлю Залесскому,
чтобы удалить феатр войны от Новогородской области. Наконец обе рати сошлися
близ Юрьева. Константин с полками своими находился  в  стане  Новогородском:
Георгий, Ярослав  и  Князья  Муромские,  действуя  заодно,  вооружили  самых
поселян и в необозримых рядах стали на берегу Кзы. Летописцы сказывают,  что
Князь Владимирский и меньший брат его имели 30 знамен, или полков, 140  труб
и бубнов. Благоразумный Мстислав еще надеялся отвратить кровопролитие. Послы
Новогородские говорили Георгию, что они не признают его врагом своим, будучи
готовы заключить мир и с Ярославом, если он добровольно отпустит к ним  всех
их сограждан и возвратит Торжек с Волоком Ламским. Но Георгий  ответствовал,
что  враги  его  брата  суть  его  собственные;  а  Ярослав,   надменный   и
мстительный, не хотел слушать никаких предложений. "Не время думать о  мире,
- говорил он Послам: - вы теперь как рыба на песке; зашли  далеко  и  видите
беду неминуемую". Мстислав вторично  представлял  Георгию  и  Ярославу,  что
война междоусобная есть  величайшее  зло  для  Государства;  что  он  желает
примирить их с большим братом, который уступит им всю  область  Суздальскую,
буде Георгий отдаст ему, как старшему, город Владимир. "Ежели сам  отец  наш
(сказал Георгий) не мог рассудить меня с Константином, то Мстиславу ли  быть
нашим судиею? Пусть Константин одолеет в битве:  тогда  все  его".  Послы  с
горестию удалились, и Князь Владимирский, пируя в шатре с Вельможами,  желал
знать их  мнение.  Один  Боярин  советовал  не  отвергать  мира  и  признать
Константина старейшим Государем земли Суздальской, представляя,  что  Князья
Ростиславова племени мудры и храбры.  а  воины  Новогородские  и  Смоленские
дерзки в битвах; что Мстислав в деле  ратном  не  имеет  совместника  и  что
превосходные силы уступают иногда превосходному  искусству.  Князья  слушали
Боярина с неудовольствием. Другие Вельможи, льстя  их  самолюбию,  говорили,
что никогда еще враги не выходили целы из  сильной  земли  Суздальской;  что
жители ее могли бы с успехом  противоборствовать  соединенному  войску  всех
Россиян  и  седлами  закидают   Новогородцев.   Одобрив   сию   безрассудную
надменность и собрав военачальников, Князья дали им приказ не щадить  никого
в битве: убивать даже и тех. на коих  увидят  шитое  золотом  оплечье.  "Вам
брони, одежда и кони мертвых, - сказали они: - в плен возьмем одних Князей и
решим после судьбы их". Отпустив воевод, Георгий с меньшими братьями заперся
в шатре и вздумал уже делить всю Россию: назначил Ростов для себя,  Новгород
для Ярослава, Смоленск для третьего брата, а Киев для  Ольговичей,  оставляя
Галич на свое дальнейшее распоряжение.
     Написав договорную грамоту и взаимною клятвою утвердив оную, сии Князья
послали сказать неприятелям, что желают биться с ними на  обширном  Липецком
поле.
     Мстислав принял вызов: долго советовался  с  Константином,  обязал  его
торжественными обетами верности и ночью выступил из стана к назначенному для
битвы месту, с трубным звуком,  с  грозным  кликом  воинским.  Встревоженные
полки Георгиевы стояли всю ночь за щитами, то есть вооруженные  и  в  боевом
порядке, ожидая нападения, и едва было не обратились в бегство. На  рассвете
Мстислав и Константин приближились к неприятелю, который зашел  за  дебрь  и
расположился  на  горе,  окруженной  плетнем.  Напрасно  Мстислав  предлагал
Георгию или мир, или битву на равнине. Сей Князь ответствовал: "Не  хочу  ни
того, ни другого; и когда вы уже не боялись дальнего пути, то можете перейти
и за дебрь, где мы вас ожидаем".
     Мстислав стал на другой горе, велев отборным молодым людям  ударить  на
полки Ярославовы. Бились с утра до вечера, слабо, неохотно: ибо  время  было
весьма холодно и ненастливо. На другой день Мстислав  думал  идти  прямо  ко
Владимиру, но Константин не советовал оставлять неприятеля назади и  боялся,
чтобы миролюбивые Ростовцы, пользуясь случаем, не  разбежались  по  городам.
Между тем Георгиевы полки, видя движение  в  стане  Новогородцев  и  Смолян,
вообразили, что Мстислав хочет отступить, и бросились с  горы,  в  намерении
гнаться за ним; но Георгий и Ярослав удержали их. Тогда Князь Новогородский,
сказав: "гора не защитит и не  победит  нас;  пойдем  с  Богом  и  с  чистою
совестию", велел своим готовиться к битве. На  одном  крыле  стоял  Владимир
Рюрикович  Смоленский,  на  другом  Константин,   в   средине   Мстислав   с
Новогородцами и Князь Псковский. Учредив строй, обозрев все  ряды,  Мстислав
ободрил воинов краткою речью. "Друзья и братья! - говорил он: - Мы  вошли  в
землю сильную: станем крепко, призвав Бога помощника. Да никто не  озирается
вспять: бегство не спасение. Кому не умереть,  тот  будет  жив.  Забудем  на
время жен и детей своих. Сражайтесь, как хотите: пешие или на конях".
     Новогородцы  ответствовали:  "Сразимся  пешие,  как   отцы   наши   под
Суздалем". [21 апреля 1216 г.] Оставив коней, они сбросили  с  себя  одежду,
даже сняли сапоги, и с громким кликом устремились вперед; за ними Мстислав и
дружина конная. Ни крутизна, ни ограда  не  могли  удержать  их  стремления.
Смоляне также пешие вступили в бой, не хотев ждать Воеводы  своего,  который
упал с коня в дебри.
     Князь Новогородский, видя кровопролитие, сказал  Владимиру  Псковскому:
"не выдадим добрых людей!" - и мгновенно опередил всех; имея в  руке  топор,
три раза  с  дружиною  проехал  сквозь  полки  неприятельские,  сек  головы,
оставлял за собою кучи трупов. Летописцы живо представляют ужас  сей  битвы,
говоря, что сын шел на отца, брат на брата, слуга на господина:  ибо  многие
Новогородцы сражались за Ярослава; многие единокровные  стояли  друг  против
друга под знаменами Георгия и  Константина.  Победа  не  была  сомнительною.
Новогородцы, Смоляне дружным усилием расстроили, смяли врагов и, торжествуя,
показывали в руках  своих  хоругви  Ярославовы.  Еще  Георгий  стоял  против
Константина; но скоро обратился в бегство за Ярославом.  "Друзья!  -  сказал
Князь Новогородский своим храбрым воинам:  -  не  время  думать  о  корысти;
надобно довершить  победу",  -  и  Новогородцы,  ему  послушные,  не  хотели
прикоснуться к добыче, с жаром гнали Суздальцев, топили их в реках,  осуждая
Смолян, которые обдирали мертвых и грабили обозы неприятеля.
     Урон был велик только со стороны побежденных: их легло  на  месте  9233
человека. В остервенении своем не  двая  никому  пощады,  воины  Мстиславовы
взяли не более 60 пленников; а Смоляне нашли в Георгиевом стане и договорную
грамоту сего Князя, по коей он хотел делить всю Россию с братьями.  Ярослав,
главный виновник кровопролития, ушел в Переяславль и, пылая гневом,  задушил
там многих Новогородских купцов в темнице; а Георгий, утомив трех коней  под
собою, на четвертом прискакал в Владимир, где оставались большею частию одни
старцы и дети, жены и люди духовного сана. Видя  вдали  скачущего  всадника,
они думали, что Князь их одержал победу и шлет к ним гонца;  но  сей  мнимый
радостный вестник был сам Георгий: в бегстве своем он сбросил с себя  одежду
Княжескую и явился в рубашке пред вратами  столицы;  ездил  вокруг  стены  и
кричал, что надобно укреплять  город.  Жители  ужаснулись.  Ночью  пришли  в
Владимир многие раненые; а на другой день Георгий, созвав граждан, молил  их
доказать ему свое усердие мужественною защитою столицы. "Государь!  Усердием
не спасемся; - ответствовали граждане: - братья наши легли на  месте  битвы;
другие пришли, но без оружия: с кем отразить врага?"  Князь  упросил  их  не
сдаваться хотя несколько дней, чтобы он мог вступить в переговоры.
     Великодушный Мстислав не велел гнаться за Георгием и  Ярославом,  долго
стоял на месте битвы и шел медленно  ко  Владимиру.  Чрез  два  дня  окружив
город, сей Князь в первую ночь увидел там сильный пожар: воины  хотели  идти
на приступ, чтобы воспользоваться сим случаем; но  человеколюбивый  Мстислав
удержал их. Георгий уже не думал обороняться и, на  третий  день  приехав  в
стан к Новогородскому Князю с двумя юными сыновьями, сказал ему и  Владимиру
Смоленскому: "Вы победители: располагайте моею жизнию и достоянием. Брат мой
Константин в вашей воле".
     Мстислав и Владимир, взяв от него дары, были посредниками  между  им  и
Константином. Принужденный выехать из столицы, Георгий омочил  слезами  гроб
родителя,  в  душевной  горести  жаловался  на  Ярослава,  виновника   столь
несчастной войны; сел в ладию с женою  и  поехал  в  Городец  Волжский,  или
Радилов. В числе немногих друзей отправился с ним Епископ Симон,  знаменитый
не  только  описанием  жизни  святых  Иноков  Киевских,  но  и  собственными
добродетелями;  обязанный   Георгию   саном   Святителя,   он   не   изменил
благотворителю своему в злополучии. Сей Князь в 1215 году учредил  особенную
Епархию для Владимирской и Суздальской области, не хотев, чтобы они зависели
от Ростова.



                                  Глава V


          КОНСТАНТИН, ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ ВЛАДИМИРСКИЙ И СУЗДАЛЬСКИЙ. Г.
          1216-1219



     Добросердечие   Константина.   Дела   Ливонские.   Важное   предприятие
Мстислава. Пылкость юного Даниила. Тиранство Венгров в  Галиче.  Убийства  в
Рязани. Смерть Константина.


     Мстислав возвел Константина на престол Великого Княжения  Владимирского
и  шел  смирить  своего  зятя,  который,  оставив  гордость,   прибегнул   к
великодушию старшего брата. "Будь моим отцем, - говорил он Константину: -  я
в  твоих  руках  и  прошу  у  тебя  хлеба:  неужели  выдашь   меня   Князьям
Новогородскому и Смоленскому?" Мстислав в угодность  Константину  согласился
на мир и принял дары от Ярослава; но не хотел, чтобы дочь его жила с  Князем
столь жестокосердым: взял ее к себе  и  возвратился  с  честию  в  Новгород,
освободив всех жителей оного, бывших в Переяславле.
     [1217-1218  гг.]  Достигнув  цели  своей,  Константин  захотел  утешить
изганного Георгия, призвал его к себе, объявил наследником Великого Княжения
и дал ему Суздаль. С искреннею дружбою обняв брата,  Георгий  клялся  забыть
прошедшее.
     Константин чувствовал слабость здоровья своего и желал в случае  смерти
оставить юным сыновьям второго отца в их старшем дяде.
     Мстислав, Герой сего времени, совершив одно дело и ревнуя  ознаменовать
свое мужество новым,  еще  важнейшим  подвигом,  удалился  в  южную  Россию.
Пользуясь его отсутствием, Литовцы  разорили  несколько  селений  в  области
Шелонской; а Рыцари Немецкие, заняв Оденпе, старались  укрепить  сие  место.
Владимир Псковский находился тогда в Новегороде  и,  приняв  начальство  над
войском, осадил прежних друзей своих, Немцев, в оденпском замке. В то  время
как жители города коварно предлагали  мир  Россиянам,  отошедшим  далеко  от
стана, Немцы напали на обозы Новогородцев: однако ж, потеряв многих людей  и
в том числе двух Воевод, должны были спасаться бегством в замок. Сам Великий
Магистр Ордена, Вольквин, едва ушел с Дитрихом,  братом  Епископа  рижского,
Альберта, и зятем Владимира Псковского.
     Теснимые осаждающими, терпя голод, не смея вторично вступить в бой, они
требовали мира. Дитрих, в залог верности, остался в  руках  у  Новогородцев,
которые дали Рыцарям свободный пропуск, взяв в добычу 700 коней Немецких.  -
Мстислав,  возвратясь  из  Киева,  объехал  Новогородскую  область,  наказал
некоторых ослушных или нерадивых чиновников, созвал граждан столицы на Дворе
Ярослава и сказал им: "Кланяюся Святой Софии, гробу отца моего и вам, добрые
Новогородцы.
     Иноплеменники господствуют в знаменитом Княжении  Галицком:  я  намерен
изгнать их.
     Но вас не забуду и желаю, чтобы кости мои лежали у  Святой  Софии,  там
же, где покоится мой родитель". Тщетно граждане, искренно огорченные, молили
Князя великодушного, любимого не  оставлять  их.  Он  дружески  простился  с
народом и спешил в Киев к своим братьям, пылая нетерпением собрать войско  в
южной России и вести оное к берегам Днестра.
     Честь и Вера предписывали  Мстиславу  сей  подвиг.  Мы  оставили  юного
Даниила на престоле Галицком с одним именем Князя: Бояре всем  управляли  и,
находя вдовствующую супругу Романову опасною для их своевольства,  принудили
ее выехать в Бельз. Даниил проливал слезы, не хотел разлучиться с  нею  и  в
гневе ударил мечом одного из Вельмож, взявшего за узду коня  его;  однако  ж
Княгиня умолила сына остаться.  Оскорбленный  сею  дерзостию  Бояр,  Андрей,
Король Венгерский, пришел сам с войском, смирил мятежников и виновнейшего из
них,  Владислава,  оковал  цепями.  Но  скоро  бедствия  Романова  семейства
возобновились. Тайно призванный Галичанами, Мстислав Немой заставил  Даниила
бежать в Венгрию; а Лешко Белый отнял у Василька  Бельз  для  своего  тестя,
Александра Владимирского (Василько, провождаемый многими Боярами, удалился в
Каменец). Уже Андрей вторично шел  защитить  Даниила;  уже  Мстислав  Немой,
слабый, хотя и властолюбивый, бежал от страха, когда ужасный бунт открылся в
самой Венгрии. Свирепые  Бароны,  враги  Королевы  Гертруды,  умертвили  ее,
готовив такую же участь и  Королю.  В  сих  обстоятельствах  он  мог  думать
единственно о  собственной  безопасности:  чем  Боярин  Галицкий,  Владислав
(тогда освобожденный), умел воспользоваться, представляя ему, как  вероятно,
что отрок Даниил, сын  отца,  ненавистного  народу,  не  в  состоянии  мирно
управлять Княжением, или, возмужав, не захочет быть  данником  Венгрии;  что
Андрей поступит весьма  благоразумно,  ежели  даст  Наместника  Галиции,  не
природного Князя и не иноплеменника,  но  достойнейшего  из  тамошних  Бояр,
обязав его  в  верности  клятвою  и  еще  важнейшими  узами  столь  великого
благодеяния.
     Желание Владислава  исполнилось:  предпочтенный  другим  Боярам,  он  с
дружиною Венгерскою приехал господствовать в свое отечество, назвался Князем
и думал равняться саном с потомками Св. Владимира;  а  Даниил  и  мать  его,
обманутые надеждою на покровительство Андреево, обратились к  Лешку  Белому.
Видя с завистию, что богатая Галиция сделалась почти областию  Венгрии,  сей
Государь усердно взял Даниилову сторону, одержал верх в битве с  Владиславом
и хотя не  мог  завоевать  Галича,  однако  ж  услужил  сыновьям  Романовым,
принудив своего тестя, Александра, уступить им Тихомль и Перемиль. Там могли
они несколько времени жить спокойно вместе с родительницею, печально  смотря
на башни Владимирские, наследственную столицу Романову. Туда  съехались  все
верные Бояре, сподвижники  их  храброго  отца,  готовые  усердно  служить  и
сыновьям, которые в нежном цвете юности обещали зрелые  плоды  мужества,  ум
необыкновенный, душевное благородство.
     Россияне и чужеземцы с  удивлением  видели  в  ничтожном  городке  двор
блестящий, составленный  из  витязей  и  Бояр  опытных,  особенно  уважаемых
Государем Польским.
     Воевода  Сендомирский,  именем  Пакослав,  доброжелательствуя  Романову
семейству, хотел согласить выгоды оного с выгодами Венгров и  Ляхов,  бывших
тогда явными врагами за Галич; ездил к Андрею и  без  труда  склонил  его  к
миру. Положили, чтобы малолетний сын Андреев, Коломан, женился на малолетней
дочери герцога Лешка, Саломее, и  княжил  в  Галиче;  чтобы  Король  уступил
Перемышль Ляхам  и  чтобы  Владимир  отдать  Даниилу  с  братом,  а  Любачев
миротворцу  Пакославу.  Условия  были  исполнены:  Александра   выслали   из
Владимирской области, а Владислава, как  хищника,  заточили.  Таким  образом
(говорит Летописец) сей гордый Боярин безрассудным честолюбием погубил  себя
и  детей,  коих  никто  из  Князей  Российских,  оскорбленных  его   дерзким
самозванством, не хотел призреть.
     Может   быть,   утомленные    смятениями    и    переменами    Галичане
удовольствовались бы тогдашним своим жребием, если  бы  новое  Правительство
Венгерское  наблюдало  умеренность  и  справедливость;  но   Андрей   весьма
неблагоразумно вздумал утеснять нашу Церковь. Уже в  первый  год  Коломанова
властвования, в 1214 [году], он писал к папе Иннокентию  III,  что  народ  и
Князья Галицкие, подданные Венгрии,  испросив  себе  сына  его  в  Государи,
желают присоединиться к Римской Церкви, единственно с  тем  условием,  чтобы
Папа не отменял их  древних  обрядов  священных  и  дозволил  им  отправлять
Богослужение на языке  Славянском.  Когда  же  Архиепископ  Гранский  именем
преемника Иннокентиева, Гонория III, возложил в Галиче венец Королевский  на
сына Андреева и Саломею, сей новый Государь,  исполняя  волю  отца  и  Папы,
изгнал Епископа Российского, Священников наших и хотел обратить всех жителей
в веру латинскую. Народ, уничиженный мятежами, преступлениями и кознями Бояр
запутанный в противоречиях своей системы политической, не смел  восстать  на
тиранов совести, довольствуясь бесполезными жалобами. К  несчастию  Венгров,
Андрей поссорился с герцогом Лешком, отнял у него Перемышль  с  Любачевом  и
возбудил в нем столь великую злобу, что он,  вопреки  узам  крови,  искал  в
России  сильных  неприятелей  зятю.  Таковым   представился   ему   Мстислав
Новогородский. "Ты мне брат, - писал Лешко к  сему  храброму  Князю:  -  иди
прославиться знаменитым подвигом мужества: Галич, достояние  твоих  предков,
стенает под игом утеснителей". Мстислав, подобно отцу готовый всегда на дела
великие, не отказался от предложения, столь лестного для его славолюбия.
     В  то  время  как  он  занимался  в  древней  южной  столице  воинскими
приготовлениями,   тишина   Царствовала   в   пределах   Великого   Княжения
Владимирского.  Константин  наслаждался  спокойствием  подданных  и  любовию
братьев; не следовал примеру дяди и родителя:  не  требовал  повиновения  от
слабейших Князей соседственных и думал, что  каждый  из  них  обязан  давать
отчет в делах своих единому Богу. Ободренные сею излишнею кротостию, двое из
Владетелей Рязанских дерзнули на гнусное злодеяние.
     Коварный Глеб, при великом Князе  Всеволоде,  хотевший  погубить  своих
родственников доносом, условился с братом, Константином Владимировичем, явно
лишить их жизни, чтобы  господствовать  над  всею  областию  Рязанскою.  Они
съехались в поле для общего совета, и Глеб дал  им  роскошный  пир  в  шатре
своем. Князья, Бояре пили и веселились, не  имев  ни  малейшего  подозрения.
Хозяин ласкал, приветствовал  беспечных  гостей;  лицо  и  голос  злодея  не
изменяли адской тайне  его  сердца.  В  одно  мгновение  Глеб  и  Константин
Владимирович извлекают мечи: вооруженные слуги и Половцы стремятся в  шатер.
Начинается кровопролитие. Ни один из шести несчастных  Князей,  ни  один  из
верных Бояр их не мог спастися.
     Утомленные смертоубийством изверги выходят из шатра и спокойно  влагают
в ножны мечи свои, дымящиеся кровию. В числе  убиенных  находился  и  родной
брат Глебов, добродушный Изяслав.
     [1218 г.]  Злодейство  было  ужасно:  еще  ужаснее  то,  что  виновники
остались без наказания. Великий  Князь  Константин-изнуренный,  может  быть,
недугами - довольствовался сожалением о несчастных; строил церкви,  раздавал
милостыню и с восторгом лобызал святые мощи, привозимые к  нему  из  Греции.
Незадолго до кончины своей он послал старшего сына, именем Василька, княжить
в Ростов, а другого, Всеволода, в Ярославль, приказав им жить согласно, быть
во нравах подобными ему, благотворить сиротам, вдовицам, Духовенству и чтить
Георгия как второго отца.
     Константин преставился на 33 году от  рождения  [2  февраля  1218  г.],
оплакиваемый Боярами,  слугами,  нищими,  Монахами.  Хваля  его  мудрость  и
добродетель, Летописец Суздальский говорит, что сей Князь  не  только  читал
многие душеспасительные книги,  но  и  жил  по  их  правилам;  был  исполнен
Апостольской Веры и столь  кроток,  что  старался  не  опечалить  ни  одного
человека, любя делом и  словом  утешать  всякого.  -  Супруга  Константинова
немедленно постриглась над его гробом и, названная Агафиею,  чрез  два  года
кончила дни свои в уединении монастырском.



                                 Глава VI


          ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ ГЕОРГИЙ II ВСЕВОЛОДОВИЧ. Г. 1219-1224



     Беспокойства  в  Новегороде.  Великодушие  Посадника.  Дела  церковные.
Войны.  Устюг.  Новгород   Нижний.   Освобождение   Галича.   Неблагоразумие
Мстислава. Происшествия в Ливонии. Мужественный Вячко. Набег Литвы.  Слух  о
Татарах.


     По отбытии  Мстислава  Новогородцы  призвали  к  себе  его  двоюродного
племянника, Святослава Мстиславича, из Смоленска. Сей Князь не мог  обуздать
своевольства  чиновников  и  народа.  Посадник  Твердислав,  муж,   отличный
достоинствами, взяв под стражу какого-то мятежного Боярина, вооружил  против
себя многих его друзей и единомышленников. Началось междоусобие: одни стояли
за Твердислава, другие за Боярина; прочие  оставались  спокойными  зрителями
ссоры, которая обратилась в явную войну. Целую неделю были шумные  Веча  при
звуке колоколов; граждане, надев брони и шлемы, в исступлении своем обнажили
мечи. Напрасно увещевали старцы, напрасно плакали жены и дети: казалось, что
Новогородцы не имели ни законов, ни Князя, ни человечества. Чтобы еще  более
воспалить  усердие  своих  друзей,  Твердислав,  устремив  глаза   на   храм
Софийский, громогласно обрек себя в жертву смерти, если совесть его не чиста
пред Богом и согражданами. "Да паду в битве первый (говорил он), или Небо да
оправдает меня победою моих братьев!" Наконец злоба утолилась кровию  десяти
убитых граждан; народ образумился, требовал мира и, целуя крест, клялся быть
единодушным. Тишина  восстановилась;  но  Князь,  недовольный  Твердиславом,
прислал своего  Тысячского  объявить  на  вече,  что  сей  Посадник  властию
Княжескою  сменяется.  Граждане  хотели  знать  вину  его.  Святослав  гордо
ответсвтовал: без вины.  "Я  доволен,  -  сказал  Твердислав:  -  честь  моя
остается без пятна: а вы, братья сограждане, вольны избирать и Посадников  и
Князей". Народ вступился за него. "Вспомни условие,  -  говорили  Святославу
Послы Веча: - ты дал нам клятву не сменять  чиновников  безвинно.  Когда  же
забываешь оную, то мы готовы с поклоном  указать  тебе  путь;  а  Твердислав
будет нашим Посадником". Святослав, видя упрямство народа, не хотел спорить;
но скоро уехал в Киев по воле отца  своего,  Мстислава  Романовича,  уступив
престол Новогородский меньшему брату, Всеволоду. [1219-1221 гг.].  Правление
сего Князя ознаменовалось также внутренними беспокойствами. Люди,  посланные
Новогородцами в Двинскую  землю  для  собрания  дани,  к  удивлению  народа,
возвратились с  дороги,  сказывая,  что  великий  Князь  Георгий  и  Ярослав
Всеволодович не хотели пропустить их чрез область Белозерскую, имея будто бы
тайное сношение с Новогородским Посадником и Тысячским. Народ взволновался и
сменил главных чиновников;  однако  ж  чрез  некоторое  время  снова  возвел
Твердислава на степень Посадника. Всеволод без всякой основательной  причины
возненавидел и хотел убить сего знаменитого человека, вооружив своих  Дворян
и многих граждан на Дворе Ярослава. Твердислав  был  тогда  болен:  усердные
друзья вывезли его на санях из дому и поручили великодушной  защите  народа,
который  стекался  к  нему  толпами,  готовый  умереть  за  своего  любимого
чиновника. Жители трех концов стали в ряды и ждали Князя как неприятеля.  Но
Всеволод  не  дерзнул  на  кровопролитие.  Архиепископ  примирил  врагов;  а
Твердислав, желая спокойствия  отечеству,  добровольно  сложил  с  себя  чин
Посадника, тайно ушел в  монастырь  Аркадьевский  и  навсегда  отказался  от
света.
     Самые  церковные  дела  Всеволодова   времени   изъявляют   легкомыслие
Новогородцев: выгнав прежде Архиепископа Митрофана, народ раскаялся и  хотел
загладить сию несправедливость; дозволил ему возвратиться и  послал  сказать
его преемнику, Антонию, осматривавшему тогда свою Епархию,  чтобы  он  ехал,
куда хочет, и что Новгород имеет уже иного Святителя. Однако  ж  Антоний  не
послушался и признавал себя единственным законным пастырем. Граждане были  в
крайнем затруднении и, не зная, что делать с двумя Архиепископами, отправили
их в Киев на суд к Митрополиту, который, решив  тяжбу  в  пользу  Митрофана,
послал Антония Епископом в Перемышль Галицкий.
     Воинские подвиги Новогородцев были удачны: хотя Всеволод не  мог  взять
Пертуева, или нынешнего Пернау, однако ж разбил  Немцев  за  рекою  Эмбахом.
Древний Летописец Ливонский повествует, что Рыцари в битве с нашим передовым
отрядом имели успех и даже отняли знамя Князя  Новогородского;  но  союзники
их,  Латыши,  видя  многочисленность  Россиян,  обратились  в  бегство.  Сей
Летописец к чести единоземцев своих прибавляет, что их было  только  200,  а
наших  16000;  что  Немцы,  отделенные  от  Новогородцев  глубоким   ручьем,
сражались от 9 часов утра до захождения солнечного, убили  около  пятидесяти
неприятелей, в целости отступили и шли назад с веселыми песнями.
     В России восточной были также  воинские  действия.  Глеб  Владимирович,
убийца  Князей  Рязанских,  хотел  еще  довершить  свое  гнусное  злодеяние.
Провидение спасло одного из  сих  Князей,  Ингваря,  сына  Игорева,  который
господствовал в Старой Рязани и мог рано или поздно отмстить смерть братьев:
наняв Половцев, Глеб шел осадить его столицу; но Ингварь  победил  варваров.
Ненавидимый всеми добрыми Россиянами и самому себе ненавистный (обыкновенная
мука злодеев!), Глеб бежал в степи, подобно древнему братоубийце  Святополку
гонимый Небесным гневом, и там в безумии скончал гнусную жизнь свою [в  1219
г.]. - Ингварь наследовал всю область Рязанскую и с дружиною великого  Князя
вторично разбил Половцев.
     Вероятно, что Камские Болгары издревле  торговали  с  Чудским  народом,
обитавшим в Вологодской и Архангельской  губернии:  с  неудовольствием  видя
новое господство Россиян  в  сих  мирных  странах,  они  хотели  также  быть
завоевателями и - более обманом, нежели  силою  -  взяли  Устюг,  неизвестно
когда и кем основанный.  Он  имел  прежде  собственных  Князей;  стоял,  как
сказывают, на высокой горе, верстах в четырех от нынешнего, и назывался,  по
имени ее,  Гледеном,  а  название  устюжан  произошло  от  устья  реки  Юга,
сливающего там воды свои с рекою Сухоною. Жители - вероятно, смесь Россиян с
Чудью - зависели от великого Князя Георгия и в особенности  от  Ростовского.
Чтобы утвердиться в сем городе, Болгары в то  же  время  старались  овладеть
берегами Унжи; но были отражены и скоро увидели войско Россиян в собственной
земле своей. Брат Георгиев, Святослав, с  сыновьями  Муромских  Князей  и  с
сильным ополчением приплыл туда Волгою, вышел на берег ниже  устья  Камы  и,
для  безопасности  судов  оставив  стражу,  приближился  к   городу   Ошелу,
укрепленному высоким дубовым тыном с двумя оплотами, между  коими  находился
вал.
     Впереди шли люди с огнем и топорами; за ними стрелки и копейщики.  Одни
подсекли тын, другие зажгли оплоты; но сильный ветер дул им  прямо  в  лицо:
задыхаясь от густого  дыма,  воины  Святославовы,  ободренные  речью  Князя,
приступили с другой стороны и зажгли город по ветру.  Зрелище  было  ужасно:
целые улицы пылали; огонь, раздуваемый бурею, лился быстрою рекою; отчаянные
жители с воплем бежали из города и не могли уйти  от  меча  Россиян;  только
Князь Болгарский и некоторые его  всадники  спаслися  бегством.  Другие,  не
требуя пощады, убивали жен, детей своих и самых себя или  сделались  жертвою
пламени, вместе со многими Россиянами, искавшими добычи в городе. Святослав,
видя там наконец одни кучи дымящегося пепла, удалился, провождаемый  толпами
пленников, большею частию жен и младенцев.
     Напрасно Болгары хотели  отмстить  ему,  стекаясь  отовсюду  к  берегам
Волги!
     Россияне, готовые к битве, сели на  ладии,  распустили  знамена  и  при
звуке бубнов, труб, свирелей  плыли  медленно  вверх  по  Волге  в  стройном
ополчении. Болгары только смотрели на них с  берега.  Святослав  близ  устья
Камы сошелся с Ростовцами, устюжанами и с воеводою Георгиевым, который ходил
опустошать ее берега,  и  взял  несколько  городков  Болгарских.  Сей  успех
казался столь важным Великому Князю, что  он  встретил  брата  за  несколько
верст от столицы, благодарил его, осыпал дарами; три дня угощал всех воинов.
Зимою  явились  во  Владимир  послы  Болгарские,  требуя  мира;  но  Георгий
отвергнул их предложение и готовился к новому походу.
     Испытав  многократно  превосходную  силу  Россиян,   Болгары   всячески
старались отвратить бедствие  войны;  наконец,  посредством  богатых  даров,
обезоружили Великого Князя. Послы наши ездили  к  ним  в  землю,  где  народ
утвердил сей мир клятвою по Закону Магометанскому. Георгий, будучи тогда сам
на берегах Волги, имел случай  снова  осмотреть  их,  выбрал  место  и  чрез
несколько месяцев [в 1221 г.] заложил Нижний Новгород,  там,  где  сливаются
две знаменитые реки нашего отечества и где скоро поселилось множество людей,
привлеченных выгодами торговли и судоходства.
     В  сие  время  Князь  Черниговский,  брат  Всеволода  Чермного,  разбил
Литовцев, которые искали добычи  в  его  области.  -  Но  важнейшим  успехом
Российского  оружия  было  тогда  освобождение  Галича  от  ига  чужеземцев.
Кажется, "что  бывший  Князь  Новогородский,  Мстислав,  занимаясь  в  Киеве
ратными приготовлениями, умел скрыть цель оных:  по  крайней  мере  Вельможи
Андреевы, именем Коломана господствовавшие  на  берегах  Днестра,  не  взяли
никаких мер для обороны и бежали в Венгрию, как скоро Мстислав  приближился.
Столь легкий успех не мог ослепить сего Князя:  он  знал,  что  опасности  и
битвы впереди; что Андрей не уступит ему сыновнего Королевства мирно  и  что
победа  должна  решить  судьбу  оного.  Тамошние   граждане   желали   снова
повиноваться Даниилу: вопреки им, Мстислав  сел  на  троне  Галицком,  но  в
угождение народу выдал дочь свою, Анну, за сего Романова сына и  хотел  быть
ему отцом; старался также сохранить любовь Герцога Польского и не мешал  ему
владеть  частию  западной  России:  ибо  Лешко,  передав  Владимир  сыновьям
Романовым, занял Брест со многими  другими  наследственными  их  городами  в
окрестностях Буга.
     Напрасно  Даниил  жаловался  тестю  на   хищность   Герцога.   Мстислав
ответствовал: "Лешко мой  друг".  Но  когда  неуступчивый  Даниил  осмелился
искать управы силою; когда, выехав в поле с собственною  дружиною,  отнял  у
Ляхов все области Российские: тогда оскорбленный  Герцог,  считая  Мстислава
тайным наставником юного зятя, обвиняя того и другого в  неблагодарности,  в
вероломстве, возобновил союз с Андреем Венгерским. "Отказываюсь  от  всякого
участия в Галиции, - велел он сказать Королю: - пусть властвует в  оной  сын
твой. Изгоним только Россиян".
     Андрей не мог желать иного. Венгры и Ляхи, вступив  в  Галицкую  землю,
одержали   победу   над   Димитрием,   Воеводою   Мстислава.   Сам   Коломан
предводительствовал  ими  и  с  удовольствием  видел  головы   наших   Бояр,
повергаемые к его ногам вместе с их золотыми цепями. Оставив зятя в  Галиче,
Мстислав удалился к пределам Киевским.
     Неприятели  осадили  Даниила:  хотя  сей  юноша  смелыми,   счастливыми
вылазками делал им много вреда, однако ж, исполняя повеление  тестя,  должен
был наконец  выйти  из  города,  очистил  себе  путь  мечом  и  за  Днестром
соединился с Мстиславом, который, обняв его как витязя  достойного,  в  знак
особенной дружбы подарил ему любимого своего коня и сказал: "Храбрый  Князь!
Теперь иди в Владимир: я пойду за Половцами. Мы отмстим врагам, и  стыд  наш
падет на них". Он сдержал слово.
     Союзники, Венгры, Ляхи, завоевав Галич, не  дремали;  первые  усилились
новыми полками  своими  и  Богемскими,  присланными  Андреем  к  Коломану  с
знаменитым  Воеводою  Фильнием.  Сей  надменный  Барон  изъявлял  величайшее
презрение к Россиянам и часто говорил в  пословицу:  "Один  камень  избивает
множество глиняных сосудов.
     Острый меч,  борзый  конь  и  Русь  у  моих  ног".  Ляхи  непрестанными
впадениями тревожили область Владимирскую. К счастию, Даниил успел заключить
мир с Князьями Литовскими, Жмутскими, Латышскими и мог  наемным  их  войском
устрашить собственные владения Лешковы.  -  Между  тем  деятельный  Мстислав
изготовился и двинул рать свою,  усиленную  Половцами,  к  берегам  Днестра.
Воевода  Андреев,  гордый  Фильний,  не  хотев  подвергнуть  юного  Коломана
опасностям битвы, оставил его в укрепленном Галиче и ждал  Россиян  в  поле.
Ляхи стояли на правом крыле: Венгры и Галичане на левом;  легкое  войско  их
находилось впереди. Россияне показались: шли медленно  и  стройно;  за  ними
Половцы. Владимир Рюрикович предводительствовал одною частию войска,  другою
Мстислав, который, вдруг отделяся от полков, стал на высоком холме  и  долго
смотрел  на  движения  неприятелей,  так  что  Владимир,  встревоженный  его
отсутствием, велел с неудовольствием напомнить ему,  сколь  время  дорого  и
сколь нужно действовать, не теряя оного. "Не забывай (говорил  он),  что  ты
военачальник, а не зритель. Твое бездействие может погубить  нас".  Мстислав
съехал с холма и спешил оживить храбрость воинов, именем Св.  Креста  обещая
им победу. Уже битва началася. Владимир не устоял против  Ляхов:  они  гнали
Россиян,  брали  пленников,  добычу   и   древними   песнями   отцов   своих
торжествовали победу.
     Венгры,  Галичане  также  имели  успех,  и  бедствие   наших   казалось
совершенным. Но Мстислав в самое то время с отборною дружиною и с  Половцами
ударил в тыл неприятелю:  изумленные,  расстроенные  Венгры  падали  мертвые
целыми рядами; сам предводитель их отдался в плен, и скоро Ляхи  к  отчаянию
своему увидели, что победа им  изменила;  окруженные  Россиянами,  не  могли
спастися ни мужественною обороною, ни бегством и все легли  на  месте.  Одни
Половцы брали пленников, ловили коней, обнажали мертвых: Россияне,  исполняя
волю Князя, старались  только  о  совершенном  истреблении  неприятеля.  Еще
многие Ляхи оставались назади, не ведали  о  гибели  своих  и,  видя  издали
государственное знамя Польское, толпами стремились к оному; но сие знамя,  с
изображением Белого орла, развевалось уже в руках победителя:  они  находили
там смерть. Кровопролитие было ужасно; вопль, стон несчастных жертв достигал
до Галича;  трупы  лежали  кучами  на  пространстве  необозримом.  Россияне,
торжествуя победу, все единодушно превозносили хвалами  Мстислава  храброго,
называя его, по тогдашнему обыкновению, красным солнцем отечества.
     Сей Князь осадил Галич. Боясь измены граждан (ибо жители всех окрестных
мест с радостию принимали Мстислава), Венгры и Ляхи выгнали их из  крепости,
чтобы обороняться  до  последней  возможности;  но  Россияне,  ночью  сделав
подкоп,  вошли  в  город.  Тогда  Коломан  заключился  в  укрепленном  храме
Богоматери  и  еще  с  гордостию  отвергнул   свидание,   предложенное   ему
Мстиславом.  Чрез  несколько  дней,  изнуренные  голодом  и  жаждою,  Венгры
сдалися. Князь Российский уже не хотел слышать о милосердии. Ему представили
несчастного Коломана и юную супругу его, в слезах, в  глубокой  горести:  он
велел за крепкою стражею отвезти их в Торческ, а Баронов Венгерских с женами
и детьми отдал, как пленников,  своей  дружине  и  Половцам,  в  награду  за
оказанное ими мужество. Только  славный  Архиепископ  Краковский,  Летописец
Кадлубко, и Канцлер Польский Ивон, бывшие в Галиче,  успели  заблаговременно
спастися  от  неволи  бегством.  Герцог   Лешко   воспрепятствовал   Даниилу
соединиться с тестем до битвы: сей юноша славолюбивый  успел  только  видеть
свежие трофеи Россиян на ее месте.  Новейшие  Историки  пишут,  что  гордый,
счастливый Мстислав, торжествуя оную, принял на себя имя  Царя  Галицкого  и
что Российские Епископы венчали его златым венцем  Коломановым,  доставшимся
ему в руки.
     Андрей,  Король  Венгерский,  был  в  отчаянии  и  немедленно  отправил
Вельможу своего, именем Яроша, сказать Мстиславу, чтобы он  прислал  к  нему
сына и всех пленников, или скоро увидит в России многочисленное победоносное
войско Венгров. Мстислав не испугался угрозы, но хладнокровно  ответствовал,
что победа зависит от Неба; что он ждет Короля,  надеясь  с  Божиею  помощию
смирить  гордость  его.   Андрей,   изнуренный   тогда   в   силах   походом
Иерусалимским, не имел желания воевать и прибегнул  к  доброхотствующим  ему
Боярам Галицким. Один из них, Судислав, плененный вместе с  Коломаном,  умев
снискать особенную доверенность Мстислава, склонил его  к  миру,  неожиданно
выгодному для Короля. Согласились, чтобы меньший сын Андреев,  именем  также
Андрей, женился на дочери Мстислава, коей в приданое отец  назначил  спорную
Галицию.  Следственно,  Мстислав  освободил  сию  землю  от   иноплеменников
единственно для того, чтобы добровольно уступить им оную, взяв, может  быть,
только меры  для  безопасности  Церкви  Греческой!  Не  любя  тамошних  Бояр
мятежных и нелюбимый ими, он  хотел  сначала,  как  мы  сказали,  возвратить
Галицию Даниилу,  желаемому  народом;  но  хитрые  Вельможи,  тайные  друзья
Венгрии,  представили  ему,  что  Даниил  возьмет  ее,  как   наследственное
достояние Романовых детей, без всякой особенной признательности и, с  летами
возрастая в силах, в  честолюбии,  не  уважит  благотворителя;  а  юный  сын
Андреев, всем обязанный милости тестя, не дерзнет ни в  чем  его  ослушаться
или в противном случае легко может быть лишен  Княжения.  Мстислав  -  более
воин, нежели политик - принял  мнение  Бояр  и,  с  радостию  назвав  Андрея
сватом, освободил Коломана. Брак отложили за малолетством жениха и  невесты,
с обеих  сторон  утвердив  договор  клятвами.  Между  тем  совесть  Андреева
находилась в затруднении: жених был прежде помолвлен на  Царевне  Арменской,
единственной наследнице родительского престола. Боясь греха, Король требовал
разрешения от Папы Гонория III. Вероятно, что Герцог Лешко также писал в Рим
и жаловался Папе на условия мира, заключенного Венграми  с  Россиянами:  ибо
Гонорий (в 1222 году) ответствовал Андрею, что Галиция принадлежит Коломану,
зятю Герцога Польского, возведенному на ее трон  Апостольскою  властию;  что
обязательство несправедливое, вынужденное бедствием Коломановым, само  собою
уничтожается; что малолетство жениха и невесты дает время  отцам  размыслить
основательнее о выгодах или невыгодах такого союза; что надобно подождать, и
проч. Однако ж Андрей не хотел нарушить договора, и Мстислав чрез  некоторое
время отдал будущему зятю Перемышль,  к  неудовольствию  жителей  и  Герцога
Лешка, который долженствовал, обманутый Венграми, сам примириться с Князьями
Российскими.  Сей  мир  имел  несчастные  следствия  для  Александра,  Князя
Бельзского, взявшего сторону Венгров и ляхов во  время  их  первого  успеха.
Даниил и Василько, озлобленные коварством Александра, омрачили добрую  славу
юности своей разорением окрестностей Бельза, где народ долго помнил  оное  и
называл злою ночью: ибо воины сыновей Романовых, свирепствуя там  от  заката
до восхождения солнечного, не оставили  камня  на  камне.  Одно  великодушие
Мстислава спасло Александра:  уважив  ходатайство  тестя,  Даниил  прекратил
жестокое действие мщения и возвратился  к  матери,  которая,  видя  его  уже
способного  править  землею,  обуздывать   Вельмож,   смирять   неприятелей,
удалилась от света в тишину монастырскую.
     [1221-1222 гг.] В сих  происшествиях  юго-западной  России  участвовали
слабые тогда Ольговичи как союзники  Мстислава.  Великий  же  Князь  Георгий
занимался единственно внутренним  правлением  собственной  земли  и  внешнею
безопасностию Новогородцев, послав к ним осьмилетнего  сына,  Всеволода,  на
место  Мстиславича,  внука  Романова,  изгнанного  народом.  Опаснейшими  их
врагами были тогда Альбертовы Рыцари:
     Новогородцы требовали сильной  помощи  от  Георгия  и,  с  братом  его,
Святославом,  вступив  в  Ливонию,  опустошили  берега  реки  Аа.  Летописец
Немецкий говорит, что Россияне  своими  жестокостями  возбудили  тогда  гнев
Рижской  Богоматери:  изъявляя  ненависть  к  ее  новым  храмам,   разрушали
Латинские церкви, монастыри, пленяли жен, детей и жгли хлеб  на  полях.  Сын
Владимира  Псковского,  Ярослав,  с  войском  Литовских  союзников  встретил
Святослава близ Кеси, или нынешнего Вендена:
     Россияне  осадили  сей   город.   С   утра   до   вечера   продолжалась
кровопролитная битва.
     Немцы всего удачнее действовали пращами и тяжело ранили многих из наших
Бояр под стеною. На другой день, узнав,  что  сам  великий  магистр  Ордена,
Вольквин, ночью вошел в крепость и что к  осажденным  скоро  прибудет  новая
помощь, Святослав отступил. Но военные  действия  не  прекратились:  Латыши,
послушные Немцам, беспрестанно злодействовали в  окрестностях  Пскова  и  не
могли насытиться кровию людей безоружных; оставив домы  и  работы  сельские,
жили в наших лесах, грабили, убивали путешественников, земледельцев, уводили
женщин, лошадей и скот. Дабы наказать сих  разбойников,  граждане  псковские
ходили осенью в землю Латышей, где истребили все, что могли. -  Несмотря  на
мирные, весьма неискренние предложения с обеих сторон, Немцы и  Россияне  не
давали покоя друг другу. Первые, собрав Ливь и Латышей, дерзнули вступить  в
собственные наши пределы: обошли  Псков  и  в  окрестностях  Новагорода,  по
сказанию Ливонского Летописца, обратили в пепел несколько  деревень.  Латыши
ограбили церковь близ самого предместия  столицы,  взяв  иконы,  колокола  и
другие вещи. Довольные сею местию, Немцы спешили уйти без сражения и,  боясь
Россиян, старались укрепиться в восточной Ливонии: строили замки, рыли в них
колодези на случай  осады,  запасались  хлебом,  а  всего  более  оружием  и
пращами. Возбуждаемые Рыцарями, толпы Чуди два раза зимою приходили внезапно
из-за реки Наровы в Ижорскую землю, издавна область  Новогородскую;  пленили
множество людей и побили весь скот, которого не могли взять с собою.
     В  то  время  малолетний  сын  Георгиев,  по  желанию  своих  Бояр,  не
находивших для себя ни выгод, ни удовольствия в Новегороде,  тайно  собрался
ночью и со всем двором уехал к отцу. Народ опечалился; сиротствуя без главы,
желал иметь  Князем  хотя  брата  Георгиева;  забыл  свою  прежнюю,  отчасти
справедливую ненависть к Ярославу-Феодору и принял его с  живейшими  знаками
удовольствия:  ибо  надеялся,  что  он  будет  грозою  внешних  неприятелей.
Ярослав, выгнав хищных Литовцев из южных пределов Новогородских и Торопецкой
области, хотел отличить себя важнейшим подвигом и быть  защитником  северных
Ливонцев, утесненных тогда новыми пришельцами.
     Вальдемар  II,  мужественный  Король  Датский,   желая   (как   говорит
современный Летописец) "очиститься от грехов  своих  и  доказать  усердие  к
Рижской  Богоматери",  высадил  многочисленное  войско  на  берега  Эстонии,
заложил Ревель и в кровопролитной битве одержал над жителями победу, которая
служила поводом к основанию Данеброгского Ордена:  ибо  рассказывают  басню,
что во время сражения красное знамя с белым крестом упало из облаков в  руки
к Датчанам и что Небо сим чудом оживило их мужество.  Король  возвратился  в
Данию,  но  оставил  в  Ревеле  воинов  и  Епископов,  чтобы  утвердить  там
Христианскую Веру и власть свою, к неудовольствию  Рижских  Немцев,  которые
считали себя господами Эстонии. Шведы также прибыли в сию несчастную  землю,
также хотели крестить язычников. Бедные жители не знали, кого слушаться: ибо
их мнимые просветители ненавидели друг  друга,  и  Датчане  повесили  одного
Чудского старейшину за то, что он дерзнул принять крещение от Немцев! В  сей
крайности народ Эзельский вооружился, побил  Шведов,  взял  приступом  новую
крепость, основанную Датчанами на Эзеле. Скоро мятеж сделался общим в разных
областях Ливонских: граждане  Феллина,  Юрьева,  Оденпе  согласно  изъявляли
ненависть к Немцам; умертвили многих Рыцарей, Священников, купцов,  и  мечи,
обагренные их кровию, были посылаемы из места в  место  в  знак  счастливого
успеха.  Уже  все  жители  северной  Ливонии   торжественно   отреклись   от
Христианства, вымыли свои домы, как  будто  бы  оскверненные  его  обрядами,
разрушили церкви и велели сказать Рижскому Епископу, что они возвратились  к
древней Вере отцев и  не  оставят  ее,  пока  живы.  В  сих  обстоятельствах
старейшины их призвали Россиян в города свои, уступили им  часть  богатства,
отнятого у Немцев, и послали дары к Новогородскому Князю, моля его о защите.
     Ярослав,  собрав  около  20  000  воинов,  вступил  в  Ливонию.  Жители
встретили его с радостию, выдавали ему всех Немцев, заключенных ими в оковы,
и приняли Россиян как  друзей  в  Юрьеве,  Оденпе  и  других  местах.  Князь
Новогородский хотел идти к Риге; но убежденный Послами Эзельскими, обратился
к Эстонии, чтобы освободить сию землю от  ига  Датчан.  Близ  Феллина  он  к
изумлению своему увидел трупы многих Россиян повешенных: Рыцари, предупредив
его, снова завладели сею крепостию  и  бесчесловечно  умертвили  бывших  там
Новогородских воинов. Огорченный Ярослав клялся жестоким образом отмстить за
такое  злодейство,  но  вместо  Рыцарей  наказал  одних   невинных   жителей
Феллинской  области:  лил  их  кровь,  жег  домы;  довершил   бедствие   сих
несчастных, которые искали убежища в диких лесах, стеная от Немцев,  Россиян
и болезней. - Удовлетворив своему гневу, Ярослав  соединился  с  приморскими
жителями Эстонии, осадил Ревель, или  Колывань,  и  стоял  под  его  стенами
четыре недели без всякого важного успеха. Датчане  оборонялись  мужественно,
столь искусно действуя пращами, что утомленный бесполезными приступами Князь
снял осаду и возвратился в Новгород, хотя без славы, однако ж с пленниками и
добычею. В летописи именно сказано, что наши воины принесли  тогда  с  собою
немало золота.
     [1224 г.] Народ охотно повиновался Ярославу: но сей Князь - не известно
для чего - сам не захотел остаться в Новегороде, и Георгий вторично  прислал
на его место юного  сына  своего,  Всеволода.  Надлежало  обуздывать  Литву,
бороться с властолюбивыми Немцами  в  Ливонии,  наблюдать  Датчан:  а  Князь
Новогородский был десятилетний отрок! его именем  правили  чиновники:  чтобы
удержать за Россиею Дерпт, они  уступили  сей  город  одному  из  Владетелей
Кривских, мужественному Вячку, который начальствовал прежде в двинском замке
Кукенойсе. Имея у себя не более двух сот воинов, он утвердил свое господство
в северной Ливонии:  брал  дань  с  жителей,  строго  наказывал  ослушников,
беспрестанно тревожил Немцев и счастливо отразил приступ их к Юрьеву.  Тогда
Епископ Альберт созвал  всех  Рыцарей,  странствующих  богомольцев,  купцов,
Латышей и сам выступил  из  Риги,  окруженный  Монахами,  Священниками.  Сие
войско расположилось в шатрах около Юрьева, и Вячко  равнодушно  смотрел  на
все приготовления Немцев. Они сделали огромную деревянную  башню,  равную  в
вышине с городскими стенами, и придвинули  оную  к  самому  замку,  подкопав
часть вала; но Князь Российский еще  не  терял  бодрости.  Напрасно  Альберт
предлагал ему мир и  свободу  выйти  из  крепости  со  всеми  людьми,  с  их
имуществом  и  с  конями:  Вячко  не  хотел  о  том  слышать,  надеясь,  что
Новогородцы не оставят его без помощи. Стрелы  и  камни  летали  с  утра  до
вечера из города и в город: Немцы бросали туда и раскаленное  железо,  чтобы
зажечь деревянные здания. Осажденные не имели  покоя  ни  в  самую  глубокую
ночь, стараясь препятствовать работе осаждающих,  которые,  разводя  большие
огни, копали землю с песнями и музыкою: Латыши гремели щитами, Немцы били  в
литавры; а Россияне также играли на  трубах,  стоя  беспрестанно  на  стене.
Утомленные трудами, ежедневными битвами, Немцы собрались на общий совет. "Не
будем терять времени (сказал один из них) и возьмем город приступом.  Доселе
мы излишно щадили врагов своих: ныне да погибнут все без остатка! Кто первый
из  нас  войдет  в  крепость,  тому  честь  и  слава;  тому  лучший  конь  и
знаменитейший пленник. Но опасный Князь Российский должен  быть  повешен  на
дереве". Одобрив сие предложение, Рыцари устремились на приступ. Хотя жители
и  Россияне  бились  мужественно;  хотя  пылающими  колесами  зажгли   башню
осаждающих и несколько часов  отражали  Немцев:  однако  ж  принуждены  были
уступить превосходному числу врагов. Вслед за Рыцарями ворвались в  крепость
и Латыши, убивая своих единоземцев,  жен,  детей  без  разбора.  Долее  всех
оборонялись Россияне. Никто из них не  мог  спастися  от  меча  победителей,
кроме одного Суздальского Боярина: пленив его, Немцы дали ему коня и  велели
ехать в Новгород, чтобы объявить  там  о  бедствии  Россиян.  Храбрый  Вячко
находился в числе убитых.
     Новогородцы шли к Юрьеву и стояли близ Пскова: Рыцари не  хотели  ждать
их; над кучами мертвых тел с веселою  музыкою  отпели  благодарный  молебен,
сожгли крепость и спешили удалиться.  Ливонский  Летописец  прибавляет,  что
Россияне, не имея тогда надежды воевать счастливо, предложили  мир  Епископу
Рижскому; что Альберт заключил оный с их Послами и выдал им из  казны  своей
часть дани, которую они прежде собирали в  земле  Латышей:  ибо  сей  хитрый
Епископ иногда еще признавал Россиян господами Ливонии, чтобы, обманывая их,
тем спокойнее властвовать над оною.
     Новогородцы, примирясь с Рижским Орденом, должны были  вооружиться  для
защиты южных границ своих. Посадник  города  Русы  вышел  с  войском  против
Литовцев и не мог устоять  в  битве  с  ними:  сии  мужественные  разбойники
одержали победу, взяли в добычу множество коней и бежали назад в свою землю:
ибо никогда не думали  о  завоеваниях,  желая  только  вредить  Россиянам  и
грабить селения.
     Доселе, в течение двух столетий и более, мы  видели  древнее  отечество
наше  беспрестанно  терзаемое  войнами  междоусобными  и   нередко   хищными
иноплеменниками; но сии времена - столь, кажется, несчастные -  были  златым
веком в сравнении с последующими. Настало  время  бедствия  общего,  гораздо
ужаснейшего,   которое,   изнурив    Государство,    поглотив    гражданское
благосостояние оного, унизило  самое  человечество  в  наших  предках  и  на
несколько веков оставило глубокие, неизгладимые следы,  орошенные  кровию  и
слезами многих поколений. Россия в 1224 году услышала о Татарах...
     Готовясь описывать редкое народное несчастие, гибель воинств и Княжений
Российских, порабощение Государства, утрату лучших областей его, считаем  за
нужное обозреть тогдашнее состояние России, от времен Ярослава  Великого  до
нашествия сих грозных иноплеменников.



                                 Глава VII


          СОСТОЯНИЕ РОССИИ С XI ДО ХIII ВЕКА



     Права великих Князей. Княжеские  съезды.  Право  наследственное.  Враги
внешние. Правление. Обряды и чины Двора. Войско. Торговля. Ганза. Договор  с
Немцами. Деньги. Художества. Науки. Поэзия. Нравы. Древнейшее путешествие  в
Россию.


     Ярослав, могущественный и самодержавный подобно Св. Владимиру, разделив
Россию на Княжения, хотел, чтобы старший сын его называясь  великим  Князем,
был главою отечества и меньших братьев и  чтобы  Удельные  Князья,  оставляя
право наследства детям, всегда  зависели  от  Киевского,  как  присяжники  и
знаменитые слуги его.
     Отдав ему многолюдную столицу, всю юго-западную Россию и  Новгород,  он
думал, что  Изяслав  и  наследники  его,  сильнейшие  других  Князей,  могут
удерживать их  в  границах  нужного  повиновения  и  наказывать  ослушников.
Ярослав не предвидел, что самое Великое Княжение раздробится, ослабеет и что
Удельные Владетели, чрез союзы между  собою  или  с  иными  народами,  будут
иногда  предписывать  законы  мнимому  своему  Государю.  Уже   Всеволод   I
долженствовал воевать с частным Князем его собственной области, а  Святослав
II ответствовать  как  подсудимый  на  запросы  Князей  Удельных.  Одаренные
мужеством и  благоразумием,  Мономах  и  Мстислав  I  еще  умели  повелевать
Россиею; но преемники их лишились сей власти, основанной на личном уважении,
и Киев зависел наконец от Суздаля. Если  бы  Всеволод  III,  следуя  правилу
Андрея Боголюбского, отменил  систему  Уделов  в  своих  областях;  если  бы
Константин и Георгий II имели государственные добродетели отца  и  дяди:  то
они могли бы восстановить Единовластие.  Но  Россия,  по  кончине  Всеволода
Георгиевича, осиротела без Главы,  и  сыновья  его  совсем  не  думали  быть
Монархами.
     Ярослав  разделил  Государство  на  четыре  области,  кроме   Полоцкой,
оставленной им в наследие роду старшего брата его: в течение времени  каждая
из оных разделилась еще на особенные Уделы - и  Князья  первых  стали  после
называться Великими в отношении к частным, или Удельным, от них  зависевшим.
Волыния, Галиция, земля Дреговичей отошли от Киева. Княжение  Переяславское,
весьма знаменитое при Всеволоде I  и  Мономахе,  утратило  Суздаль,  Ростов,
Курск; а Черниговское - Рязань  и  Муром  (кроме  Тмутороканя,  завоеванного
Половцами); Новгород Северский, Стародуб, иногда земля Вятичей во  XII  веке
принадлежали разным  Владетелям,  нередко  обнажавшим  меч  друг  на  друга.
Смоленское также имело частные Уделы:
     Торопецкий и Красенский. Самый Новгород,  древнее  достояние  Государей
Киевских, славный храбростию и  богатством  жителей,  присвоив  себе  власть
избирать  Князей,  не  мог  сохранить  целости  владений  своих.  Псковитяне
действовали иногда как независимые от него и свободные граждане.
     Мономах, еще не будучи Великим Князем, видя  с  горестию  безначалие  и
неустройство в России, хотел уменьшить сие  великое  зло  учреждением  общих
Княжеских Советов, или Съездов, которые иногда воспаляли в сердцах любовь  к
отечеству, но  только  на  малое  время,  и  не  могли  прекратить  вредного
междоусобия. Вследствие такого Съезда несчастный Васильке  был  ослеплен,  а
Глеб Рязанский обагрил руки свои кровию братьев.
     Обыкновенною причиною вражды было  спорное  право  наследства.  Мы  уже
заметили выше, что по древнему обычаю не сын, но брат умершего Государя  или
старший в  роде  долженствовал  быть  его  преемником.  Мономах,  убежденный
народом властвовать в столице по  кончине  Святополка-Михаила,  нарушил  сей
обычай; а как родоначальник Владетелей Черниговских был старее Всеволода  I,
то  они   в   сыновьях   и   внуках   Мономаховых   ненавидели   похитителей
Великокняжеского достоинства и воевали с  ними.  Но  истинными  наследниками
Киевского престола, согласно с тогдашним обыкновением, были потомки Изяслава
I, которые не искали сей чести,  мирно  господствуя  в  Уделах  Туровском  и
Пинском.
     Государство, раздираемое внутренними врагами, могло ли не быть  жертвою
внешних?
     Одному особенному счастию надлежит приписать то, что Россия  в  течение
двух веков не утратила своей народной независимости, от времени  до  времени
имея Князей мужественных, благоразумных.  Как  Ярослав  Великий  решительным
ударом навсегда избавил  отечество  от  свирепости  Печенегов,  так  Мономах
блестящими  победами,  в  княжение  Святополка  II,  ослабил  силу  жестоких
Половцев: они все еще тревожили Днепровскую  область  набегами,  но  уже  не
столь гибельными, как прежде; в отношении к своим диким  нравам  чувствовали
превосходство Россиян, любили называться Славянскими именами и  даже  охотно
крестились. Два раза Поляки были господами нашей древней столицы, но испытав
ужасную месть Россиян и стеная от собственных бедствий  внутри  Государства,
волнуемого мятежами, оставляли нас в покое.  Мужественные  Князья  Галицкие:
Владимирко, Ярослав, Роман -  служили  для  России  щитом  на  юго-западе  и
держали Венгров в страхе. Дунайские Болгары, с 1185 года  свободные  от  ига
Греков,  были  тогда  сильным  народом;  в  1205  году  разбили   Латинского
Императора Балдвина, взяли его в плен и доходили до врат Константинополя; но
жили мирно с нами. Сын их героя Асана, именем Иоанн, принужденный выехать из
отечества, искал защиты Россиян и с помощию сих верных  друзей  -  вероятно,
знаменитого Мстислава Галицкого - в 1222 году восшел на престол своего дяди.
- Болгары  Камские  не  имели  духа  воинского.  Рыцари  Немецкие  вытеснили
Новогородцев и Кривичей из Ливонии, но далее не могли  распространить  своих
завоеваний; а Литовцы были  не  что  иное,  как  смелые  грабители.  Других,
опаснейших врагов отечество наше тогда не знало и, несмотря  на  развлечение
внутренних сил  его,  еще  славилось  могуществом  в  отношении  к  соседям,
наблюдая законы предков в своем  правлении,  успевая  в  делах  воинских,  в
торговле, в гражданском образовании.
     Что касается собственно до правления, то оно в сии времена соединяло  в
себе выгоды и злоупотребления двух, один другому противных,  государственных
уставов:  самовластия  и  вольности.  Когда   Олег,   Святослав,   Владимир,
окруженные славою побед, величием завоевателей, силою единодержавия в  целой
России, повелевали народу: народ смиренно и безмолвно исполнял их  волю.  Но
когда Государство разделилось; когда лучи славы  угасли  над  престолом  Св.
Владимира и вместо одного явились многие Государи  в  России:  тогда  народ,
видя их слабость, захотел быть сильным, стеснял пределы Княжеской власти или
противился ее действию.
     Самовластие Государя утверждается только могуществом Государства,  и  в
малых областях редко находим  Монархов  неограниченных.  Между  тем  древний
устав Рюриковых времен не был отменен: везде, и в  самом  Новегороде,  Князь
судил, наказывал и сообщал власть свою Тиунам; объявлял войну, заключал мир,
налагал  дани.  Но  граждане  столицы,  пользуясь  свободою  веча,   нередко
останавливали Государя в делах важнейших: предлагали ему советы, требования;
иногда решили собственную судьбу его как вышние законодатели. Жители  других
городов, подведомых областному  и  называемых  обыкновенно  пригородами,  не
имели сего права.
     Вероятно, что и в столицах не все граждане могли  судить  на  Вечах,  а
только старейшие или нарочитые, Бояре, воины, купцы. Знаменитое  Духовенство
также участвовало в делах правления. Святополк-Михаил и Мономах звали  Олега
на совет с Боярами,  градскими  людьми,  Епископами,  Игуменами.  Митрополит
Киевский присутствовал на Вече Софийском. Архиепископ Новогородский ездил  с
судными делами к Андрею Боголюбскому. Подобно  Князьям,  Вельможам,  богатым
купцам владея селами, Епископы пользовались  в  оных  исключительным  правом
судебным  без  сношения  с  гражданскою  властию;  под  главным   ведомством
Митрополита судили Иереев, Монахов и все церковные  преступления,  наказывая
виновных эпитимиями. Россияне в  XIII  веке  уже  имели  перевод  Греческого
Номоканона, или Кормчей  Книги:  она  хранилась  в  Новогородском  соборе  и
служила  правилом  для  разбирательства  случаев,  относящихся   к   совести
Христиан. - Духовным же особам были  обыкновенно  поручаемы  государственные
мирные  переговоры:  убеждения  рассудка,  подкрепляемые  гласом  Веры,  тем
сильнее действовали на сердца людей. -  Но  Епископы,  избираемые  Князем  и
народом, в случае  неудовольствия  могли  ими  быть  изгнаны.  В  отношениях
гражданских Святитель совершенно зависел от  суда  Княжеского:  так  Ярослав
Феодор (в 1229 году)  судил  какую-то  важную  тяжбу  Епископа  Ростовского,
Кирилла, обвинил его и лишил почти всего  имения.  (К  чести  сего  Кирилла,
славного необыкновенным богатством, скажем, что  он,  вместо  жалоб,  принес
благодарность Небу;  раздал  остаток  своего  достояния  друзьям,  нищим  и,
подобно Иову страдая тогда от недуга телесного, постригся в Схиму.)
     Восшествие Государя на  трон  соединено  было  с  обрядами  священными:
Митрополит  торжественно  благословил  Долгорукого  властвовать  над   южною
Россиею; Киевляне, Новогородцы сажали Князей на престол в  Софийском  храме.
Князь в самой церкви, во время Литургии, стоял с покровенною главою, в шапке
или клобуке (может быть, в венце); украшал  Вельмож  своих  златыми  цепями,
крестами, гривнами; жаловал придворных в  Казначеи,  Ключники,  Постельники,
Конюшие и проч. Что прежде  называлось  дружиною  Государей,  то  со  времен
Андрея Боголюбского уже  именуется  в  летописях  Двором:  Бояре,  Отроки  и
Мечники Княжеские составляли оный.
     Сии Дворяне, первые в России, были лучшею частию войска.  Каждый  город
имел особенных ратных людей, Пасынков, или Отроков Боярских  (названных  так
для отличия от Княжеских) и Гридней, или простых Мечников, означаемых иногда
общим именем воинской дружины. Только  в  чрезвычайных  случаях  вооружались
простые граждане или сельские  жители;  но  последние  обязаны  были  давать
лошадей для конницы. Совершив поход - большею частию в конце  зимы  -  Князь
обирал у воинов оружие, чтобы хранить  его  до  нового  предприятия.  Войско
разделялось на полки, конные и пехотные, на копейщиков и стрелков; последние
обыкновенно начинали дело.  Главный  Воевода  именовался  Тысячским:  Князья
имели своих Тысячских, города также. Если сказания Нестора о числе  Олеговых
и Игоревых воинов, справедливы,  то  древнейшие  ополчения  Российские  были
многолюднее, нежели в XI, XII и XIII столетии; ибо сильнейшее известное  нам
войско в течение сих веков состояло только из 50000 ратников. Воины надевали
латы единственно в то время, когда уже готовились к битве; самое оружие, для
облегчения  людей,  возили   в   телегах:   отчего   неприятель,   пользуясь
нечаянностию, иногда нападал на безоружных. Войско робкое или  малочисленное
ограждало себя в поле кольями и плетнем; такие  же  ограды  деревянные,  или
остроги, служили  внешнею  защитою  для  крепостей,  замков,  или  детинцев.
Немецкий Летописец, хваля меткость наших  стрелков,  говорит,  что  Россияне
могли учиться у Ливонских Рыцарей искусству города: но  стенобитные  орудия,
или пороки, уже давно были у нас известны.
     Ни внутренние раздоры, ни внешние  частые  войны  не  препятствовали  в
России мирным успехам торговли, благодетельным для гражданского  образования
народов. В сие время она была весьма обширна и знаменита. Ежегодно приходили
в Киев купеческие флоты из Константинополя, столь богатые и столь важные для
общей государственной пользы, что Князья, ожидая их, из самых  дальних  мест
присылали войско к Каневу для обороны судов  от  хищных  Половцев.  Днепр  в
течении своем от Киева к морю назывался обыкновенно путем Греческим. Мы  уже
говорили о предметах сей торговли.
     Россияне, покупая соль в Тавриде, привозили в Сурож, или Судак, богатый
и цветущий, горностаевые и другие меха драгоценные, чтобы  обменивать  их  у
купцов восточных на бумажные, шелковые  ткани  и  пряные  коренья.  Половцы,
овладев Тмутороканем и едва не всем Крымом, для собственных выгод не  мешали
торговле и первые, кажется, впустили Генуэзцев в  южную  часть  Тавриды.  По
крайней мере сии корыстолюбивые, хитрые Италиянцы еще за  несколько  лет  до
нашествия  Татар  имели  торговые  заведения  в  Армении,  следственно,  уже
господствовали на Черном море. В самое то  время,  когда  войско  Российское
сражалось с Половцами в земле их, купцы мирно там путешествовали: ибо  самые
варвары, находя пользу в торговле,  для  ее  безопасности  наблюдают  законы
просвещенных народов. Греки, Армяне, Евреи, Немцы, Моравы, Венецияне жили  в
Киеве,  привлекаемые  выгодною  меною  товаров  и  гостеприимством  Россиян,
которые  дозволяли  Христианам  Латинской  церкви  свободно  и  торжественно
отправлять свое богослужение, но запрещали им спорить о Вере:  так  Владимир
Рюрикович Киевский выгнал (в 1233 году) какого-то Мартина, приора Латинского
храма Св. Марии в Киеве, вместе с другими Монахами  Католическими,  боясь  -
как говорит Польский Историк - чтобы сии  проповедники  не  доказали,  сколь
Вера Греческая далека от истины.
     Подобно Черному морю и Днепру, Каспийское и Волга служили другим важным
путем для торговли. Болгары, в  случае  неурожая  питая  хлебом  Суздальское
Великое  Княжение,  могли  доставлять   нам   и   ремесленные   произведения
образованного Востока.
     В развалинах города Болгарского, в 90 верстах от Казани и в 9 от Волги,
нашлися Арменские надписи XII века: вероятно, что  Армяне,  издавна  славные
купечеством, выменивали там Русские меха  и  кожи  на  товары  Персидские  и
другие. Доныне под именем Болгар разумеется в Турции восточные сафьяны, а  в
Бухарии юфть: из чего заключают, что Азия  получала  некогда  сей  товар  от
Болгаров. Достойно примечания, что в древнем их отечестве, в Казани, и  ныне
делаются лучшие из Русских сафьянов. В упомянутых развалинах  найдены  также
Арабские надписи от  1222  до  1341  года  по  Христианскому  летосчислению,
вырезанные отчасти  над  могилами  Ширванских  и  Шамаханских  уроженцев.  -
Земледельцы находят иногда в окрестностях сего места золотые мелочи, женские
украшения,  серебряные  арабские  монеты  и  другие  без   всякой   надписи,
ознаменованные единственно произвольными изображениями, точками, звездочками
и без сомнения принадлежавшие народу безграмотному (может  быть,  Чудскому).
Такие любопытные памятники  свидетельствуют  о  древнем  цветущем  состоянии
Российской Болгарии.
     Новгород, серебром и мехами собирая дань  в  Югре,  посылал  корабли  в
Данию и в Любек. В 1157 году, при осаде Шлезвига, Король Датский, Свенд  IV,
захватил многие суда  Российские  и  товары  их  роздал,  вместо  жалованья,
воинам. Купцы Новогородские имели свою церковь  на  острове  Готландии,  где
цвел богатый город  Визби,  заступив  место  Винеты,  и  где  до  XVII  века
хранилось предание, что некогда товары Индейские, Персидские,  Арабские  шли
чрез Волгу  и  другие  наши  реки  в  пристани  Балтийского  моря.  Известие
вероятное: oнo изъясняет, каким образом могли  зайти  на  берега  сего  моря
древние монеты Арабские, находимые там в большом  количестве.  -  Готландцы,
Немцы издавна живали в Новегороде. Они разделялись на два общества: зимних и
летних гостей. Правительство обязывалось за установленную плату  высылать  к
Ижере, навстречу им, лодошников: ибо сии  купцы,  боясь  порогов  Невских  и
Волховских, обыкновенно перегружали товары в легкие лодки, внося в  казну  с
каждого судна гривну кун, а с нагруженного хлебом  полгривны.  В  Новегороде
отведены были  особенные  дворы  Немецким  и  Готландским  купцам,  где  они
пользовались  совершенною  независимостию  и  ведались  собственным   судом,
избирая для  того  старейшин;  один  Посол  Княжеский  мог  входить  к  ним.
Обиженный  Россиянином  гость  жаловался  Князю  и   Тиуну   Новогородскому;
обиженный гостем Россиянин - старейшине иноземцев.  Сии  тяжбы  решились  на
дворе Св. Иоанна.
     Готландцы имели в Новегороде божницу Св. Олава, Немцы храм Св. Петра, а
в Ладоге Св. Николая, с кладбищами  и  лугами.  Когда  же,  в  течение  XIII
столетия, вольные города германские Любек, Бремен и другие,  числом  наконец
до семидесяти, вступили в общий, тесный союз, славный в истории  под  именем
Ганзы, утвержденный на правилах взаимного дружества  и  вспоможения,  нужный
для их безопасности и свободы, для успехов торговли и промышленности -  союз
столь счастливый, что он, господствуя  на  двух  морях,  мог  давать  законы
народам и венценосцам, -  когда  Рига  и  Готландия  присоединились  к  сему
братству: тогда Новгород сделался еще важнее  в  купеческой  системе  Европы
северной: Ганза учредила в нем главную контору,  называла  ее  материю  всех
иных, старалась  угождать  Россиянам,  пресекая  злоупотребления,  служившие
поводом к раздорам; строго подтверждала купцам своим, чтобы товары их  имели
определенную доброту, и чтобы купля в Новегороде производилась всегда  меною
вещей без всяких  долговых  обязательств,  из  коих  выходили  споры.  Немцы
привозили тонкие сукна, в особенности Фламандские, соль,  сельди  и  хлеб  в
случае неурожая, покупая у нас меха, воск, мед,  кожи,  пеньку,  лен.  Ганза
торжественно запрещала ввозить в  Россию  серебро  и  золото;  но  купцы  не
слушались устава, противного их  личным  выгодам,  и  доставляли  Новугороду
немало  драгоценных  металлов,  привлекаемые  туда  славою  его  изобилия  и
рассказами, почти  баснословными,  о  пышности  двора  Княжеского,  Вельмож,
богатых  граждан.  -  Псков  участвовал  в  сей   знаменитой   торговле,   и
правительство обоих городов, способствуя успехам ее, довольствовалось  столь
умеренною пошлиною, что Ганза не могла нахвалиться его мудрым бескорыстием.
     Древняя Биармия, уже давно область  Новогородская,  все  еще  славилась
торговлею, и корабли Шведские, Норвежские не преставали до самого XIII  века
ходить к устью Северной Двины. Летописцы  Скандинавские  повествуют,  что  в
1216 году знаменитый купец их, Гелге  Богрансон,  имев  несчастную  ссору  с
Биармским начальником, был там умерщвлен вместе со всеми  товарищами,  кроме
одного, именем Огмунда, ушедшего в Новгород. Сей Огмунд ездил  из  России  в
Иерусалим  и,  возвратясь  в  отечество,  рассказал  о   жалостной   кончине
Богрансона. Норвежцы хотели мстить за то Биармским жителям и,  в  1222  году
прибыв к ним  на  четырех  кораблях,  ограбили  их  землю,  взяли  в  добычу
множество клейменого серебра, мехов бельих, и проч.
     Смоленск имел  также  знатную  торговлю  с  Ригою,  с  Готландиею  и  с
Немецкими городами: чему доказательством служит договор, заключенный с  ними
смоленским Князем Мстиславом Давидовичем в 1228  году.  -  Предлагаем  здесь
главные  статьи  оного,  любопытные   в   отношении   к   самым   нравам   и
законодательству древней России.
     "1. Мир и дружба да будут  отныне  между  Смоленскою  областию,  Ригою,
Готским берегом (Готландиею) и всеми Немцами, ходящими по  Восточному  морю,
ко взаимному удовольствию той и другой стороны. А если - чего Боже избави  -
сделается в ссоре убийство, то за жизнь  вольного  человека  платить  десять
гривен серебра, пенязями (деньгами) или кунами, считая оных (кун)  4  гривны
на одну гривну серебра. Кто ударит холопа, платит гривну кун; за повреждение
глаза, отсечение руки, ноги и всякое увечье 5 гривен серебра; за  вышибенный
зуб 3 гривны (серебра же); за окровавление человека посредством дерева 1 1/3
гривны, за рану без увечья то же; кто ударит палицею,  батогом  или  схватит
человека за волосы, дает 2/3 гривны.
     Если Россиянин застанет Немца или Немец Россиянина у своей жены;  также
если Немец или Россиянин обесчестит девицу или вдову хорошего поведения,  то
взыскать с виновного 10 гривен серебра. Пеня за  обиду  Посла  и  Священника
должна быть двойная. Если виновный найдет поруку,  то  не  заключать  его  в
оковы и не сажать в темницу; не приставлять к нему и стражи, пока  истец  не
дал знать о своей жалобе старейшему из единоземцев обидчика, предполагаемому
миротворцу. -  С  вором,  пойманным  в  доме  или  у  товара,  хозяин  волен
поступить, как ему угодно.
     2. Заимодавец чужестранный удовлетворяется прежде иных; он  берет  свои
деньги и в таком случае, когда должник  осужден  за  уголовное  преступление
лишиться собственности. Если  холоп  Княжеский  или  Боярский  умрет,  заняв
деньги у Немца, то наследник первого - или кто  взял  его  имение  -  платит
долг.
     3. И Немец  и  Россиянин  обязаны  в  тяжбах  представлять  более  двух
свидетелей  из   своих   единоземцев.   Испытание   невинности   посредством
раскаленного железа дозволяется только в случае обоюдного  на  то  согласия;
принуждения нет. Поединки не должны быть терпимы; но всякое дело разбирается
судом по законам той земли, где случилось  преступление.  Один  Князь  судит
Немцев в Смоленске; когда же они сами захотят идти на суд общий, то их воля.
Сею же  выгодою  пользуются  и  Россияне  в  земле  Немецкой.  Те  и  другие
увольняются от судных пошлин: разве люди добрые и нарочитые  присоветуют  им
что-нибудь заплатить судье.
     4. Пограничный Тиун,  сведав  о  прибытии  гостей  Немецких  на  волок,
немедленно дает знать тамошним жителям, чтобы они везли на возах товары  сих
гостей и пеклись о личной их безопасности. Жители платят за  товар  Немецкий
или Смоленский, ими утраченный. Немцы на  пути  из  Риги  в  Смоленск  и  на
возвратном увольняются от пошлины: также и Россияне в земле Немецкой.  Немцы
должны бросить жребий, кому ехать  наперед;  если  же  будет  с  ними  купец
Русский, то ему остаться позади. - Въехав  в  город,  гость  Немецкий  дарит
Княгине кусок полотна, а Тиуну Волокскому перчатки  Готские;  может  купить,
продать товар или ехать с оным из Смоленска в  иные  города.  Купцы  Русские
пользуются такою же свободою на Готском береге  и  вольны  ездить  оттуда  в
Любек и другие города Немецкие. - Товар, купленный и вынесенный из дому, уже
не возвращается хозяину, и купец не должен требовать назад  своих  денег.  -
Немец дает весовщику за две капи, или 24 пуда, куну  смоленскую,  за  гривну
купленного золота ногату, за гривну серебра 2 векши, за серебряный сосуд  от
гривны куну; в случае продажи металлов ничего не платит; когда  же  покупает
вещи на серебро, то с  гривны  вносит  куну  смоленскую.-Для  поверки  весов
хранится одна капь в церкви Богоматери на горе, а другая в Немецкой  божнице
(следственно и в Смоленске была католическая церковь): с сим весом должны  и
Волочане сверять пуд, данный им от Немцев.
     5. Когда Смоленский Князь идет на войну,  то  ему  не  брать  Немцев  с
собою: разве они сами захотят участвовать в походе. И Россиян не  принуждать
к военной службе в земле Немецкой.
     6. Епископ Рижский,  Мастер  Фолкун  (Volquin)  и  все  другие  Рижские
Властители признают Двину вольною, от устья до вершин  ее,  для  судоходства
Россиян и Немцев.
     Если - чего Боже избави - ладия Русская  или  Немецкая  повредится,  то
гость может везде пристать к берегу, выгрузить  товар  и  нанять  людей  для
вспоможенид; но им более договорной цены с него не требовать.
     Сия грамота имеет для Полоцка и Витебска то  же  действие,  что  и  для
Смоленска.
     Она писана при Священнике  Иоанне,  Мастере  Фолкуне  и  многих  купцах
Рижского царства, приложивших к ней свои печати; а свидетели подписались"...
Следуют имена некоторых жителей Готландии, Любека, Минстера, Бремена,  Риги;
а внизу сказано: "Кто  из  Россиян  или  Немцев  нарушит  наш  устав,  будет
противен Богу".
     О сем договоре упоминается и в Немецкой летописи, где он назван  весьма
благоприятным для купцов Ливонских; но предки наши, давая им свободу и права
в России, не забывали собственных выгод: таким образом, увольняя  чужеземных
гостей, продавцов серебра и  золота,  от  всякой  пошлины,  хотели  чрез  то
умножить количество ввозимых к нам металлов драгоценных. В рассуждении  цены
серебра заметим, что она со  времен  Ярослава  до  XIII  века,  кажется,  не
возвысилась относительно к Смоленской ходячей или  кожаной  монете:  Ярослав
назначает в Правде 40 гривен пени кунами за убийство, а Мстислав Давидович в
уставе своем 10 гривен  серебром,  полагая  4  гривны  кун  на  одну  гривну
серебра, следственно, ту же самую пеню:  напротив  чего  Новогородские  куны
унизились.
     Не только купцов, но и других чужеземцев, полезных знаниями и ремеслом,
Россияне старались привлекать в свою землю: строителей, живописцев, лекарей.
От Ярослава Великого до времен Андрея Боголюбского знаменитейшие церкви наши
были созидаемы и  расписываемы  иностранцами;  нов  1194  году  Владимирский
Епископ Иоанн, для возобновления  древнего  Суздальского  храма  Богоматери,
нашел  между  собственными  церковниками  искусных  мастеров  и  литейщиков,
которые весьма красиво отделали сию церковь снаружи  и  покрыли  оловом,  не
взяв к себе в товарищи ни одного Немецкого художника. Тогда  же  славился  в
Киеве зодчий, именем Милонег-Петр, строитель каменной стены на берегу Днепра
под монастырем Выдубецким, столь удивительной  для  современников,  что  они
говорили об ней как о великом чуде. Греческие  живописцы,  украсив  образами
Киевскую лавру, выучили своему художеству добродетельного Монаха  Печерского
Св. Алимпия, бескорыстного и трудолюбивого: не требуя никакой мзды, он писал
иконы для всех церквей и, занимая деньги на  покупку  красок,  платил  долги
своею работою. Сей Алимпий есть древнейший из всех известных нам  живописцев
Российских. Кроме икон церковных, они  изображали  на  хартиях  в  священных
книгах разные лица, без особенного искусства в рисунке,  но  красками  столь
хорошо составленными, что в шесть или  семь  веков  свежесть  оных  и  блеск
золота нимало не помрачились. - Заметим  также,  касательно  рукоделий,  что
древние Бояре Княжеские обыкновенно носили  у  нас  шитые  золотом  оплечья:
итак, искусство золотошвеев - сообщенное нам, как вероятно, от Греков - было
известно в России прежде, нежели во многих других землях европейских.
     Мы упомянули о лекарях: ибо врачевание принадлежит  к  самым  первым  и
необходимейшим  наукам  людей.  Во  времена  Мономаховы  славились  в  Киеве
Арменские врачи: один из них  (как  пишут),  взглянув  на  больного,  всегда
угадывал, можно ли ему жить, и в противном случае  обыкновенно  предсказывал
день  его  смерти.  Врач  Николы  Святоши  был  Сирианин.  Многие  лекарства
составлялись  в   России:   лучшие   и   драгоценнейшие   привозились   чрез
Константинополь из Александрии. Желая  всеми  способами  благодетельствовать
человечеству, некоторые из наших  добрых  Монахов  старались  узнавать  силу
целебных трав для облегчения недужных и  часто  успехами  своими  возбуждали
зависть в лекарях чужеземных. Печерский Инок Агапит самым простым  зелием  и
молитвою  исцелил  Владимира  II,  осужденного  на  смерть  искусным  врачом
Арменским.
     Таким образом, художества  и  науки,  быв  спутниками  Христианства  на
Севере, водворялись у нас в мирных  обителях  уединения  и  молитвы.  Те  же
благочестивые иноки были в России  первыми  наблюдателями  тверди  небесной,
замечая с великою точностию явления  комет,  солнечные  и  лунные  затмения;
путешествовали, чтобы видеть в отдаленных странах знаменитые святостию места
и, приобретая географические сведения, сообщали оные любопытным единоземцам;
наконец, подражая Грекам, бессмертными своими летописями спасли от  забвения
память наших древнейших Героев, ко  славе  отечества  и  века.  Митрополиты,
Епископы,  ревностные  проповедники  Христианских   добродетелей,   сочиняли
наставления для мирян и Духовных. Суздальский Святитель, блаженный Симон,  и
друг его, Поликарп, Монах Лавры Киевской, описали ее достопамятности и жития
первых  Угодников  слогом  уже  весьма  ясным  и  довольно  чистым.   Вообще
Духовенство наше  было  гораздо  просвещеннее  мирян;  однако  ж  и  знатные
светские люди учились. Ярослав I, Константин  отменно  любили  чтение  книг.
Мономах писал не только умно,  но  и  красноречиво.  Дочь  Князя  Полоцкого,
Святая Евфросиния, день  и  ночь  трудилась  в  списывании  книг  церковных.
Верхуслава, невестка Рюрикова, ревностно  покровительствовала  ученых  мужей
своего времени, Симона и Поликарпа. - Слово о полку Игореве сочинено  в  XII
веке и без сомнения мирянином: ибо Монах не  дозволил  бы  себе  говорить  о
богах языческих и приписывать им действия естественные. Вероятно, что оно  в
рассуждении слога, оборотов, сравнений есть  подражание  древнейшим  Русским
сказкам о делах Князей и богатырей: так, сочинитель хвалит  соловья  старого
времени, стихотворца Бояна, которого вещие персты, летая по  живым  струнам,
рокотали или гласили славу наших витязей.  К  несчастию,  песни  Бояновы  и,
конечно, многих иных стихотворцев исчезли  в  пространстве  семи  или  осьми
веков, большею частию памятных бедствиями России: меч истреблял людей, огонь
- здания и хартии. Тем достойнее внимания Слово о полку  Игореве,  будучи  в
своем роде единственным для нас  творением:  предложим  содержание  оного  и
места значительнейшие, которые дают понятие  о  вкусе  и  пиитическом  языке
наших предков.
     Игорь, Князь Северский, желая воинской славы, убеждает дружину идти  на
Половцев и говорит: "Хочу преломить копие  свое  на  их  дальнейших  степях,
положить там свою  голову  или  шлемом  испить  Дону".  Многочисленная  рать
собирается: "Кони ржут за Сулою,  гремит  слава  в  Киеве,  трубы  трубят  в
Новегороде,  знамена  развеваются  в  Путивле:  Игорь  ждет   милого   брата
Всеволода". Всеволод изображает своих мужественных витязей: "Они под  звуком
труб повиты, концом копья вскормлены; пути им сведомы, овраги знаемы; луки у
них натянуты, колчаны отворены, сабли наточены; носятся  в  поле  как  волки
серые; ищут чести самим себе, а Князю славы".
     Игорь, вступив в златое стремя, видит глубокую тьму  пред  собою;  небо
ужасает его грозою, звери ревут в пустынях, хищные птицы станицами парят над
воинством, орлы клектом своим  предвещают  ему  гибель,  и  лисицы  лают  на
багряные щиты Россиян.
     Битва начинается; полки варваров сломлены; их девицы  красные  взяты  в
плен, злато и ткани в добычу; одежды и наряды Половецкие лежат  на  болотах,
вместо мостов для Россиян.  Князь  Игорь  берет  себе  одно  багряное  знамя
неприятельское с древком сребряным. Но идут с  юга  черные  тучи  или  новые
полки варваров: "Ветры, Стрибоговы внуки, веют от моря  стрелами  на  воинов
Игоревых". Всеволод впереди с своею  дружиною:  "сыплет  на  врагов  стрелы,
гремит о шлемы их мечами булатными.
     Где сверкнет златой шишак его,  там  лежат  головы  Половецкие".  Игорь
спешит на помощь к брату. Уже два дня пылает битва,  неслыханная,  страшная:
"земля облита кровию, усеяна костями.  В  третий  день  пали  наши  знамена:
кровавого вина не достало; кончили пир свой храбрые Россияне, напоили гостей
и легли за отечество". Киев, Чернигов в ужасе:  Половцы,  торжествуя,  ведут
Игоря в плен, и девицы их "поют веселые песни на берегу синего  моря,  звеня
Русским золотом".
     Сочинитель молит всех  Князей  соединиться  для  наказания  Половцев  и
говорит Всеволоду III: "Ты можешь Волгу раскропить веслами, а Дон  вычерпать
шлемами", - Рюрику и Давиду:  "Ваши  шлемы  позлащенные  издавна  обагряются
кровию; ваши мужественные витязи ярятся как дикие волы,  уязвленные  саблями
калеными", - Роману и Мстиславу Волынским: "Литва, Ятвяги и Половцы,  бросая
на землю свои копья, склоняют головы под ваши  мечи  булатные",  -  сыновьям
Ярослава Луцкого, Ингварю, Всеволоду и третьему их брату:  "О  вы,  славного
гнезда шестокрильцы! заградите поле врагу  стрелами  острыми".  Он  называет
Ярослава  Галицкого  Осмомыслом,  прибавляя:  "сидя   высоко   на   престоле
златокованом,  ты  подпираешь  горы  Карпатские  железными  своими  полками,
затворяешь врата Дуная, отверзаешь путь к Киеву,  пускаешь  стрелы  в  земли
отдаленные". В то ж время  Сочинитель  оплакивает  гибель  одного  Кривского
Князя, убитого  Литовцами:  "Дружину  твою,  Князь,  птицы  хищные  приодели
крыльями, а звери кровь ее полизали. Ты сам выронил жемчужную душу  свою  из
мощного тела чрез  златое  ожерелье".  В  описании  несчастного  междоусобия
Владетелей Российских и битвы Изяслава I с Князем Полоцким сказано:
     "На берегах Немана стелют они снопы головами, молотят цепами булатными,
веют душу от тела... О времена бедственные! Для чего нельзя было пригвоздить
старого Владимира к горам Киевским" (или сделать бессмертным)!..  Между  тем
супруга плененного Игоря льет слезы в Путивле, с городской  стены  смотря  в
чистое поле:
     "Для чего, о ветер сильный! легкими крылами  своими  навеял  ты  стрелы
Ханские на воинов моего друга? Разве  мало.  тебе  волновать  синее  море  и
лелеять корабли на зыбях его?.. О Днепр славный! Ты  пробил  горы  каменные,
стремяся в землю Половецкую; ты нес на  себе  ладии  Святославовы  до  стана
Кобякова: принеси же и ко мне друга милого, да не шлю к нему  утренних  слез
моих в синее море!.. О солнце светлое! Ты для всех тепло и красно: почто  же
знойными  лучами  своими  изнурило  ты  воинов   моего   друга   в   пустыне
безводной?.." Но Игорь уже свободен: обманув стражу, он летит на борзом коне
к пределам отечества, стреляя гусей и лебедей для своей пищи.  Утомив  коня,
садится в ладию и плывет Донцом в Россию.
     Сочинитель, мысленно одушевляя сию реку, заставляет оную приветствовать
Князя: "Немало тебе, Игорь, величия, Хану Кончаку досады,  а  Русской  земле
веселия".
     Князь ответствует: "Немало тебе, Донец, величия, когда ты лелеешь Игоря
на волнах своих, стелешь мне траву мягкую  на  берегах  сребряных,  одеваешь
меня теплыми мглами под сению древа зеленого, охраняешь  гоголями  на  воде,
чайками на  струях,  чернетьми  на  ветрах".  Игорь,  прибыв  в  Киев,  едет
благодарить Всевышнего в храм Пирогощей Богоматери, и  Сочинитель,  повторив
слова Бояновы: "худо голове без плеч, худо плечам без  головы",  восклицает:
"Счастлива земля и весел народ, торжествуя спасение Игорево. Слава Князьям и
дружине!" Читатель видит, что сие произведение древности ознаменовано  силою
выражения,   красотами   языка   живописного   и   смелыми    уподоблениями,
свойственными Стихотворству юных народов.
     Со времен Владимира Святого нравы долженствовали измениться  в  древней
России  от  дальнейших  успехов  Христианства,  гражданского   общежития   и
торговли.  Набожность  распространялась:  Князья,  Вельможи,  купцы  строили
церкви, заводили монастыри и нередко сами укрывались в  них  от  сует  мира.
Достойные Святители и Пастыри Церкви учили  Государей  стыдиться  злодеяний,
внушаемых дикими, необузданными страстями;  были  ходатаями  человечества  и
вступались  за  утесненных.  Россияне,  по  старинному  обыкновению,  любили
веселья, игрища, музыку, пляску; любили также вино, но хвалили трезвость как
добродетель;  явно  имели  наложниц,  но  оскорбитель   целомудренной   жены
наказывался как убийца...  Торговля  питала  роскошь,  а  роскошь  требовала
богатства: народ жаловался на корыстолюбие Тиунов и Князей.  Летописцы  XIII
века с отменным жаром хвалят умеренность древних Владетелей Российских:
     "Прошли те благословенные времена (говорят они), когда Государи наши не
собирали имения, а только воевали за отечество,  покоряя  чуждые  земли;  не
угнетали людей налогами  и  довольствовались  одними  справедливыми  Вирами,
отдавая и те своим воинам, на оружие. Боярин же твердил Государю:  мне  мало
двух сот гривен, а кормился жалованьем и говорил товарищам: станем за Князя,
станем за Русскую землю. Тогда жены Боярские  носили  не  златые,  а  просто
серебряные кольцы. Ныне "другие времена!" - Однако ж ни миролюбивые  правила
Христианства, ни  торговля,  ни  роскошь  не  усыпляли  ратного  духа  наших
предков: даже самые уставы церковные питали оный: так, воин накануне  похода
освобождался от всякой эпитимии. Сыновья Княжеские возрастали  в  поле  и  в
станах воинских; еще не достигнув лет юношества, уже  садились  на  коней  и
мечом грозили врагу. К сожалению, сей  дух  воинственный  не  был  управляем
благоразумием человеколюбия в междоусобиях Князей: злобствуя друг на  друга,
они без стыда разоряли отечество, жгли селения  беззащитные,  пленяли  людей
безоружных.
     Наконец скажем, что если бы Россия была единодержавным Государством (от
пределов Днестра до Ливонии, Белого моря,  Камы,  Дона,  Сулы),  то  она  не
уступила бы в могуществе никакой державе  сего  времени;  спаслась  бы,  как
вероятно, от ига Татарского и, находясь в тесных связях с Грециею, заимствуя
художества ее, просвещение, не отстала  бы  от  иных  земель  Европейских  в
гражданском образовании.
     Торговля внешняя, столь обширная, деятельная, и брачные союзы  Рюрикова
потомства  с  домами   многих   знаменитейших   государей   Христианских   -
Императоров, Королей, Принцев Германии - делали наше отечество  известным  в
отдаленных пределах Востока, Юга и Запада. К дошедшим  до  нас  чужестранным
известиям  о  тогдашней  России  принадлежит   сказание   Испанского   Еврея
Вениамина, сына Ионы, о многих Азиатских и Европейских землях, им  виденных.
В 1173 году выехав из Сарагоссы, он долго  путешествовал  и  записывал  свои
примечания, иногда с довольною подробностию; но, упомянув о России,  говорит
только, что она весьма пространна; что в ней много лесов и гор;  что  жители
от чрезмерного холода зимою не выходят из домов,  ловят  соболей  и  торгуют
людьми.
     Таким образом, предложив читателю известия и некоторые мысли,  служащие
к объяснению наших древностей, обратимся к описанию важных происшествий.



                                Глава VIII


          ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ ГЕОРГИЙ ВСЕВОЛОДОВИЧ. Г. 1224-1238



     Происхождение Татар. Чингисхан. Его завоевания. Половцы бегут в Россию.
Мнения о Татарах. Совет Князей. Избиение Послов Татарских. Битва  на  Калке.
Правило   Татар.   Победители   скрываются.   Удивление   Россиян.   Ужасные
предзнаменования. Новые междоусобия. Набеги Литовские.  Поход  в  Финляндию.
Христианство в земле Корельской. Новогородцы жгут  волшебников.  Нелюбовь  к
Ярославу. Сношения с Папою.  Бедствия  Новогородцев.  Происшествия  в  южной
России. Льготные грамоты Великого Ярослава. Землетрясение. Затмение  солнца.
Мятеж в Новегороде. Голод и мор. Услуга Немцев. Криводушие  Михаила.  Святая
Евпраксия.  Война  с  Немцами  и  с  Литвою.  Бедствие  Смоленска.   Подвиги
Данииловы. Война  с  Мордвою.  Мир  с  Болгарами.  Мученик  Аврамий.  Смерть
Чингисхана. Его  завещание.  Новое  нашествие  Татар,  или  Монголов.  Ответ
Князей. Зараз. Взятие Рязани. Мужество Евпатия. Коломенская битва.  Сожжение
Москвы. Взятие Владимира. Опустошение многих городов. Битва на  Сити.  Герой
Василько. Спасение Новагорода. Осада Козельска. Отшествие Батыево.


     В нынешней Татарии Китайской, на юг от Иркутской  Губернии,  в  степях,
неизвестных ни Грекам, ни Римлянам, скитались орды Моголов, единоплеменных с
Восточными Турками. Сей народ  дикий,  рассеянный,  питаясь  ловлею  зверей,
скотоводством и  грабежом,  зависел  от  Татар  Ниучей,  господствовавших  в
северной части Китая, но около половины XII века усилился и начал  славиться
победами.  Хан  его,  именем  Езукай  Багадур,  завоевал  некоторые  области
соседственные и, скончав дни свои  в  цветущих  летах,  оставил  в  наследие
тринадцатилетнему  сыну,  Темучину,  40000  подвластных  ему  семейств,  или
данников. Сей  отрок,  воспитанный  материю  в  простоте  жизни  Пастырской,
долженствовал удивить мир геройством и счастием, покорить миллионы  людей  и
сокрушить   Государства,   знаменитые   сильными    воинствами,    цветущими
Искусствами, Науками и мудростию своих древних законодателей.
     По кончине Багадура многие из данников отложились от его сына.  Темучин
собрал 30000 воинов, разбил мятежников и в  семидесяти  котлах,  наполненных
кипящею водою, сварил главных виновников бунта. Юный Хан все  еще  признавал
над собою власть Монарха Татарского и служил ему с честию в разных  воинских
предприятиях; но скоро, надменный блестящими успехами  своего  победоносного
оружия, захотел независимости и первенства. Ужасать  врагов  местию,  питать
усердие   друзей    щедрыми    наградами,    казаться    народу    человеком
сверхъестественным было его правилом. Все особенные начальники Могольских  и
Татарских орд добровольно или от страха покорились  ему:  он  собрал  их  на
берегу одной быстрой реки, с торжественным обрядом  пил  ее  воду  и  клялся
делить с ними все горькое и сладкое в  жизни.  Но  Хан  Кераитский,  дерзнув
обнажить меч на сего второго Аттилу, лишился головы, и череп его,  окованный
серебром, был  в  Татарии  памятником  Темучинова  гнева.  В  то  время  как
многочисленное  войско  Могольское,  расположенное  в  девяти  станах   близ
источников реки Амура, под шатрами разноцветными, с благоговением взирало на
своего юного Монарха, ожидая новых его повелений, явился там какой-то святый
пустынник, или мнимый пророк, и возвестил собранию, что бог отдает  Темучину
всю землю и что сей Владетель мира должен  впредь  именоваться  Чингисханом,
или Великим  Ханом.  Воины,  чиновники  единодушно  изъявили  ревность  быть
орудиями воли Небесной: народы следовали их примеру. Киргизы южной Сибири  и
славные просвещением Игуры или Уйгуры, обитавшие на границах Малой  Бухарии,
назвалися подданными Чингисхана. Сии Уйгуры, обожая идолов, терпели  у  себя
Магометан и Христиан Несторианских;  любили  Науки,  художества  и  сообщили
грамоту всем другим народам Татарским. Царь Тибета также признал  Чингисхана
своим повелителем.
     Достигнув столь знаменитой степени величия, сей гордый Хан торжественно
отрекся платить дань Монарху Ниучей и северных областей Китая, велев сказать
ему в насмешку: "Китайцы издревле называют своих Государей сынами Неба, а ты
человек - и смертный!" Большая каменная стена, служащая оградою  для  Китая,
не  остановила  храбрых  Моголов:  они  взяли  там   90   городов,   разбили
бесчисленное войско неприятельское, умертвили множество пленных старцев, как
людей бесполезных.
     Монарх Ниучей обезоружил своего жестокого врага, дав ему 500  юношей  и
столько же девиц прекрасных, 3000 коней, великое количество шелка и  золота;
но Чингисхан, вторично вступив в Китай,  осадил  столицу  его  или  нынешний
Пекин. Отчаянное  сопротивление  жителей  не  могло  спасти  города:  Моголы
овладели им (в 1215 году) и  зажгли  дворец,  который  горел  около  месяца.
Свирепые  победители  нашли  в  Пекине  богатую  добычу  и  мудреца,  именем
Иличуцая, родственника последних Императоров Китайских, славного  в  Истории
благодетеля людей: ибо он, заслужив любовь и доверенность  Чингисхана,  спас
миллионы несчастных от погибели, умерял его жестокость и  давал  ему  мудрые
советы для образования диких Моголов.
     Еще Татары-Ниучи противоборствовали Чингисхану: оставив сильную рать  в
Китае, под начальством мужественного предводителя, он устремился  к  странам
западным, и сие движение войска его сделалось причиною бедствий для  России.
Мы говорили о Турках  Альтайских:  хотя  они,  утесненные  с  одной  стороны
Китайцами, а с  другой  Аравитянами  (во  XII  веке  завладевшими  Персиею),
утратили силу и независимость свою; но  единоплеменники  их,  служив  долгое
время Калифам, освободились  наконец  от  ига  и  были  основателями  разных
государств могущественных. Так, в исходе XI  века  Монарх  Турков-Сельчуков,
именем Челаддин, господствовал от моря Каспийского и Малой Бухарии  до  реки
Гангеса, Иерусалима,  Никеи  и  давал  повеления  Багдадскому  Калифу,  Папе
Магометан.  Сие  Государство  исчезло,  ослабленное  распрями  частных   его
Владетелей и завоевателями Крестоносцев в Азии: на развалинах его,  в  конце
XII столетия, возвеличилась новая Турецкая Династия Монархов Харазских,  или
Хивинских, которые завладели большею частию Персии и Бухариею. В  сие  время
там царствовал Магомет  II,  гордо  называясь  вторым  Александром  Великим:
Чингисхан имел к нему уважение, искал его  дружбы,  хотел  заключить  с  ним
выгодный для обоих союз: но Магомет велел умертвить послов Могольских...
     Тогда Чингисхан прибегнул к суду Неба и меча своего; три  ночи  молился
на горе и торжественно объявил, что  Бог  в  сновидении  обещал  ему  победу
устами Епископа Христианского, живщего в земле Игуров.  Сие  обстоятельство,
вымышленное для ободрения суеверных, было весьма счастливо для Христиан: ибо
они с того времени пользовались особенным  благоволением  Хана  Могольского.
Началась война, ужасная остервенением варварства и гибельная  для  Магомета,
который, имея  рать  бесчисленную,  но  видя  мужество  неприятелей,  боялся
сразиться с ними в поле и думал единственно  о  защите  городов.  Сия  часть
Верхней Азии, именуемая Великою Бухариею (а прежде  Согдианою  и  Бактриею),
издревле славилась не только плодоносными своими долинами, богатыми  рудами,
красотою лесов и вод, но и просвещением народным,  художествами,  торговлею,
многолюдными городами и  цветущею  столицею,  доныне  известною  под  именем
Бохары, где находилось знаменитое училище  для  юношей  Магометанской  Веры.
Бохара не могла сопротивляться: Чингисхан, приняв  городские  ключи  из  рук
старейшин, въехал на коне в главную мечеть и, видя там  лежащий  Алкоран,  с
презрением бросил его на землю. Столица была обращена  в  пепел.  Самарканд,
укрепленный искусством, заключал в стенах своих около ста тысяч  ратников  и
множество слонов, главную  опору  древних  воинств  Азии:  несмотря  на  то,
граждане прибегнули к  великодушию  Моголов,  которые,  взяв  с  них  200000
золотых монет, еще не были довольны: умертвили 30000 пленников  и  такое  же
число оковали цепями вечного рабства. Хива,  Термет,  Балх  (где  находилось
1200 мечетей и 200 бань для странников) испытали подобную же участь,  вместе
со многими иными городами, и свирепые воины Чингисхановы в два или три  года
опустошили всю землю от моря Аральского до Инда так, что она в течение шести
следующих веков уже не могла вновь достигнуть до своего  прежнего  цветущего
состояния. Магомет, гонимый из места в место  жестоким,  неумолимым  врагом,
уехал на один остров Каспийского моря и там в отчаянии кончил жизнь свою.
     В сие время - около 1223 года - желая овладеть западными берегами  моря
Каспийского, Чингисхан отрядил двух знаменитых военачальников, Судая Баядура
и Чепновиана; с повелением взять Шамаху и Дербент. Первый  город  сдался,  и
Моголы хотели идти самым кратчайшим путем к Дербенту, построенному, вместе с
Каспийскою стеною, в  VI  веке  славным  Царем  Персидским  Хозроем  I,  или
Нуширваном,  для  защиты  Государства   его   от   Козаров.   Но   обманутые
путеводителями Моголы зашли в тесные ущелия и были со всех  сторон  окружены
Аланами - Ясами, жителями Дагестана - и Половцами, готовыми к жестокому  бою
с ними. Видя  опасность,  Военачальник  Чингисханов  прибегнул  к  хитрости,
отправил  дары  к  Половцам  и   велел   сказать   им,   что   они,   будучи
единоплеменниками Моголов, не должны восставать на своих братьев и дружиться
с  Аланами,  которые  совсем  иного  рода.  Половцы,  обольщенные   ласковым
приветствием  или  дарами,  оставили  союзников;  а  Моголы,  пользуясь  сим
благоприятным случаем, разбили Алан. Скоро главный  Хан  Половецкий,  именем
Юрий Кончакович, раскаялся в своей  оплошности:  узнав,  что  мнимые  братья
намерены господствовать в его земле, он хотел  бежать  в  степи;  но  Моголы
умертвили его и другого Князя, Данила Кобяковича; гнались за  их  товарищами
до Азовского моря, до вала Половецкого или до самых наших  границ;  покорили
Ясов, Абазинцев, Касогов или Черкесов и вообще семь народов  в  окрестностях
азовских.
     Многие Половцы ушли в  Киевскую  область  с  своими  женами,  скотом  и
богатством. В числе беглецов находился  знаменитый  Котян,  тесть  Мстислава
Галицкого: сей Хан взволновал  Россию  вестию  о  нашествии  Моголов;  дарил
Князей вельблюдами, конями, буйволами, прекрасными невольницами  и  говорил:
"Ныне они взяли нашу землю; завтра возьмут вашу". Россияне  ужаснулись  и  в
изумлении спрашивали друг у  друга,  кто  сии  пришельцы,  до  того  времени
неизвестные? Некоторые называли их Таурменами, другие Печенегами, но  вообще
Татарами. Суеверные  рассказывали,  что  сей  народ,  еще  за  1200  лет  до
Рождества Христова побежденный Гедеоном и  некогда  заключенный  в  пустынях
Северо-Востока, долженствовал  пред  концом  явиться  в  Азии,  в  Европе  и
завоевать всю  землю.  Храбрый  Князь  Галицкий,  пылая  ревностию  отведать
счастия с новым и столь уже славным врагом, собрал Князей на совет в Киеве и
представлял убедительно, что благоразумие и государственная польза обязывает
их вооружиться; что утесненные Половцы,  будучи  оставлены  ими,  непременно
соединятся с Татарами и наведут их на Россию; что лучше сразиться с  опасным
неприятелем вне отечества, нежели впустить  его  в  свои  границы.  Мстислав
Романович  Киевский  (называемый  в  летописях  Старым  и   Добрым),   Князь
Черниговский того же имени (брат Всеволода  Чермного)  и  Мстислав  Галицкий
председательствовали в совете, где находились  также  пылкие  юноши,  Даниил
Романович Волынский, - Михаил, сын Чермного, и бывший  Князь  Новогородский,
Всеволод Мстиславич.  Они  долго  рассуждали:  наконец  единодушно  положили
искать неприятеля. Половцы радовались,  изъявляя  благодарность,  и  Хан  их
Батый принял тогда же Веру Христианскую.
     Уже войско наше стояло на Днепре у Заруба  и  Варяжского  острова:  там
явились десять Послов Татарских. "Слышим, - говорили они Князьям Российским,
- что вы, обольщенные Половцами, идете против нас; но мы ничем не  оскорбили
Россиян: не входили к вам в землю; не брали ни  городов,  ни  сел  ваших,  а
хотим единственно наказать Половцев, своих рабов и конюхов. Знаем,  что  они
издревле враги России: будьте же нам друзьями; пользуясь  случаем,  отмстите
им ныне, истребите злодеев  и  возьмите  их  богатство".  Сие  благоразумное
миролюбие показалось нашим  Князьям  или  робостию,  или  коварством:  забыв
правила народной чести, они велели умертвить Послов; но Татары еще  прислали
новых, которые, встретив войско Российское, в семнадцатый день  его  похода,
на берегах  Днепра,  близ  Олешья,  сказали  Князьям:  "Итак,  вы,  слушаясь
Половцев, умертвили наших Послов и хотите битвы? Да будет!
     Мы вам не сделали зла. Бог един для всех  народов:  Он  нас  рассудит".
Князья, как бы удивленные великодушием Татар, отпустили сих Послов  и  ждали
остального  войска.  Мстислав  Романович,  Владимир   Рюрикович   и   Князья
Черниговских Уделов привели  туда,  под  своими  знаменами,  жителей  Киева,
Смоленска,  Путивля,  Курска,  Трубчевска.  С  ними  соединились  Волынцы  и
Галичане, которые на 1000 ладиях плыли Днестром до моря,  вошли  в  Днепр  и
стали у реки Хортицы. Половцы также стекались к  Россиянам  толпами.  Войско
наше расположилось станом на правом берегу Днепра.
     Услышав,  что  отряд  Татарский  приближается,  юный  Князь  Даниил   с
некоторыми любопытными товарищами поскакал к нему  навстречу.  Осмотрев  сие
новое для них войско, они возвратились с донесением ко Мстиславу  Галицкому.
Но вести были не согласны: легкомысленные юноши сказывали, что  Татары  суть
худые ратники и не достойны уважения;  а  Воевода,  пришедший  из  Галича  с
ладиями, именем Юрий Домаречич, уверял,  что  сии  враги  кажутся  опытными,
знающими и  стреляют  лучше  Половцев.  Молодые  Князья  нетерпеливо  хотели
вступить в  бой:  Мстислав  Галицкий,  с  тысячею  воинов  ударив  на  отряд
неприятельский, разбил его совершенно.  Стрелки  наши  оказали  в  сем  деле
искусство и мужество. Летописцы говорят, что Татары, желая спасти начальника
своего, Гемябека, скрыли его в яме, но что  Россияне  нашли,  а  Половцы,  с
дозволения Мстиславова, умертвили сего Могольского чиновника.
     Надменные первым успехом и взяв в добычу множество скота, все  Россияне
переправились за Днепр и шли девять  дней  до  реки  Калки  (ныне  Калеца  в
Екатеринославской Губернии,  близ  Мариуполя),  где  была  легкая  сшибка  с
неприятелем. Мстислав Галицкий, поставив войско свое на левом берегу  Калки,
велел Яруну, начальнику Половцев,  и  Даниилу  с  Российскою  дружиною  идти
вперед; а сам ехал на коне за ними  и  скоро  увидел  многочисленное  войско
Татар. [31  мая  1223  г.]  Битва  началася.  Пылкий  Даниил  изумил  врагов
мужеством; вместе с Олегом Курским теснил густые толпы их и, копием в  грудь
уязвленный, не думал о своей ране. Мстислав  Немой,  брат  Ингваря  Луцкого,
спешил дать ему помощь и крепкою мышцею  разил  неприятелей.  Но  малодушные
Половцы не выдержали удара Моголов:
     смешались, обратили тыл; в беспамятстве ужаса устремились  на  Россиян,
смяли ряды их  и  даже  отдаленный  стан,  где  два  Мстислава,  Киевский  и
Черниговский, еще не успели изготовиться к  битве:  ибо  Мстислав  Галицкий,
желая один  воспользоваться  честию  победы,  не  дал  им  никакой  вести  о
сражении. Сие излишнее славолюбие  Героя  столь  знаменитого  погубило  наше
войско: Россияне, приведенные в беспорядок, не могли  устоять.  Юный  Даниил
вместе с другими искал спасения в бегстве; прискакав к реке, остановил коня,
чтобы утолить жажду, и тогда  единственно  почувствовал  свою  рану.  Татары
гнали Россиян, убив их множество, и в том числе шесть Князей:
     Святослава  Яновского,  Изяслава  Ингваровича,   Святослава   Шумского,
Мстислава Черниговского с сыном, Юрия Несвижского; также  отличного  Витязя,
именем Александра Поповича, и еще 70 славных богатырей.  Земля  Русская,  по
словам Летописцев, от начала своего не  видала  подобного  бедствия:  войско
прекрасное, бодрое, сильное  совершенно  исчезло;  едва  десятая  часть  его
спаслася; одних Киевлян легло на месте  10000.  Самые  мнимые  друзья  наши,
Половцы, виновники сей войны и сего несчастия, убивали Россиян, чтобы  взять
их коней или одежду.
     Мстислав Галицкий, испытав в первый раз ужасное  непостоянство  судьбы,
изумленный, горестный, бросился в ладию, переехал за Днепр и велел истребить
все суда, чтобы Татары не могли за ним гнаться. Он уехал в Галич; а Владимир
Рюрикович Смоленский в Киев.
     Между тем Мстислав Романович Киевский еще оставался на берегах Калки  в
укрепленном стане, на горе каменистой; видел  бегство  Россиян  и  не  хотел
тронуться с места: достопамятный пример  великодушия  и  воинской  гордости!
Татары приступали к сему укреплению, три дня бились с Россиянами,  не  могли
одолеть и предложили Мстиславу Романовичу выпустить его  свободно,  если  он
даст им окуп за себя и за  дружину.  Князь  согласился:  Воевода  Бродников,
именем Плоскиня, служа тогда Моголам, от имени их клялся в верном исполнении
условий; но обманул Россиян и, связав несчастного Мстислава вместе  с  двумя
его зятьями, Князем Андреем и Александром Дубровецким, выдал их  Полководцам
Чингисхановым.
     Остервененные жестоким сопротивлением великодушного Мстислава Киевского
и вспомнив убиение своих Послов в нашем стане, Моголы изрубили всех Россиян,
трех Князей задушили под досками и сели  пировать  на  их  трупах!  -  Таким
образом  заключилась  сия  первая  кровопролитная  битва  наших  предков   с
Моголами, которые,  по  известию  Татарского  историка,  умышленно  заманили
Россиян в опасную степь и сражались с ними целые семь дней.
     Полководцы Чингисхановы шли за бегущим остатком Российского  войска  до
самого Днепра. Жители городов  и  сел,  в  надежде  смягчить  их  свирепость
покорностию, выходили к ним навстречу со  крестами;  но  Татары  безжалостно
убивали и граждан и земледельцев, следуя правилу, что побежденные  не  могут
быть друзьями победителей,  и  что  смерть  первых  нужна  для  безопасности
вторых. Вся южная Россия трепетала:  народ,  с  воплем  и  стенанием  ожидая
гибели, молился в храмах - и Бог на сей раз услышал его молитву. Татары,  не
находя ни малейшего сопротивления, вдруг  обратились  к  Востоку  и  спешили
соединиться с Чингисханом в Великой Бухарии, где  сей  дикий  Герой,  собрав
всех Полководцев и Князей, на общем сейме давал законы странам  завоеванным.
Он с удовольствием встретил  свое  победоносное  войско,  возвратившееся  от
Днепра: с любопытством слушал донесение вождей, хвалил их и  щедро  наградил
за  оказанное  ими  мужество.  Оскорбленный   тогда   могущественным   Царем
Тангутским, Чингисхан пошел сокрушить его величие.
     Россия отдохнула: грозная туча как внезапно явилась над  ее  пределами,
так внезапно и сокрылась. "Кого Бог во гневе своем насылал на землю Русскую?
- говорил народ в удивлении: - откуда приходили сии  ужасные  иноплеменники?
куда ушли? известно одному Небу  и  людям  искусным  в  книжном  учении".  -
Селения, опустошенные Татарами на восточных берегах Днепра, еще  дымились  в
развалинах: отцы, матери, друзья оплакивали убитых: но легкомысленный  народ
совершенно успокоился, ибо минувшее зло казалось ему последним.
     Князья южной России, готовясь идти  на  Моголов,  требовали  помощи  от
Великого Князя Георгия. Племянник его, Василько Константинович, шел к ним  с
дружиною Ростовскою и стоял уже близ Чернигова: там сведал он о несчастии их
и возвратился к дяде, благодаря Небо за  спасение  жизни  и  воинской  чести
своей. Не предвидя будущего, Владимирцы утешались мыслию, что Бог избавил их
от бедствия, претерпенного другими Россиянами. Георгий, некогда  уничиженный
Мстиславом  Галицким,  мог  даже  с  тайным  удовольствием  видеть   его   в
злополучии: долговременная слава и победа сего Героя возбуждала  зависть.  -
Но скоро несчастные для суеверных знамения произвели общий страх в России (и
во всей Европе). Явилась комета, звезда  величины  необыкновенной,  и  целую
неделю в сумерки показывалась на Западе, озаряя небо лучем блестящим. В  сие
же лето сделалась необыкновенная засуха: леса, болота воспламенялись; густые
облака дыма  затмевали  свет  солнца;  мгла  тяготила  воздух,  и  птицы,  к
изумлению  людей,  падали  мертвые  на  землю.  Вспомнили,  что  в  княжение
Всеволода I было такое же лето, в России, и что отечество наше стенало тогда
от врагов иноплеменных, голода и язвы.
     Провидение, действительно готовое искусить Россию всеми возможными  для
Государства бедствиями, еще на несколько лет отложило их; а Россияне как  бы
спешили воспользоваться сим временем, чтобы свежую рану отечества растравить
новыми междоусобиями. Юный сын Георгиев,  исполняя  тайное  повеление  отца,
вторично уехал из Новагорода со всем двором своим и занял Торжок, куда скоро
прибыл и сам Георгий, брат его Ярослав, племянник Василько и  шурин  Михаил,
Князь Черниговский. Они  привели  войско  с  собою,  грозя  Новугороду:  ибо
Великий Князь досадовал на многих тамошних чиновников  за  их  своевольство.
Новогородцы отправили к Георгию двух Послов и хотели,  чтобы  он  выехал  из
Торжка, отпустив к ним сына; а Великий Князь требовал, чтобы они выдали  ему
некоторых знаменитых граждан, и сказал: "Я поил коней своих Тверцою: напою и
Волховом". Воспоминая с гордостию, что сам  Андрей  Боголюбский  не  мог  их
смирить оружием, Новогородцы укрепили стены свои, заняли войском все  важные
места на пути к Торжку и чрез новых Послов ответствовали Георгию: "Князь! Мы
тебе кляняемся; но своих братьев не выдадим. Дерзнешь ли на кровопролитие? У
тебя меч, у нас головы: умрем за Святую Софию". Георгий смягчился;  вступили
в переговоры, и шурин его, Михаил Черниговский, поехал княжить в Новгород.
     [1225 г.] Правление сего Князя было мирно  и  счастливо.  "Вся  область
наша, - говорит Летописец Новогородский, -  благословляла  свой  жребий,  не
чувствуя  никакой  тягости".  Георгий  вышел  из  Торжка,   захватив   казну
Новогородскую  и  достояние  многих  честных  людей:  Михаил,   провождаемый
знаменитыми чиновниками, ездил в Владимир и согласил Георгия возвратить  сию
незаконную добычу. Народ любил Князя; но Михаил  считал  себя  пришельцем  в
северной России. Выехав из Чернигова в то время, когда Татары приближались к
Днепру, он стремился душою к своей отчизне, где снова царствовали  тишина  и
безопасность. Напрасно  усердные  Новогородцы  доказывали  ему,  что  Князь,
любимый народом, не может с покойною совестию оставить его: Михаил на  Дворе
Ярослава простился с ними, сказав им, что Чернигов и  Новгород  должны  быть
как бы единою землею, а жители братьями и друзьями; что свободная торговля и
гостеприимство  свяжут  их  узами  общих  выгод  и  благоденствия.   Нередко
задерживая у себя Князей ненавистных, Новогородцы давали волю добрым жить  с
ними, или, говоря тогдашним языком, поклониться Святой Софии:
     изъявили благодарность  Михаилу,  отпустили  его  с  великою  честию  и
послали за Ярославом-Феодором.
     [1226 г.] В то время Литовцы, числом до 7000, ворвались в наши пределы;
грабили область Торопецкую,  Новогородскую,  Смоленскую,  Полоцкую;  убивали
купцов и пленяли земледельцев. Летописцы говорят, что сии разбойники никогда
еще не  причиняли  столь  великого  зла  Государству  Российскому.  Ярослав,
предводительствуя   своею   дружиною   Княжескою,   соединился   с   Давидом
Мстиславичем Торопецким,  с  братом  его,  Владимиром  Псковским,  и  настиг
неприятеля близ Усвята; положил на месте  2000  Литовцев,  взял  в  плен  их
Князей, освободил всех наших пленников.  Князь  Давид  и  любимый  Меченосец
Ярославов находились в числе убитых Россиян.
     Новогородцы не были в сражении: доходили только до Русы и возвратились.
Однако ж Ярослав, приехав к ним и выслушав  их  оправдание,  не  изъявил  ни
малейшего гнева; а в следующий  год  [1227]  ходил  с  войском  в  северную,
отдаленную  часть  Финляндии,  где  никогда  еще  не  бывали  Россияне;   не
обогатился в сей бедной стране ни серебром, ни золотом, но  отнял  у  многих
жителей самое драгоценнейшее благо: отечество и вольность. Новогородцы взяли
столько пленников, что не могли всех увести с собою: некоторых  бесчеловечно
умертвили, других отпустили домой. - Ярослав в сей же  год  отличился  делом
гораздо полезнейшим для  человечества:  отправил  Священников  в  Корельскую
землю и, не употребив никаких  мер  насильственных,  крестил  большую  часть
жителей, уже  давно  подданных  Новагорода  и  расположенных  добровольно  к
принятию Христианства. Представив действие благоразумного усердия к Вере, не
скроем и несчастных заблуждений суеверия: в то  время,  как  наши  церковные
учители проповедывали Корелам Бога истинного и человеколюбивого, ослепленные
Новогородцы сожгли четырех мнимых волшебников на  Дворе  Ярослава.  К  чести
Духовенства и тогдашнего Новогородского Архиепископа  Антония  -  который  в
1225 году возвратился из Перемышля Галицкого - заметим, что в сем  жалостном
безумии действовал один народ, без всякого  внушения  со  стороны  Церковных
Пастырей.
     [1228 г.] Россияне думали, что, грозно опустошив Финляндию, они уже  на
долгое время будут с сей стороны  покойны;  но  месть  дает  силы.  Лишенные
отцев, братьев,  детей  и  пылая  справедливою  злобою,  Финляндцы  разорили
селения вокруг Олонца и сразились с Посадником Ладожским. Их было около двух
тысяч. Ночь прекратила битву. Напрасно предлагав  мир,  они  умертвили  всех
пленников, бросили лодки свои и бежали в густые леса, где Ижеряне  и  Корелы
истребили их всех до одного человека. Между тем  Ярослав,  не  имев  времени
соединиться с Ладожанами, праздно стоял на  Неве  и  был  свидетелем  мятежа
воинов Новогородских, хотевших убить какого-то чиновника,  именем  Судимира:
Князь едва мог спасти несчастного, скрыв его в собственной ладии своей.
     Вообще Ярослав не пользовался любовию народною.  Желая  иметь  Псков  в
своей  зависимости,  он  поехал  туда  с  Новогородскими   чиновниками;   но
Псковитяне не хотели принять его, думая, что сей Князь везет к ним  оковы  и
рабство. Огорченный Ярослав, возвратясь в Новгород, собрал жителей на  дворе
Архиепископском и торжественно принес им жалобу. "Небо свидетель, -  говорил
он, - что я не хотел сделать ни малейшего зла Псковитянам и вез для  них  не
оковы, а дары, овощи и паволоки.  Оскорбленная  честь  моя  требует  мести".
Недовольный  холодностию  граждан,  Князь  призвал  войско   из   Переславля
Залесского, и Новогородцы с  изумлением  увидели  шатры  его  полков  вокруг
дворца. Славянский конец также наполнился толпами сих ратников, с головы  до
ног вооруженных и страшных для народа своевольного.  Ярослав  сказывал,  что
хочет идти против Немецких Рыцарей; но граждане не верили ему и боялись  его
тайных замыслов. К тому же бедные жаловались  на  дороговизну;  от  прибытия
многочисленного войска цена на хлеб  и  на  мясо  возвысилась:  осьмина  ржи
стоила нынешними серебряными деньгами 53 1/2  копейки,  пшеницы  89  1/2,  а
пшена рубль 25 копеек. Ярослав требовал от Псковитян, чтобы они  выдали  ему
клеветников его, а сами шли с  ним  к  Риге;  но  Псковитяне  уже  заключили
особенный тесный союз с  Рижским  Орденом  и,  будучи  обнадежены  в  помощи
Рыцарей, прислали в Новгород одного Грека с таким ответом: "Князь Ярослав!
     Кланяемся тебе и друзьям Новогородцам; а братьев своих не выдадим  и  в
поход нейдем, ибо Немцы нам союзники. Вы осаждали  Колывань  (Ревель),  Кесь
(Венден) и Медвежью Голову, но брали везде не города,  а  деньги;  раздражив
неприятелей, сами ушли домой, а мы за вас терпели: наши сограждане  положили
свои головы на берегах Чудского озера; другие были отведены в  плен.  Теперь
восстаете против нас: но мы готовы ополчиться с Святою  Богородицею.  Идите,
лейте кровь нашу; берите в плен жен и  детей:  вы  не  лучше  поганых".  Сии
укоризны относились вообще к  Новогородцам;  однако  ж  народ  взял  сторону
Псковитян: решительно объявил Князю, что не хочет воевать ни с ними, ни  без
них с Орденом Немецким,  и  требовал,  чтобы  рать  Переславская  удалилась.
Ярослав велел полкам выступить, но в досаде и гневе сам уехал из Новагорода,
оставив там  юных  сыновей,  Феодора  и  Александра,  под  надзиранием  двух
Вельмож. Псковитяне торжествовали;  отпустили  Немцев,  Чудь,  Латышей,  уже
призванных ими для защиты, и выгнали из города  друзей  Ярославовых,  сказав
им: "Подите к своему Князю; вы нам не  братья".  Тогдашний  союз  Россиян  с
Ливонским Орденом и дружелюбные их сношения с Послом  Гонория  III  в  Риге,
Епископом Моденским, столь обрадовали Папу,  что  он  в  1227  году  написал
весьма  благосклонное  письмо  ко  всем  нашим  Князьям,  обещая  им  мир  и
благоденствие в объятиях Латинской Церкви и желая видеть их Послов  в  Риме.
"Ваши заблуждения в Вере (говорил он) раздражают Небо и причиною всех зол  в
России: бойтесь еще ужаснейших, если  не  обратитесь  к  истине.  Увещаем  и
молим, чтобы вы письменно изъявили на то добрую волю чрез надежных Послов, а
между тем жили мирно с Христианами Ливонскими".
     С сего времени  Новгород  был  несколько  лет  жертвою  естественных  и
гражданских бедствий. От половины августа до самого  декабря  месяца  густая
тьма покрывала небо и шли дожди беспрестанные; сено, хлеб гнили на лугах и в
поле; житницы  стояли  пустые.  Народ,  желая  кого-нибудь  обвинить  в  сем
несчастии,  восстал  против  нового  Владыки  Новогородского,  Арсения  (ибо
Антоний,  слабый  здоровьем,  лишился  языка  и  добровольно  заключился   в
монастыре Хутынском). "Бог наказывает нас за коварство Арсения,  -  говорили
безрассудные: - он выпроводил Антония в Хутынскую  Обитель  и  несправедливо
присвоил себе его сан, подкупив Князя". Добрый,  смиренный  Пастырь  молился
денно и нощно о благе сограждан; но дожди  не  преставали,  и  народ,  после
шумного Веча, извлек Архиепископа из дому, гнал, толкал,  едва  не  умертвил
его как преступника. Арсений искал убежища в  Софийском  храме,  наконец,  в
монастыре Хутынском, откуда немой Антоний  должен  был  возвратиться  в  дом
Святителей. Новогородцы дали ему в помощники двух светских чиновников и  еще
не могли успокоиться: вооружились,  разграбили  дом  Тысячского,  Стольников
Архиерейского и Софийского, хотели повесить одного Старосту и  кричали,  что
сии люди наводят Князя  на  зло.  Избрав  нового  Тысячского,  Вече  послало
сказать Ярославу, чтобы он немедленно ехал в Новгород, снял налог церковный,
запретив Княжеским судьям ездить по области и, наблюдая в точности  льготные
грамоты  Великого  Ярослава,  действовал  во  всем   сообразно   с   уставом
Новогородской вольности. "Или, - говорили ему Послы Веча,  -  наши  связи  с
тобою навеки разрываются". Еще Князь не дал ответа, когда юные сыновья  его,
Феодор и Александр, устрашенные мятежом Новогородским, тайно уехали к отцу с
своими Вельможами. "Одни виновные  могут  быть  робкими  беглецами  (сказали
Новогородцы): не жалеем об них. Мы не сделали зла ни детям, ни отцу,  казнив
своих братьев.
     Небо отмстит вероломным; а мы найдем  себе  Князя.  Бог  по  нас:  кого
устрашимся?"
     Они клялися друг  другу  быть  единодушными  и  звали  к  себе  Михаила
Черниговского; но Послы их  были  задержаны  на  дороге  Князем  Смоленским,
другом Ярославовым.
     Доселе,  описав  несчастную  Калкскую  битву,  говорили  мы  только   о
происшествиях  северной  России:  обратим  взор   на   полуденную.   Михаил,
возвратясь (в 1225 году) из Новагорода в Чернигов, нашел опасного неприятеля
в Олеге Курском и требовал помощи  от  Георгия,  своего  зятя,  который  сам
привел к нему войско. К счастию, там был Киевский Митрополит  Кирилл,  родом
Грек, присланный Константинопольским Патриархом из Никеи.  Сей  муж  ученый,
благонамеренный, отвратил воину и примирил врагов: после чего Михаил  княжил
спокойно, будучи союзником Георгия, который, женив племянника, Василька,  на
его  дочери,  отдал  южный   Переяславль,   как   Удел   Великого   Княжения
Суздальского, другому племяннику,  Всеволоду  Константиновичу,  а  чрез  год
брату Святославу. Древняя вражда Ольговичей и Мономаховых потомков  казалась
усыпленною. Те и другие равно уважали знаменитого  Мстислава  Галицкого,  их
главу и посредника. Сей герой,  долго  называемый  Удатным  или  счастливым,
провел остаток жизни в  беспокойствах  и  в  раскаянии.  Обманутый  злобными
внушениями Александра Бельзского, он возненавидел было доброго зятя  своего,
мужественного Даниила, союзника Поляков, и хотел  отнять  у  него  владение;
узнав же клевету Александрову, спешил примириться  с  Даниилом,  и,  вопреки
совету других Князей, оставил клеветника без  наказания.  Нечаянное  бегство
всех знатнейших Бояр Галицких и ссора с Королем  Венгерским  были  для  него
также весьма чувствительным огорчением. Один из  Вельмож,  именем  Жирослав,
уверил первых, что Князь намерен их, как врагов, предать  на  избиение  Хану
Половецкому Котяну: они ушли со всеми домашними в  горы  Карпатские  и  едва
могли быть возвращены Духовником Княжеским, посланным доказать им неизменное
праводушие,  милосердие  Государя,  который  велел   обличенному   во   лжи,
бесстыдному Жирославу только удалиться, не  сделав  ему  ни  малейшего  зла.
Столь же невинен был Мстислав и в раздоре с Венграми. Нареченный  его  зять,
юный сын Короля Андрея, послушав коварных наушников, уехал  из  Перемышля  к
отцу с жалобою на какую-то мнимую несправедливость  своего  будущего  тестя.
Андрей вооружился; завоевал  Перемышль,  Звенигород,  Теребовль,  Тихомль  и
послал войско осадить Галич, боясь сам идти к оному: ибо волхвы  Венгерские,
как говорит Летописец, предсказали ему, что он не будет  жив,  когда  увидит
сей город.
     Воевода Сендомирский находился с Королем: сам Герцог Лешко хотел к  ним
присоединиться; но Даниил, верный  тестю,  убеждениями  и  хитростию  удалил
Поляков; а Мстислав разбил  Венгров,  и  Король  Андрей  мог  бы  совершенно
погибнуть, если бы Вельможа Галицкий, Судислав, вопреки Даниилову мнению  не
склонил победителя к миру и  к  исполнению  прежних  заключенных  с  Андреем
условий, так что Мстислав не только прекратил военные  действия,  не  только
выдал дочь свою за Королевича, но и возвел зятя на  трон  Галицкий,  оставив
себе  одно  Понизье,  или  юго-восточную  область  сего   Княжения.   Случай
беспримерный в нашей  истории,  чтобы  Князь  Российский,  имея  наследников
единокровных, имея даже сыновей, добровольно уступал владение иноплеменнику,
согласно с желанием некоторых Бояр, но  в  противность  желанию  народа,  не
любившего Венгров. Легкомысленный Мстислав  скоро  раскаялся,  и  внутреннее
беспокойство сократило дни его. Он считал себя виновным перед Даниилом,  тем
более, что сей юный Князь изъявлял отменное к нему  уважение  и  вообще  все
качества души благородной. "Льстецы обманули меня, - говорил Мстислав Боярам
Данииловым: - но если угодно Богу, то  мы  поправим  сию  ошибку.  Я  соберу
Половцев, а сын мой, ваш Князь, свою  дружину:  изгоню  Венгров,  отдам  ему
Галич, а сам останусь в Понизье".  Он  не  успел  сделать  того,  занемог  и
нетерпеливо желал видеть Даниила, чтобы  поручить  ему  свое  семейство;  но
кознями Вельмож лишенный и сего утешения, преставился в Торческе  Схимником,
подобно  отцу  заслужив  имя  Храброго,  даже  Великого,   впрочем,   слабый
характером, во  многих  случаях  неблагоразумный,  игралище  хитрых  Бояр  и
виновник первого бедствия, претерпенного Россиею  от  Моголов.  Смертию  его
воспользовался Королевич Венгерский, Андрей,  немедленно  завладев  Понизьем
как Уделом Галицким: Князья же юго-западной России, лишенные уважаемого  ими
посредника, возобновили междоусобие. Мстислав Немой, умирая, объявил Даниила
наследником городов своих:
     Пересопницы, Черторижска и  Луцка  (где  прежде  княжил  Ингварь,  брат
Немого); но Ярослав, сын Ингварев, насильственно занял Луцк, а Князь Пинский
Черторижск. Сие  случилось  еще  при  жизни  Мстислава  Храброго.  Даниил  с
согласия тестя  доставил  себе  управу  мечом,  имев  случай  показать  свое
великодушие: он встретил Ярослава  Луцкого  на  богомолье,  почти  одного  и
безоружного; дал ему свободный путь и сказал дружине: "Пленим его не  здесь,
а в столице". Осажденный им в Луцке,  Ярослав  искал  милости  в  Данииле  и
получил от него в Удел Перемиль с Межибожьем.
     Взяв Черторижск, Даниил  пленил  сыновей  Князя  Пинского,  Ростислава,
который, будучи  союзником  Владимира  Киевского  и  Михаила  Черниговского,
требовал от них вспоможения, опасаясь, чтобы мужественный, бодрый Даниил  по
кончине Мстислава Храброго не присвоил себе  власти  над  другими  Князьями.
Владимир Рюрикович вздумал мстить сыну за отца: известно, что Роман Галицкий
силою постриг некогда Рюрика.  Тщетно  Митрополит  старался  прекратить  сию
вражду.  "Такие  дела  не  забываются",  -   говорил   Владимир   и   собрал
многочисленное войско. Хан Половецкий, Котян,  Михаил  Черниговский,  Князья
Северские, Пинский, Туровский, вступив  в  дружественную  связь  с  Андреем,
Королевичем Венгерским, осадили Каменец, город Даниилов; но  возвратились  с
одним стыдом и долженствовали сами просить мира: ибо Даниил  склонил  Котяна
на  свою  сторону,  призвал  Ляхов  и  с  Воеводою  Сендомирским  Пакославом
готовился осадить Киев.
     [1229 г.] Михаил, по заключении сего общего мира, сведал  о  задержании
Послов Новогородских в Смоленске: видя Чернигов со всех  сторон  безопасным,
он немедленно поехал в  Новгород,  где  народ  принял  его  с  восклицаниями
единодушной радости. Желая еще более утвердить общую к себе  любовь,  Михаил
клялся ни в чем не нарушать  прав  вольности  и  грамот  Великого  Ярослава;
бедных поселян, сбежавших на чужую землю, освободили на пять лет от дани,  а
другим велел платить легкий оброк, уставленный древними Князьями. Народ, как
бы из великодушия, оставил друзей ненавистного Ярослава в покое - то есть не
грабил их домов, но хотел, чтобы они на свои  деньги  построили  новый  мост
Волховский, ибо старый был разрушен наводнением  минувшей  осени.  Сию  пеню
собрали в особенности с жителей городища, где находился Княжеский  дворец  и
где многие люди держали сторону Ярослава.
     Михаил,  восстановив  тишину,  предложил  Новогородцам  избрать   иного
Святителя на место Антония, неспособного, по его недугу, управлять Епархиею.
Одни хотели иметь Владыкою Епископа Волынского,  Иоасафа;  другие  Монаха  и
Диакона Спиридона, славного благочестием, а некоторые - Грека. Судьба решила
выбор: положили три жеребья на алтарь Св.  Софии;  младенец,  сын  Михаилов,
снял два: третий остался Спиридонов. Таким образом  Диакон  сделался  Главою
Новогородского Духовенства и попечителем Республики: ибо Архиепископ, как мы
уже заметили, имел важное участие в делах ее. - Михаил  поехал  в  Чернигов,
оставив в Новегороде юного сына, Ростислава; и взяв  с  собою  некоторых  из
людей нарочитых, для совета или в  залог  народной  верности.  "Дай  Бог,  -
сказал он гражданам, - чтобы вы с честию возвратили мне сына и чтобы  я  мог
быть для вас посредником истины и правосудия".
     Между тем Ярослав овладел Волоком Ламским  и  задержал  у  себя  Послов
Михаиловых, которые жаловались на сию  несправедливость.  Отвергнув  все  их
мирные предложения, Ярослав ждал случая еще более утеснить Новогородцев. Сей
Князь в то же время поссорился и с братом своим Георгием; тайными внушениями
удалил  от  него  племянников,  сыновей  Константиновых,  и  замышлял  войну
междоусобную:  но  Георгий  старался  всячески  обезоружить  его.   Дяди   и
племянники съехались наконец в Суздале,  где  Великий  Князь  говорил  столь
благоразумно, столь убедительно, что Ярослав склонился  к  искреннему  миру,
обнял брата и вместе с племянниками назвал его своим отцем и Государем.
     [1230 г.] Новогородцы,  озабоченные  набегом  Литовцев  в  окрестностях
Селигерского озера, не могли отмстить Ярославу за обиду; разбили неприятелей
в поле, но скоро увидели гораздо ужаснейшее зло в  стенах  своих.  Предтечею
его было землетрясение [3 мая], общее во всей России,  и  еще  сильнейшее  в
южной, так что каменные  церкви  расседались.  Удар  почувствовали  в  самую
Обедню, когда Владимир Рюрикович Киевский, Бояре и Митрополит праздновали  в
Лавре память Св. Феодосия; трапезница, где уже стояло кушанье для Монахов  и
гостей, поколебалась на своем основании: кирпичи падали сверху на стол. Чрез
десять дней необыкновенное затмение солнца и разноцветные  облака  на  небе,
гонимые сильным  ветром,  также  устрашили  народ,  особенно  в  Киеве,  где
суеверные люди ждали конца своего, стенали на  улицах  и  прощались  друг  с
другом.
     Михаил, как бы желая ободрить Новогородцев, подобно  другим  изумленных
сими  явлениями,  приезжал  к  ним  на  несколько   дней,   совершил   обряд
торжественных  постриг  над  юным  Ростиславом  и  возвратился  в  Чернигов.
Посадником  Новогородским  был  тогда  Водовик,  человек  свирепого   нрава,
мстительный, злобный. Вражда его с сыном знаменитого Твердислава,  чиновника
гордого, друга буйной  вольности,  а  после  смиренного  Инока  Аркадьевской
Обители, произвела междоусобие в городе.
     Народ волновался, шумел  на  Вечах:  то  Посадник,  то  неприятели  его
одерживалил верх; дрались, жгли домы, грабили. Свирепый Водовик  собственною
рукой убил наконец одного из главных его врагов и бросил  в  Волхов;  другие
скрылись или бежали к Ярославу. "Небо, - говорил Летописец,  -  оскорбленное
сими беззакониями, от коих Ангелы с печалию  закрывают  лица  свои  крылами,
наказало мое отечество".
     Жестокий мороз 14 сентября побил все  озими;  цена  на  хлеб  сделалась
неслыханная: за четверть ржи платили в Новегороде пять гривен или около семи
нынешних рублей (серебром), за пшеницу и крупу вдвое;  за  четверть  овса  4
рубля 65 копеек.  Хотя  жители  славились  богатством,  но  сия  неумеренная
дороговизна истощила все средства пропитания для  города.  Открылись  голод,
болезни и мор. Добрый Архиепископ, как  истинный  друг  отечества,  не  имея
способов прекратить зло, старался по крайней мере уменьшить действие  оного.
Трупы лежали на улицах: он построил скудельницу, или убогий  дом,  и  выбрал
человеколюбивого мужа, именем Станила, для скорого погребения мертвых, чтобы
тление их не заражало воздуха.
     Станил с утра до вечера вывозил трупы и в короткое  время  схоронил  их
3030. С нетерпением ожидали Князя: ибо он дал слово  возвратиться  к  ним  в
Сентябре месяце и выступить  в  поле  для  защиты  их  областей;  но  Михаил
переменил мысли и желал мира с Ярославом,  готовым  объявить  ему  войну  за
Новгород.  Митрополит  Кирилл,  Порфирий,  Епископ  Черниговский,  и   Посол
Владимира Рюриковича Киевского приехали к великому Князю Георгию, моля  его,
для  общей   пользы   Государства,   быть   миротворцем.   Ярослав   упрекал
Черниговского Князя вероломством. "Коварные его внушения, -  говорил  он,  -
возбудили против меня Новогородцев". Однако ж Митрополит и Георгий успели  в
благом деле своем, и Послы возвратились смирною грамотою.
     Узнав о том, Новогородцы велели сказать юному Михаилову сыну, уехавшему
в Торжок с Посадником Водовиком, что отец его изменил им и  не  достоин  уже
быть их Главою; чтобы Ростислав удалился и что они найдут себе иного  Князя.
Народ избрал нового Посадника и Тысячского, разграбил домы  и  села  прежних
чиновников, умертвил одного славного корыстолюбием гражданина  и  взял  себе
найденное у них богатство.
     Водовик ушел с друзьями своими к Михаилу в Чернигов, где скоро  умер  в
бедности;  а  Новогородцы  призвали  Ярослава,  который  дал  им   на   Вече
торжественную клятву действовать во всем согласно с  древними  обыкновениями
их вольности; но чрез две недели  уехал  в  Переславль  Залесский,  вторично
оставив в Новегороде двух сыновей, Феодора и Александра.
     Между тем голод и мор  свирепствовали.  За  четверть  ржи  платили  уже
гривну серебра или семь  гривен  кунами.  Бедные  ели  мох,  желуди,  сосну,
ильмовый лист, кору  липовую,  собак,  кошек  и  самые  трупы  человеческие;
некоторые даже убивали людей, чтобы питаться их мясом: но  сии  злодеи  были
наказаны смертию.  Другие  в  отчаянии  зажигали  домы  граждан  избыточных,
имевших хлеб в житницах,  и  грабили  оные;  а  беспорядок  и  мятеж  только
увеличивали бедствие. Скоро  две  новые  скудельницы  наполнились  мертвыми,
которых было сочтено до 42 000; на улицах, на площади, на мосту гладные  псы
терзали множество непогребенных тел и  самых  живых  оставленных  младенцев;
родители, чтобы не слыхать вопля детей своих, отдавали их в рабы чужеземцам.
"Не было жалости в людях, - говорит Летописец: - казалось, что ни отец сына,
ни мать дочери не любит. Сосед соседу не  хотел  уломить  хлеба!"  Кто  мог,
бежал в иные области; но зло было общее для  всей  России,  кроме  Киева:  в
одном Смоленске, тогда  весьма  многолюдном,  умерло  более  тридцати  тысяч
людей.
     [1231 г.] Новогородцы весною испытали еще иное бедствие:  весь  богатый
конец Славянский обратился в  пепел;  спасаясь  от  пламени,  многие  жители
утонули в Волхове; самая река не могла служить преградою для огня. "Новгород
уже кончался", по словам летописи... Но великодушная дружба иноземных купцов
отвратила сию погибель. Сведав о бедствии  Новогородцев,  Немцы  из-за  моря
спешили к ним с хлебом и, думая более о  человеколюбии,  нежели  о  корысти,
остановили голод, скоро исчезли ужасные следы его, и народ изъявил  живейшую
благодарность за такую услугу.
     Михаил  Черниговский,  несмотря  на  заключенный   мир   в   Владимире,
дружелюбно принимал Новогородских беглецов, врагов  Ярославовых,  обещая  им
покровительство.
     Сам Великий Князь Георгий  оскорбился  сим  криводушием  и  выступил  с
войском к северным  пределам  Черниговским:  он  возвратился  с  дороги;  но
Ярослав, предводительствуя Новогородцами,  и  сыновья  Константиновы  выжгли
Серенск (в нынешней Калужской Губернии), осаждали Мосальск и  сделали  много
зла  окрестным  жителям.  Таким   образом   древняя   семейственная   вражда
возобновилась. [1232 г.] Беглецы  уверяли,  что  Ярослав  ненавидим  большею
частию их сограждан,  готовых  взять  сторону  Ольговичей:  для  того  Князь
Трубчевский  Святослав,  родственник  Михаилов,  отправился  в  Новгород   с
дружественными предложениями; но сведал противное и с великим  стыдом  уехал
назад. Последнею надеждою Новогородских изгнанников оставался Псков, где они
действительно были приняты как братья. Там находился сановник Ярославов: они
заключили его в цепи и, пылая злобою, желали кровопролития. Граждане  стояли
за них усильно, однако ж недолго. Ярослав, сам прибыв в Новгород, не  пускал
к ним купцов, ни товаров. Нуждаясь во многих вещах - платя за берковец  соли
около 10 нынешних рублей серебряных,  -  Псковитяне  смирились.  Ярослав  не
хотел дать им в наместники сына, юного Князя Феодора, а дал  шурина  своего,
Георгия, которого они приняли с радостию, выгнав беглецов Новогородских.
     [1233 г.] Сии мятежные изгнанники ушли в Медвежью Голову, или Оденпе, к
сыну бывшего Князя  Псковского  Владимира,  именем  Ярославу,  и  с  помощию
Ливонских Рыцарей взяли Изборск: но Псковитяне схватили  их  всех  и  выдали
Князю Новогородскому. В числе пленников находился  и  Ярослав  Владимирович:
подобно отцу то враг, то союзник Немцев, он считал Псков своим наследием  и,
хотев завоевать его с беглецами Новогородскими, был вместе с ними заточен  в
Переславль Суздальский. Чрез несколько лет супруга  его,  жившая  в  Оденпе,
приняла смерть мученицы от руки злобного пасынка и, погребенная в  монастыре
Псковском Св. Иоанна,  славилась  в  России  памятию  своих  добродетелей  и
чудесами.
     Присутствие Ярослава Всеволодовича  было  нужно  для  Новогородцев;  но
пораженный внезапною кончиною старшего сына, он уехал  в  Переяславль.  Юный
Феодор, цветущий красотою, готовился к счастливому браку; невеста  приехала;
Князья и Вельможи были созваны  и  вместо  ожидаемого  мира,  вместо  общего
веселия положили жениха во гроб. Народ изъявил искреннее  участие  в  скорби
нежного отца; а Князь, едва осушив слезы, извлек меч для защиты Новогородцев
и привел к ним свои полки многочисленные.
     [1234 г.] Ливонские Рыцари, пристав к Российским мятежникам и  захватив
близ Оденпе одного чиновника Новогородского, дали  повод  Ярославу  разорить
окрестности сего города и Дерпта.  Немцы,  требуя  мира,  заключили  его  на
условиях,  выгодных  для  Россиян.  Совершив  сей  поход,   Ярослав   спешил
настигнуть Литовцев, которые едва было не взяли  Русы,  опустошив  церкви  и
монастыри в окрестности: он разбил их в Торопецком Княжении; загнал в густые
леса; взял в добычу триста  коней,  множество  оружия  и  щитов.  Сей  народ
беспрестанными набегами более и более ужасал соседов: занимался  единственно
земледелием и войною; презирал мирные искусства гражданские, но жадно  искал
плодов их в странах образованных и  хотел  приобретать  оные  не  меною,  не
торговлею, а своею кровию. Общая польза государственная  предписывала  нашим
Князьям истребить гнездо разбойников и покорить их землю:  вместо  чего  они
только гонялись  за  Литовцами,  которые  чрез  несколько  времени  одержали
совершенную победу над сильною ратию Ливонских Рыцарей; сам Великий Магистр,
старец  Вольквин,  положил  голову  в  битве,  вместе  со  многими  витязями
Немецкими и Псковитянами, бывшими в их войске.
     Изобразив бедствия Новагорода, опишем несчастия и  перемены,  бывшие  в
других княжениях Российских. Смоленск, опустошенный мором, по кончине  Князя
Мстислава Давидовича (в 1230  году)  не  хотел  покориться  двоюродному  его
брату, Святославу Мстиславичу, внуку Романову. Предводительствуя Полочанами,
Святослав взял Смоленск (в 1232 году) и без жалости лил кровь граждан.
     В России юго-западной война и мятежи не преставали. Главным действующим
лицом был Даниил мужественный. Потеряв союзника  в  Лешке  Белом,  злодейски
убитом изменниками, он предложил услуги свои брату его, Конраду, и вместе  с
ним осаждал Калиш, где господствовал один из  главных  убийц  Лешка,  Герцог
Владислав, сын Оттонов. Сей город, окруженный лесами и болотами,  мог  долго
обороняться, несмотря  на  усильные  приступы,  в  коих  Россияне  оказывали
гораздо более воинской ревности, нежели Конрадовы Ляхи; но  граждане  хотели
мира. Здесь Летописец рассказывает случай довольно любопытный в отношении  к
характеру Даниилову.
     Конрад, уверенный в искренней дружбе сего Князя, желал,  чтобы  он  был
свидетелем переговоров. Сендомирский Воевода, Пакослав,  подъехал  к  стенам
крепости; а Даниил, в простой одежде и закрыв шлемом лицо свое, стал за ним.
Городские чиновники надеялись ласковыми словами смягчить посла. "В нас течет
одна кровь, - сказали они: - ныне служим брату  Конрадову,  а  завтра  будем
служить самому Конраду. Может ли он мстить нам как изменникам или  врагам  и
видеть спокойно Ляхов невольниками Россиян?  Какая  будет  ему  честь,  если
возьмет сей город?
     Жестокий иноплеменник,  Даниил,  присвоил  ее  себе  одному".  Пакослав
ответствовал:
     "Мой и ваш Государь расположен к милости; но Князь Российский не  хотел
о том слышать. Говорите с ним сами:  вот  он!"  Даниил  снял  шлем  и,  видя
изумление городских чиновников, которые столь  неосторожно  его  злословили,
засмеялся от доброго сердца; успокоил их, доставил им  выгодный  мир  и  дал
клятву, что Россияне, участвуя в Польских  междоусобиях,  никогда  не  будут
впредь тревожить безоружных земледельцев, с условием, чтобы и Ляхи таким  же
образом поступали в России. При сем случае сказано в летописи, что никто  из
наших древних Князей, кроме Святого Владимира, так далеко не заходил в землю
Польскую, как Даниил.
     Возвратясь в отечество, он  совершил  еще  важнейший  подвиг:  завоевал
Галицкую область, пленил Королевича Андрея и, помня старую дружбу его  отца,
дозволил ему ехать в Венгрию вместе с Боярином Судиславом, который  управлял
Понизьем, имея в Галиче великолепный дом с арсеналом. Народ метал камнями  в
сего мятежного Боярина, восклицая: "Удались, злодей, навеки!"  Но  Судислав,
нечувствительный к великодушию Даниилову, думал только  о  мести,  и  Король
Андрей, им возбужденный, послал старшего сына, Белу, снова завоевать  Галич.
Сей поход имел весьма горестное следствие для Венгров.  Хляби  небесные,  по
словам летописи, отверзлись на них в горах  Карпатских:  от  сильных  дождей
ущелья наполнились водою; обозы и конница  тонули.  Гордый  Бела,  не  теряя
бодрости, достиг наконец Галича, в надежде взять его одною угрозою: видя  же
твердую решительность тамошнего начальника; слыша, что Ляхи и Половцы идут с
Даниилом защитить город; приступав  к  оному  несколько  раз  без  успеха  и
страшась быть жертвою собственного упрямства, он спешил  удалиться,  гонимый
судьбою и войском Данииловым. Множество Венгров погибло в  Днестре,  который
был от дождей в разливе, так что в Галицкой земле осталась пословица: Днестр
сыграл злую игру Уграм. Множество их пало от меча  Россиян  или  отдалося  в
плен, другие умирали от изнурения сил или от болезней.
     Но время спокойного или бесспорного владычества над Княжением  Галицким
было еще далеко от Даниила.  Начались  заговоры  между  Боярами  под  тайным
руководством Александра Бельзского: они хотели сжечь Даниила и  Василька  во
дворце или убить их на пиру. Сей  ков  уничтожился  странным  образом.  Юный
Василько, однажды играя с придворными, в шутку обнажил  меч:  заговорщики  в
ужасе, думая, что их намерение открылось, бежали из  дворца  и  города.  Сам
Александр, не успев захватить казны с собою, ушел  из  Бельза  в  Венгрию  к
своим единомышленникам, коим удалось снова вооружить  Короля  Андрея  против
Даниила. На сей раз Венгры были  счастливее.  Город  Ярослав  сдался  им  от
неверности тамошнего Воеводы. Они приступили ко Владимиру, где начальствовал
Боярин, дотоле известный мужеством, имея дружину сильную. Видя крепкие башни
и  стены,  блестящие  оружием  многочисленных  воинов,  Король,  по   словам
Летописца, сказал, что таких городов мало и  в  земле  Немецкой.  Венгры  не
могли бы взять Владимира; но Боярин Даниилов изменил  правилам  великодушия,
оробел и, без воли Княжеской заключил мир с Королем, отдал  Бельз  и  Червен
союзнику  его,  Александру.  С  другой  стороны,   Вельможи   Галицкие,   не
чувствительные к редкому милосердию Даниила, простившего  им  два  заговора,
бежали из его стана к неприятелю  и  довершили  торжество  Венгров,  которые
заняли Галич, где сын Андреев, утвержденный отцем на престоле, господствовал
уже до самой кончины своей, несмотря на  покушения  Данииловы  и  Васильковы
изгнать его. Две  кровопролитные  битвы  ничего  не  решили,  оказав  только
впоследствии  вероломство  двух  недостойных  Князей   Российских.   Изяслав
Владимирович, внук Игоря Северского, быв другом,  сделался  врагом  Даниилу;
союзник же Андреев, Александр Бельзский, оставив Венгров, взял сторону своих
братьев, чтобы снова изменить им. Наконец  внезапная  смерть  Королевича  (в
1234 году) и единодушное желание народа возвратили Галич Даниилу.  Бояре  не
дерзнули противиться: главный из них, известный  мятежник  Судислав,  спешил
уехать за Карпатские горы, а Князь Бельзский, злобный Александр, в  Киевскую
область.  Сей  последний  не  избавился  от  заслуженного  им  наказания  и,
схваченный на пути Данииловыми воинами, умер, как вероятно, в неволе.
     Даниил мог еще опасаться Венгров; но бедствие встретилось ему там,  где
он не ожидал  его.  Вместе  с  братом  Васильком  смирив  хищных  Ятвягов  и
Литовцев,  которые  в  особенности  тревожили  тогда  область  Пинскую,  сей
деятельный Князь вмешался в ссору  зятя  своего,  Михаила  Черниговского,  с
Владимиром Киевским. Последний, желая быть его другом, уступил ему  Торческ:
Даниил великодушно отдал сей город сыновьям Мстислава Храброго, сказав:  "за
благодеяния  вашего  отца".  Тщетно  желав  примирить  враждующих,  он  взял
несколько  городов  Черниговских  и,  заключив  мир  с   двоюродным   братом
Михаиловым, Мстиславом Глебовичем, думал возвратиться в  свое  Княжение;  но
Владимир, слыша о нашествии Половцев,  ведомых  к  Киеву  Изяславом,  внуком
Игоря Северского, умолил Даниила идти к ним навстречу. Когда же они  сошлись
с  неприятелем  близ  Торческа,   Владимир,   испуганный   многочисленностью
варваров, хотел удалиться от битвы. "Нет! - сказал  Даниил:  -  ты  заставил
меня против воли с дружиною утомленною искать врагов в поле, теперь, видя их
пред собою, могу единственно или победить, или умереть". Хотя  Даниил  долго
сражался как Герой, однако ж принужден был спасаться  бегством;  а  Половцы,
усиленные Черниговцами, взяв Киев, пленили  самого  Князя  Владимира  с  его
супругою. Бедные граждане откупились деньгами от свирепости варваров. Князья
же, Изяслав и Михаил, обложили данию всех иноземцев, там  обитавших.  Первый
взял себе Киев; второй  спешил  вступить  в  область  Галицкую  и  занял  ее
столицу, откуда горестный Даниил, сведав новые опасные умыслы тамошних Бояр,
долженствовал выехать.
     В сие время не стало Андрея, Короля  Венгерского:  Бела  IV  восшел  на
престол, и Даниил, поручив брату Васильку оберегать Владимир, решился  лично
искать покровителя в бывшем враге своем. Вероятно, что он тогда,  надеясь  с
помощию Андреева преемника удержать за  собою  Галич,  дал  ему  слово  быть
данником Венгрии: ибо, участвуя в совершении  торжественных  обрядов  Белина
коронования, вел его коня (что было  тогда  знаком  подданства).  Уничижение
бесполезное! Даниил возвратился  к  брату  с  одними  льстивыми  обещаниями.
Политика Венгров  не  изменилась:  Бела  хотел,  чтобы  юго-западная  Россия
принадлежала разным, следственно, бессильным Владетелям, и явно  поддерживал
Михаила вместе с Конрадом, неблагодарным Герцогом Польским, забывшим  услуги
сыновей Романовых.
     Напрасно Даниил зимою и летом не сходил с коня,  добывая  Галича:  хотя
иногда одолевал неприятелей и  пленил  так  называемых  Князей  Болоховских,
подручников Галицкого (имевших свой  Удел  на  Буге,  недалеко  от  Бреста):
однако ж не мог изгнать Михаила и, наконец, согласился на мир, взяв от  него
область Перемышльскую. - Кроме сей войны  междоусобной,  кроме  непрестанных
сшибок с Ятвягами, добрый Даниил  ратоборствовал  еще  с  Немецким  Орденом,
занявшим какие-то из наших древних владений: отнял  их  и  пленил  Немецкого
чиновника Бруно; хотел даже вести полки  свои  в  Германию,  чтобы  защитить
Герцога Австрийского, его союзника, утесненного Императором  Фридериком:  но
возвратился из Венгрии, уважив совет Короля Белы не мешаться в дела Империи.
     Таким  образом,  не  будучи  всегда  счастливым,  Даниил  превосходными
достоинствами сердца и неутомимыми  подвигами  затмевал  других  современных
Князей Российских.
     Один  Ярослав  Всеволодович  Новогородский  мог   спорить   с   ним   в
способностях ума  и  в  душевной  твердости,  которая  скоро  обнаружится  в
бедствиях нашего  отечества.  Сии  два  Князя,  связанные  дружбою  и  новым
свойством (ибо Василько Романович женился на Великой Княжне, дочери  Георгия
Всеволодовича), сблизились тогда в своих  владениях.  [1236  г.]  Союзник  и
родственник Михаилов, Изяслав, недолго величался на троне Киевском: Владимир
Рюрикович изгнал его, выкупив  себя  из  плена;  но  вследствие  переговоров
Данииловых с великим Князем Георгием долженствовал  уступить  Киев  Ярославу
Всеволодовичу, который, оставив в Новегороде сына своего, юного  Александра,
поехал княжить в древней столице  Российской;  а  Владимир  кончил  жизнь  в
Смоленске.
     Великое Княжение Суздальское, или Владимирское, наслаждалось внутренним
спокойствием. Георгий от времени до времени посылал войско и  сам  ходил  на
Мордву жечь села и хлеб,  пленять  людей  и  брать  скот  в  добычу.  Жители
обыкновенно искали убежища в густых лесах:  но  и  там  редко  спасались  от
Россиян; иногда же заманивали наших в  сети  и  не  давали  им  пощады:  так
Отроки, или молодые воины, Ростовской и Переяславской дружины  были  однажды
жертвою их мести и своей неосторожности. Князь  Мордовский,  именем  Пургас,
осмелился даже приступить к Нижнему Новугороду, хотя и не  имел  порядочного
войска: другие Князья Мордовские были ротниками,  или  присяжными  данниками
Георгия, и многие Россияне селились в их земле, несмотря на то, что  Болгары
и  Половцы  тревожили  оную.  -  Болгары  искали  дружбы  Георгиевой   после
шестилетнего  несогласия:  разменялись  пленниками,  с  обеих  сторон   дали
аманатов и клятвенно утвердили мир. Летописец сказывает, что их  Труны,  или
знатные люди, и чернь присягнули в верном исполнении условий.
     Впрочем, мир не препятствовал  сим  ревностным  Магометанцам  изъявлять
ненависть  к  нашей  Вере:  они  тогда  же  бесчеловечно  умертвили   одного
Христианина, богатого купца, приехавшего для торговли в  их  так  называемый
Великий Град и не хотевшего  поклониться  Магомету.  Купцы  Российские,  быв
свидетелями убийства, взяли тело сего мученика, именем Аврамия, и  с  честью
отвезли  в  Владимир,  где  Великий  Князь,  супруга  его,  дети,   Епископ,
Духовенство,  народ  встретили  оное  со  свещами  и  погребли  в  монастыре
Богоматери.
     После несчастной  Калкской  битвы  Россияне  лет  шесть  не  слыхали  о
Татарах, думая, что сей страшный народ, подобно древним Обрам, как бы  исчез
в свете. Чингисхан, совершенно  покорив  Тангут,  возвратился  в  отчизну  и
скончал жизнь - славную для истории, ужасную и ненавистную для  человечества
- в 1227 году, объявив наследником своим Октая, или Угадая, старшего сына. и
предписав ему давать мир одним побежденным народам:  важное  правило,  коему
следовали Римляне, желая повелевать вселенною! Довершив завоевание  северных
областей Китайских и разрушив Империю Ниучей, Октай жил в глубине Татарии  в
великолепном  дворце,   украшенном   Китайскими   художниками;   но,   пылая
славолюбием и ревностию исполнить волю отца - коего прах, недалеко  от  сего
места, лежал под сению высочайшего дерева, - новый  Хан  дал  300000  воинов
Батыю,  своему  племяннику,  и  велел  ему  покорить  северные  берега  моря
Каспийского с дальнейшими странами. Сие  предприятие  решило  судьбу  нашего
отечества.
     Уже в 1229 году какие-то Саксины - вероятно, единоплеменные с киргизами
- Половцы и  стража  Болгарская,  от  берегов  Яика  гонимые  Татарами,  или
Моголами,  прибежали  в  Болгарию  с  известием  о  нашествии  сих   грозных
завоевателей. Еще Батый медлил; наконец, чрез три года,  пришел  зимовать  в
окрестностях Волги, недалеко  от  Великого  Города;  в  1237  году,  осенью,
обратил в пепел сию Болгарскую столицу и велел умертвить  жителей.  Россияне
едва имели время узнать о том, когда Моголы, сквозь густые леса, вступили  в
южную  часть  Рязанской  области,  послав  к  нашим  Князьям  какую-то  жену
чародейку и двух чиновников. Владетели Рязанские - Юрий, брат Ингворов, Олег
и Роман Ингворовичи, также Пронский и  Муромский  -  сами  встретили  их  на
берегу Воронежа и хотели знать намерение Батыево. Татары уже искали в России
не друзей, как прежде, но данников и рабов. "Если желаете мира,  -  говорили
Послы, - то десятая часть всего вашего достояния да будет наша".
     Князья ответствовали великодушно: "Когда  из  нас  никого  в  живых  не
останется, тогда все возьмете", и велели Послам удалиться. Они  с  таким  же
требованием поехали к Георгию в Владимир; а Князья Рязанские, дав ему знать,
что пришло время крепко стать за отечество и Веру, просили от  него  помощи.
Но Великий Князь, надменный  своим  могуществом,  хотел  один  управиться  с
Татарами и, с благородною  гордостию  отвергнув  их  требование,  предал  им
Рязань в жертву.
     Провидение, готовое наказать людей, ослепляет их разум.
     Некоторые Летописцы  новейшие  рассказывают  следующие  обстоятельства.
"Юрий Рязанский, оставленный Великим Князем, послал сына своего, Феодора,  с
дарами к Батыю, который, узнав о красоте жены Феодоровой,  Евпраксии,  хотел
видеть ее; но сей юный Князь ответствовал ему, что Христиане  не  показывают
жен  злочестивым  язычникам.  Батый  велел  умертвить  его;   а   несчастная
Евпраксия, сведав о погибели любимого супруга,  вместе  с  младенцем  своим,
Иоанном, бросилась из высокого терема на землю  и  лишилась  жизни.  С  того
времени сие  место,  в  память  ее,  называлось  зарезом,  или  убоем.  Отец
Феодоров, Юрий, имея войско малочисленное, отважился на битву  в  поле,  где
легли  все  витязи  Рязанские,  вместе  с  Князьями  Пронским,  Коломенским,
Муромским. Только одного Князя, Олега Ингворовича Красного, привели живого к
Батыю, который, будучи удивлен его красотою, предлагал  ему  свою  дружбу  и
Веру: Олег с презрением отвергнул ту и другую; исходил кровию от многих  ран
и не боялся угроз, ибо не страшился смерти". - В летописях современных нет о
том ни слова: последуем их достовернейшим известиям.

     Батый двинул ужасную  рать  свою  к  столице  Юриевой,  где  сей  Князь
затворился.
     Татары на пути  разорили  до  основания  Пронск,  Белгород,  Ижеславец,
убивая всех людей без милосердия и, приступив к Рязани, оградили  ее  тыном,
или острогом, чтобы тем удобнее биться  с  осажденными.  Кровь  лилася  пять
дней: воины Батыевы переменялись, а граждане, не  выпуская  оружия  из  рук,
едва могли стоять на стенах от усталости. В шестой день,  Декабря  21  [1237
г.], поутру, изготовив  лестницы,  Татары  начали  действовать  стенобитными
орудиями и зажгли крепость; сквозь дым и пламя вломились в улицы,  истребляя
все огнем и мечем. Князь, супруга, мать его, Бояре, народ  были  жертвою  их
свирепости. Веселяся отчаянием и муками  людей,  варвары  Батыевы  распинали
пленников или, связав им руки,  стреляли  в  них  как  в  цель  для  забавы;
оскверняли святыню храмов насилием юных Монахинь, знаменитых жен и  девиц  в
присутствии издыхающих  супругов  и  матерей;  жгли  Иереев  или  кровию  их
обагряли олтари. Весь город с окрестными монастырями обратился в пепел.
     Несколько дней продолжались убийства. Наконец исчез вопль отчаяния: ибо
уже некому было стенать и плакать.  На  сем  ужасном  феатре  опустошения  и
смерти ликовали победители, снося со всех сторон богатую добычу. - "Один  из
Князей Рязанских, Ингорь, по сказанию новейших Летописцев, находился тогда в
Чернигове с Боярином Евпатием Коловратом. Сей  Боярин,  сведав  о  нашествии
иноплеменников, спешил в свою отчизну; но Батый уже выступил из ее пределов.
Пылая ревностию отмстить врагам, Евпатий с 1700 воинов устремился  вслед  за
ними, настиг и быстрым  ударом  смял  их  полки  задние.  Изумленные  Татары
думали, что мертвецы Рязанские восстали, и Батый спросил у пяти  взятых  его
войском  пленников,  кто  они?  Слуги  Князя  Рязанского,  полку  Евпатиева,
ответствовали сии люди: нам велено с честию  проводить  тебя,  как  Государя
знаменитого, и как Россияне обыкновенно провождают от  себя  иноплеменников:
стрелами и копьями. Горсть великодушных не могла одолеть рати  бесчисленной:
Евпатий и смелая дружина  его  имели  только  славу  умереть  за  отечество;
немногие отдалися в плен живые, и Батый, уважая столь редкое мужество, велел
освободить их. Между тем Ингорь возвратился  в  область  Рязанскую,  которая
представилась глазам его в виде страшной пустыни или неизмеримого  кладбища:
там, где цвели города и селения, остались единственно кучи пепла  и  трупов,
терзаемых  хищными  зверями  и  птицами.  Убитые  Князья,  Воеводы,   тысячи
достойных витязей лежали рядом на мерзлом ковыле, занесенные снегом.  Только
изредка показывались люди,  которые  успели  скрыться  в  лесах  и  выходили
оплакивать гибель отечества. Ингорь, собрав Иереев, с горестными  священными
песнями предал земле мертвых. Он едва мог найти тело Князя Юрия и привез его
в Рязань; а над гробами Феодора Юрьевича, нежной  его  супруги  Евпраксии  и
сына поставил каменные кресты, на берегу реки Осетра, где стоит ныне славная
церковь Николая Заразского".
     Батый близ Коломны встретил сына Георгиева, Всеволода. Сей  юный  Князь
соединился с Романом Ингоровичем, племянником Юрия Рязанского, и неустрашимо
вступил в битву, весьма неравную. Знаменитый Воевода его,  Еремей  Глебович,
Князь Роман и большая  часть  из  дружины  погибли  от  мечей  Татарских;  а
Всеволод бежал к отцу в Владимир. Батый в то же время  сжег  Москву,  пленил
Владимира, второго  сына  Георгиева,  умертвил  тамошнего  Воеводу,  Филиппа
Няньку, и всех жителей. Великий Князь содрогнулся: увидел, сколь опасны  сии
неприятели, и выехал из столицы, поручив ее защиту двум сыновьям,  Всеволоду
и Мстиславу. Георгий удалился в область Ярославскую  с  тремя  племянниками,
детьми Константина, и с малою дружиною; расположился станом на берегах Сити,
впадающей в Мологу; начал собирать войско  и  с  нетерпением  ждал  прибытия
своих братьев, особенно бодрого, умного Ярослава.
     2 февраля [1238 г.] Татары  явились  под  стенами  Владимира:  народ  с
ужасом смотрел на их многочисленность и быстрые движения. Всеволод, Мстислав
и Воевода Петр Ослядюкович ободряли граждан.  Чиновники  Батыевы,  с  конным
отрядом подъехав к Златым вратам, спрашивали, где Великий Князь,  в  столице
или в отсутствии?
     Владимирцы вместо ответа пустили несколько стрел; неприятели также,  но
кричали нашим: не стреляйте, и Россияне с горестию увидели пред стеною юного
Владимира Георгиевича,  плененного  в  Москве  Батыем.  "Узнаете  ли  вашего
Князя?" - говорили Татары. Владимира действительно трудно было узнать: столь
он переменился в несчастии, терзаемый бедствием России и собственным! Братья
его и граждане не могли удержаться от слез; однако ж  не  хотели  показывать
слабости и слушать предложений врага надменного. Татары удалились,  объехали
весь город и  поставили  шатры  свои  против  Златых  врат,  в  виду.  Пылая
мужеством, Всеволод и Мстислав желали битвы. "Умрем, - говорили они дружине,
- но умрем с честию и в поле".
     Опытный Воевода Петр удержал их, надеясь, что Георгий,  собрав  войско,
успеет спасти отечество и столицу.
     Батый немедленно отрядил часть войска  к  Суздалю.  Сей  город  не  мог
сопротивляться: взяв его, Татары по своему обыкновению истребили жителей, но
кроме молодых Иноков, Инокинь и церковников, взятых ими в  плен.  Февраля  6
Владимирцы увидели, что неприятель готовит для приступа орудия стенобитные и
лестницы; а в следующую ночь огородили всю крепость тыном.  Князья  и  Бояре
ожидали гибели: еще могли бы просить мира; но зная, что Батый милует  только
рабов или данников и любя честь более жизни, решились умереть великодушно.
     Открылось зрелище достопамятное, незабвенное:  Всеволод,  супруга  его,
Вельможи и многие чиновники собрались в храме Богоматери и требовали,  чтобы
Епископ Митрофан облек их в Схиму, или в великий Образ Ангельский. Священный
обряд совершился в тишине торжественной: знаменитые  Россияне  простились  с
миром, с жизнью, но, стоя на  праге  смерти,  еще  молили  Небо  о  спасении
России, да не погибнет  навеки  ее  любезное  имя  и  слава!  Февраля  7,  в
Воскресенье  Мясопустное,  скоро  по  Заутрене,  начался   приступ:   Татары
вломились в Новый Город у Златых врат,  Медных  и  Святыя  Ирины,  от  речки
Лыбеди; также от Клязьмы у врат Волжских.
     Всеволод и Мстислав с дружиною бежали  в  Старый,  или  так  называемый
Печерный город; а супруга  Георгиева,  Агафия,  дочь  его,  снохи,  внучата,
множество Бояр и народа затворились  в  Соборной  церкви.  Неприятель  зажег
оную: тогда Епископ, сказав громогласно: "Господи!  Простри  невидимую  руку
Свою и приими в мире души рабов Твоих", благословил  всех  людей  на  смерть
неизбежную. Одни задыхались от дыма; иные погибали в пламени  или  от  мечей
неприятеля: ибо Татары отбили наконец  двери  и  ворвались  в  святый  храм,
слышав о великих его сокровищах. Серебро, золото, драгоценные  каменья,  все
украшения икон и книг, вместе с древними одеждами  Княжескими,  хранимыми  в
сей и в других церквах, сделались добычею инопленников,  которые,  плавая  в
крови жителей, немногих брали в плен; и сии немногие, будучи нагие влекомы в
стан  неприятельский,  умирали  от  жестокого  мороза.  Князья  Всеволод   и
Мстислав, не видя никакой возможности отразить неприятелей, хотели пробиться
сквозь их толпы и положили свои головы вне города.

     Завоевав Владимир, Татары разделились: одни пошли к Волжскому Городцу и
костромскому Галичу, другие к Ростову и Ярославлю,  уже  нигде  не  встречая
важного сопротивления. В Феврале месяце они взяли, кроме слобод и  погостов,
четырнадцать городов Великого Княжения - Переславль,  Юрьев,  Дмитров  -  то
есть опустошили их, убивая или пленяя жителей. Еще Георгий  стоял  на  Сити:
узнав о гибели своего народа и  семейства,  супруги  и  детей,  он  проливал
горькие слезы и, будучи  усердным  Христианином,  молил  Бога  даровать  ему
терпение Иова. Чрезвычайные бедствия возвеличивают душу благородную: Георгий
изъявил достохвальную  твердость  в  несчастии;  забыл  свою  печаль,  когда
надлежало  действовать;  поручил   Воеводство   дружины   Боярину   Ярославу
Михалковичу  и  готовился  к  решительной  битве.   Передовой   отряд   его,
составленный из 3000 воинов под начальством Дорожа, возвратился с известием,
что полки Батыевы уже обходят их. Георгий, брат его Святослав  и  племянники
сели на  коней,  устроили  войско  и  встретили  неприятеля.  Россияне  били
мужественно и долго [4 марта]; наконец обратили тыл. Георгий пал  на  берегу
Сити.
     Князь Василько остался пленником в руках победителя.
     Сей достойный сын Константинов гнушался  постыдною  жизнию  невольника.
Изнуренный подвигами жестокой битвы, скорбию и голодом, он не хотел  принять
пищи от руки врагов. "Будь  нашим  другом  и  воюй  под  знаменами  великого
Батыя!" - говорили ему Татары. "Лютые кровопийцы, враги  моего  отечества  и
Христа не могут быть мне друзьями,  -  ответствовал  Василько:  -  о  темное
царство! Есть Бог, и ты погибнешь, когда исполнится мера  твоих  злодеяний".
Варвары извлекли мечи и скрежетали  зубами  от  ярости:  великодушный  Князь
молил Бога о спасении России, Церкви Православной и двух юных  сыновей  его,
Бориса и Глеба. - Татары умертвили Василька и бросили в  Шеренском  лесу.  -
Между тем Ростовский Епископ Кирилл, возвращаясь из Белаозера и желая видеть
место несчастной для Россиян битвы на берегах Сити, в куче мертвых тел искал
Георгиева. Он узнал его  по  Княжескому  одеянию;  но  туловище  лежало  без
головы. Кирилл взял с благоговением сии печальные остатки знаменитого  Князя
и положил в Ростовском храме Богоматери.
     Туда же привезли  и  тело  Василька,  найденное  в  лесу  сыном  одного
сельского Священника:  вдовствующая  Княгиня,  дочь  Михаила  Черниговского,
Епископ и народ встретили оное со слезами.  Сей  Князь  был  искренно  любим
гражданами.  Летописцы  хвалят  его  красоту  цветущую,   взор   светлый   и
величественный, отважность на звериной ловле, благодетельность, ум,  знания,
добродушие и кротость в обхождении с Боярами. "Кто  служил  ему,  -  говорят
они: - кто ел хлеб его и пил с ним чашу, тот уже не мог  быть  слугою  иного
Князя". Тело Василька заключили в одной раке  с  Георгиевым,  вложив  в  нее
отысканную после голову великого Князя.
     Многочисленные толпы Батыевы стремились  к  Новугороду  и,  взяв  Волок
Ламский, Тверь (где погиб сын Ярославов), осадили Торжок. Жители две  недели
оборонялись мужественно, в надежде, что Новогородцы усердною помощию  спасут
их. Но в сие несчастное время всякий думал только о себе;  ужас,  недоумение
царствовали в России; народ, Бояре говорили,  что  отечество  гибнет,  и  не
употребляли никаких общих способов для его спасения.  Татары  взяли  наконец
Торжок [5 марта] и не дали никому пощады, ибо граждане дерзнули противиться.
Войско Батыя шло далее путем Селигерским; села исчезали; головы жителей,  по
словам Летописцев, падали на землю как трава скошенная. Уже Батый  находился
в 100 верстах от Новагорода, где  плоды  цветущей,  долговременной  торговли
могли обещать ему богатую добычу;  но  вдруг  -  испуганный,  как  вероятно,
лесами и болотами сего края  -  к  радостному  изумлению  тамошних  жителей,
обратился назад к Козельску (в Губернии Калужской).
     Сей город весьма  незнаменитый,  имел  тогда  особенного  Князя  еще  в
детском возрасте, именем Василия, от племени  Князей  Черниговских.  Дружина
его и народ советовались между собою, что делать.  "Наш  Князь  младенец,  -
говорили они: - но мы, как верные Россияне, должны за него умереть, чтобы  в
мире оставить по себе добрую славу, а за гробом принять  венец  бессмертия".
Сказали и сделали. Татары семь  недель  стояли  под  крепостию  и  не  могли
поколебать твердости жителей никакими угрозами; разбили стены  и  взошли  на
вал: граждане резались с  ними  ножами  и  в  единодушном  порыве  геройства
устремились  на  всю  рать  Батыеву;  изрубили  многие  стенобитные   орудия
Татарские и, положив 4000 неприятелей, сами легли на их  трупах.  Хан  велел
умертвить в городе всех людей безоружных, жен, младенцев и  назвал  Козельск
Злым городом: имя славное в таком смысле!  Юный  Князь  Василий  пропал  без
вести: говорили, что он утонул в крови.
     Батый, как бы утомленный убийствами и разрушением, отошел  на  время  в
землю Половецкую, к Дону, и брат Георгиев, Ярослав -  в  надежде,  что  буря
миновалась, - спешил из Киева в Владимир принять достоинство великого Князя.

Оценка: 8.19*14  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru