Каллиников Иосиф Федорович
Мощи

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Роман в восьми повестях.

   

И. КАЛЛИНИКОВ

МОЩИ

РОМАН В ВОСЬМИ ПОВЕСТЯХ

   

Йошкар-Ола
Марийский полиграфическо-издательский комбинат
1995

   

ПОВЕСТЬ ПЕРВАЯ

ЖИТИЕ БРЕННОЕ

I

   Мохом сырым, от снегов еще непросохшим, по лесу тянет, валежником мокрым, зелеными иглами хвои смолистой -- дух по лесу благодатный.
   А лес -- не продерешься в нем -- руки в кровь исцарапаешь.
   Подле монастыря он прочищен только,-- положена богомольцу пищей духовною жить, красотою обители дальней, для того и лес прочищали и сосну берегли каждую, за елкой ходили бережно.
   Храма-то богомольцу для воспарения помыслами в обитель горнюю мало,-- выйдет от ранней -- пока поют среднюю, дожидаться ему надо до молебствия собором владычице в соборе новом, вот и пойдет он на пустыньку, к колодцу основателя, а ежели там побывать успел -- так и в лесу полежать можно,-- поразмыслить о своем житии бренном, вот лес и расчищали за этим самым.
   Осенью да весной послушание было такое от игумена установлено: всей братии лес прочищать,-- только иеромонахи да старцы не ходили работать.
   А отойти за полверсты от обители, тут и зверю-то не пройти лютому -- гущина да темень.
   Николаю с Васей блаженненьким -- всюду дорога.
   Весь лес ими исхожен верст на пять, а может и больше -- не меряли, а шагали себе по валежнику, по кочкам, по тряскому моху.
   Потрапезуют с братией, до вечерни и делать им нечего. По лесу бродят, в амшару самую заберутся.
   В лесу благодать -- сосна, точно ладан, на солнце фимиам воскуряет смолистый.
   Растянулся плашмя дурковатый -- лежит, сопит.
   -- Вася, ты чего сопишь?
   -- Елей от нее воскуряется,-- ты только понюхай -- умилительно...
   -- Человек ты божий,-- блаженненький.
   -- Ты не верь, брат,-- это про меня говорят только...
   -- А ты думал -- я тоже дурак?!
   -- Чего ж ты ругаешься на меня,-- на меня и так все ругаются, игумен меня костылем бьет!
   -- Ничего ты, Вася, понимать не можешь...
   -- Я-то -- я все чувствую, чувствительный я...
   -- Оно по тебе и видно, что чувствительный,-- иссохнешь ты скоро от чувствований своих, исчувствуешься.
   -- Это я беса изгоняю...
   -- Сгинешь, Васька, ты от своего беса жилистого -- вот что.
   -- А ты сам попробуй, разок только, один разик пробуй -- он и не подступится больше.
   -- Бабу мне нужно, девку хорошую беса моего укротить.
   -- Господи помилуй, сохрани-спаси,-- что ты это коришь только -- наваждение сатанинское в женщине, в каждой бес блудный.
   Заохал, закрутился по траве, по моху блаженненький, замахал руками корявыми.
   А Никола лежит -- на весь лес громыхает, хохочет. Скачет по соснам эхо горластое, по всему лесу прыгает. Передохнет капельку -- опять заливается.
   Голос у него -- баритон сочный, бархатный,-- как начнет выводить по верхам величание с певчими -- сам себя даже слушает, недаром же исполатчиком был архиерейским.
   Со второго класса духовного взяли его в хор архиерейский, исполатчиком сделали -- баловнем купеческим, любимчиком.
   На обед позовут свадебный либо поминальный солистов, исполатчики с ними увяжутся, без них и хор не держится, ну и брали с собой всюду.
   Николая-то брал с собою всегда Моисеев -- октава сольная.
   -- Пойдем, Колька,-- без сопранов октаве нельзя быть.
   -- Да я, Николай Васильевич, боюсь с вами...
   -- Чего, дурак?
   -- Опять перепьете вы.
   -- Тезка ты мне, а боишься,-- дурак,-- говорю пойдем, значит слушайся, а не то получишь затрещину.
   Сперва Кольке боязно было, а потом и понравилось: наливочкой угостят сладкою, по головке погладит вдова купецкая и двугривенный сунет новенький.
   -- Возьми, Коленька, на гостинчики, возьми, душенька.
   Октаве целковый пожалует за вечную память либо за многолетие молодым.
   Октава и сам здоровый детина, и голосище у него -- стекла трескаются,-- с протодьяконом тягался не раз -- после стекольщиков призывать требовалось.
   Протодьякона не все и позвать могли -- без красненькой его не заманишь наливками разными, а октава и за целковый пойдет -- украсит собою свадьбу купецкую, чтоб молодые помнили да гордились днем торжественным.
   Октава пропьет целковый свой с приятелями в местах непотребных -- к Кольке идет.
   -- Деньги есть?
   -- Что вы, Николай Васильевич,-- все истратились.
   -- Куда ж ты деваешь их?
   -- На мак проигрался.
   -- Брешешь, сучий сын,-- чтоб был двугривенный похмелиться, а то с собой не возьму больше.
   А как не дать октаве двугривенный? А если и вправду не возьмет с собою? -- достанет из рундучка,-- достает -- трясется весь, жалко ему,-- достанет, отдаст Моисееву.
   -- Вы отдайте только, Николай Васильевич.
   -- Чего жадничаешь,-- говорят, отдам...
   -- Это я только для памяти вам -- не забыли бы. Так и научился Колька Предтечин по купцам ходить с Моисеевым и денежки стал собирать по двугривенничкам,-- жадничать научился сызмальства.
   На похоронах побудут с октавою, на девятый да на сороковой сами пожалуют выпить да закусить по памяти старой, а потом и начнут похаживать ко вдове купеческой.
   На сороковой-то успокоится капельку женщина, затоскует без ласки мужниной -- октава и жалует с Колькой утешать сиротство вдовье, когда спевки нет в архиерейском.
   Сидят, чаевничают с наливочкой, и Колька ее потягивает -- сладкая, лакомая, а потом до ужина в шестьдесят шесть время проводят.
   Раза два-три побудут -- на четвертый октава молитвенник тащит с собою, чаю напьются -- Колька с сестрой незамужней либо с тетенькой обедневшею -- приживалкою -- в дурачка поиграть сядет, а октава пойдет ко вдове в молельную спаленку поучать молитвам, что положены по уставу на сон грядущий женщине вдовствующей,-- к ужину только и выйдут из спальни тихенькие, с щеками пополовевшими,-- вот оно что значит помолиться во спасение души праведной в духоте натопленной!..
   Привык Колька с октавой таскаться, наука-то училищная и на ум не шла, в каждом классе по два года сидел, а перешел в третий, и три проваландался,-- выгонять смотритель хотел, да епископ шепнул регенту:
   -- Смотрителю скажешь, чтоб в четвертый перевели его, голос ангельский...
   -- Другого, ваше преосвященство, не найти такого...
   -- И я думаю так-то,-- не забудь только, смотрителю передай, скажи, владыко мол благословил.
   Восьми лет был Колька в духовное привезен дьячком сельским, а четырнадцати в четвертый осилил попасть.
   В четвертый перевели Кольку -- один по гостям хаживать стал, по домам купеческим поесть сладенького.
   Побудет с октавой на поминках и заявится на сороковой псалтирь почитать!
   Голосок звонкий, на все хоромы слышится,-- проснется вдова, заслышит, как речисто старается он... "Господи, воззвах, услыши мя...", умилится слезою крупною и заснет успокоенная.
   Наутро его чаем поить станет...
   -- Коленька, приходи, голубчик, я тебе подарочек приготовлю.
   Из поддевки мужниной сукна аглицкого ему курточку приготовит, штаники...
   Щеголяет Колька обновами,-- суконце-то у купцов доброе, по семи с полтиной за аршин плачено было.
   В одном месте как-то псалтирь под сорокоуст читал Колька у вдовы молодой, а вдова-то и на похороны луком глаза натирала, чтоб люди видели горе тяжкое, да не сказали бы, что рада схоронить старого.
   Воззрилась на Кольку она еще в девятый день и позвала его сама почитать псалтирь под сорокоуст самый.
   После спевки пришел, читать начал -- она сидит на диване мягком,-- сидит-умиляется, а в мозжечке так и крутит, так и надавливает похоть плотская.
   -- Коленька, иди-ка чайку выпей, голосок промочи ангельский.
   Зовет, а у самой в голове: -- несмышленый еще, как птенчик неопытный, не познавший страсть женскую.
   -- Спасибо, Олимпиада Гавриловна.
   -- Иди, миленочек, попей с крендельками, пирожка поминального скушай.
   Чайком его поит, сама про мальчонку думает -- бес ее полунощный соблазнами путает.
   Чайку попили, до ужина почитал...
   -- Иди, Коленька, поешь, поужинай.
   -- Дочитаю псалом только...
   -- Успеешь его дочитать, миленький,-- ночь-то долгая еще впереди, иди, скушай.
   Посадила его подле себя рядышком...
   -- Кушай, голубчик,-- икорки возьми себе -- свежая... По головке погладит его, умиляется, а самой жарко.
   -- Божий дар у тебя, Коленька,-- голосок небесный.
   А сама все поглаживает,-- наливочки налила сладенькой, и у самой глаза сладкие, как блины маслом намаслены.
   -- За упокой души, Олимпиада Гавриловна.
   -- И я с тобой помяну его,-- царство ему небесное. Сидит, обнимает его, к грудям прижимает -- волнуется.
   -- Пять лет прожила я с покойником, не дал господь деток мне,-- полюбился ты мне, как сыночек родной, Коленька.
   Поужинали,-- Колька к поставцу образному в гостиную, а она...
   -- Почитай ты, Коленька, у меня в спальне,-- покойник-то мой в спальне молился всегда, так ему радостней будет у себя услышать слово божие, душенька-то его там нынче будет, последний денек со мной будет.
   Духота в ней, натоплено,-- не то ладаном панихидным, не то духами какими голову закружило Кольке, не то выпотом женским.
   Стал он читать -- она раздевается, спать ложится, а его так и тянет поглядеть на нее,-- не видывал никогда еще естество женское. Лист переворачивать станет -- рука затрясется, голос срывается, а все оттого, что натоплено жарко,-- рукой со лба пот вытирает.
   -- Коленька, жарко тебе,-- сними курточку...
   Сама подошла,-- босая, в рубашке одной -- помогать ему стала, по голове погладила, по плечикам тонким, обдала теплом жарким, а потом ни с того, ни с сего и поцеловала его.
   -- Сыночек ты мой маленький!..
   Понравилось Кольке, не видал никогда, не целовался еще с женщиной, только слышал про это -- солисты друг другу рассказывали, когда спать ложились,-- исполатчики вместе с солистами спали и слышали, и Колька слышал про это, про все слышал, и самому захотелось испробовать.
   И потянуло его к ней поцелуями, целовать ее стал, а она-то обрадовалась и впилась, присосалась -- гладит его, прижимает головой к грудной мякоти -- ему и дышать нечем,-- к постели его подвела, на кровать села, на колени к себе посадила.
   -- Коленька, дитеночек ты мой ласковый...
   -- Олимпиада Гавриловна, я читать буду...
   -- Отдохни капельку, посиди со мною,-- да сапожки сними свои, ножки заморились, должно, стоять.
   Раздела его, и сапожки сама сняла, а потом на руки подняла с улыбочкой и в перину бросила, навалилась вся с хохотом, и потонул Колька в перинах, и поплыли перед глазами круги красные, хмель от наливки в голову бросился; до утра ему спать не давала,-- измучила, затомила.
   Провожать утром стала...
   -- Коленька, ты приходи ко мне,-- слышь?!
   -- Если можно,-- приду -- Я приду, Олимпиада Гавриловна!
   -- Приходи, приходи, миленький,-- когда захочешь, тогда и приходи ко мне -- ждать буду.
   Целый месяц ходил Колька и еще б ходил, да несчастье стряслось с ним негаданно,-- стал он в двунадесятый пред амвоном "Елице во Христа креститеся..." выводить, а голос возьми да и сорвись -- такого козла запустил, аж регент ухватился за голову.
   С того раза и голос грубеть стал, как с женщиной побывал впервые; говорит, бывало, с ней, говорит, да вдруг басок и прорвется.
   Регент и говорит ему:
   -- Ну, Предтечин,-- теперь дожидайся баритона аль баса. Обедня кончилась, епископ его -- в алтарь.
   -- Ну, раб божий,-- учись теперь да береги голос, окрепнет, выравняется -- опять в хор возьму.
   А Колька и учиться-то не привык, да и купчиха-то вдовая от себя не пускала.
   Смотритель смотрел, смотрел, да и вызвал отца.
   -- Сына бери, никуда он не годен,-- нерадивый малый.
   Дьячок к архиерею прямо.
   -- Не погубите мальчишку, один ведь он у меня, сколько, чай, вам старался, дайте ему за четыре свидетельство, место ему передам свое.
   Дали ему за четыре свидетельство.
   В селе у отца пожил месяц, -- отец и помри, а он службы не знает -- по селу повадился, с солдатками гонял, насвистывал, а под конец, когда отец-настоятель не согласился дьячком оставить, он -- к епископу.
   Приехал в губернский у архиерея место просить отцовское...
   -- Ступай-ка ты в монастырь, службу учи, а потом я поставлю тебя на отцовское место, за тобою оно будет, а пока -- поди поучись в монастыре, ну, а коли голос будет хороший -- возьму в хор, сказал тебе.
   С тех пор вот уж сколько лет Николка в монастыре послушником, в хоре стал петь -- баритон у него бархатный.
   С тех лор и купчиху забыть он не может,-- как только приедут говеть из уездного, так все глаза проглядит с клироса на телеса пухлые. Ипполит, регент,-- строгий монах,-- Николка на людей уставится, глаза пялит, а он...
   -- Еже соблазняет тя око твое -- изыми его...
   -- Что я, монах, что ли, и поглядеть нельзя даже?
   -- Послушание несешь господу.
   -- Ну да, как же,-- вот побуду немножко еще да и поеду просить себе место дьяконское, да еще и женюсь на купчихе, а тут и поглядеть нельзя?!
   Ипполит и говорить потом перестал,-- плюнул только от искушения.
   Николка-то выравнялся, стройный стал, волосы у него завитками, кольцами, лицо умиленное, только глаза жадные.
   Заглядываются на него богомольцы.
   И теперь Николка о купчихе мечтает.
   Грохочет по лесу голос зычный, скачет по соснам эхом раскатистым.
   -- Молчи, Васька, теперь скоро богомольцы к нам понаедут -- лафа будет.
   -- Господи, помилуй меня, раба недостойного.
   -- Такую купчиху найду себе, да и тебе сосватаю.
   -- Беса-то тешишь,-- сохрани господи от искушения адова, от наваждения сатанинского!..
   -- Дурак ты, Васька,-- а я себе девку найду хорошую, женюсь на ней -- на купеческой, да еще и настоятелем в соборе уездном буду,-- тогда чай пить ко мне приезжай...
   -- Сатана-то как силен, что с человеком он только делает,-- изгони его от себя, раб Николай, изгони -- понеже не одолел тебя князь преисподней.
   

II

   Грохочет по лесу баритон Николкин, громыхает по лесу зычно, точно леший по верхам скачет горластый.
   От земли дух вольный -- живым пахнет, травным.
   Мягко на мху лежать Николке.
   Под голову подрясник свернут, скуфейка на суку болтается.
   -- Каб ты знал, Васька, житье вольное, так часу бы тут не остался.
   -- В обители благодать божия,-- куда ж без нее денешься?
   -- Забыть не могу я купчиху ту,-- мальчишка я был, дуропляс -- теперь бы мне подвернулась, я бы ей дал гону, завертелась бы, а то и пятнадцати не было мне -- на сосунка позарилась. Я бы теперь маху не дал, денежки-то у ней дочиста б вымотал, показал бы дорожку им.
   -- Тогда в душу-то ангельскую к тебе сатана вселился, а ты и теперь не поборешь его...
   -- Брось, Васька, не удивишь меня этим,-- слышали,-- ты это богомольцам разводи ахинею, а я прожженный,-- всех вас насквозь вижу.
   -- Что ты, Николка, что ты -- я ж по совести...
   -- Ну и ладно!.. Помнишь ты, летом-то прошлым была тут одна из губернского?
   -- Это та, что змею распустила с жалом двуострым, про дьяволицу ты помнишь во образе девьем?..
   Она, брат, самая, про нее говорю, из ума не идет.
   -- У ней-то не косы, а змея в них жалящая, я сам еще видел, как брызгала она каждую ядом смердящим.
   -- Духами пахло от ней, а у тебя все зловоние сатанинское!.. От тебя самого воняет псиной.
   -- Так ты про нее?
   -- В соку девка, вот бы сюда ее мне -- и про купчиху забыл бы свою. Ты глянь только, лес-то у нас какой -- куда хошь веди, дюже здесь хорошо... А пойдет ягода -- по ягоду с ней пойду,-- приехала б только.
   -- А сказать тебе что-нибудь?..
   -- Говори, Вася, послушаю...
   -- Я сон видел!
   -- Какой?
   -- Будто она приехала уж, а на тебя и глядеть не желает, потому ты рогатый будто.
   -- Врешь ты, Вася,-- выдумываешь что-то.
   -- И сон-то вчера этот снился,-- чудной такой, а косы-то ее ужалить меня хотели, я и прибежал к тебе вечером.
   -- Приехала, что ль,-- говори толком?!
   -- Кучера вчера лошадей водили,-- играют на солнышке -- чудо господне!
   -- Приехала, что ль,-- говори!
   -- У кучеров расспроси,-- я ничего не знаю.
   -- А хочешь я на тебя мамашу ее направлю,-- баба мясистая.
   -- Акиндин вчера бегал к ней,-- аж вспотел от хотения блудного.
   -- Приехали, значит,-- давно бы сказал, а то развел околесицу.
   
   Благодать в лесу -- теплота сочная, по верхам только ветер шумит, и ветра-то нет, одно дуновение легкое, а шумят по верхам сосны темные хвоей колкою.
   Золотой лес -- стволы ровные в чаще медной, отбивается чешуя, а вверху хвоя темная и прогалины в ней голубые, и плывет лес, коли в прогалину посмотреть подольше,-- глядеть в нее, и будто не облака в них плывут, а лес движется.
   От этого и голова у Николки кружится.
   В белом лежит -- рубаха посконная, портки такие ж и сапоги опойковые.
   Голова кружится и мысли кругом пошли, никак не поймать их за хвост, точно ящерки.
   -- В старой, ай в каменной стали?
   -- У игумена были -- благословились на лето все в Дачах пожить.
   -- Чего ж не сказал сразу? -- выжимай из тебя дурь твою по каплям.
   Поднялся Николка, потянулся,-- хрустнули кости лениво; подрясник одел, пятерней кольца волос перекинул к затылку и скуфейку одел бархатную.
   -- Пойдем, Вася!
   -- Куда ты, Никола, куда ты? -- я не пойду с тобой, один ступай, -- сатана ты, Никола, ты сатана, ты искушаешь,-- на солнышке полежу, я погреюсь.
   По лесу напрямик, по чутью, зашагал Николай.
   Хрустят ветки по кочкам, сапог по трясине хлюпает, папоротник по ногам шмыгает...
   Только глянуть разок Николке на Феничку, дочь купеческую,-- глазком увидать бы в окно только разик ему.
   Шагает -- песню поет вольную.
   -- Опять ты, Никола, бесовское затянул?
   -- Хорошая песня, старая,-- в деревне поют у нас про клюшника Ваньку, про боярыню молодую, а тебе все бесовское, сам-то ты бес -- святоша,-- глядеть не хочу, а сам вприпрыжку, небось, бежишь глянуть.
   -- Вечером я приду к тебе,-- можно, Никола? Боюсь я один в боковушке,-- как затемнеет, так она и появится, с прошлого года ходить стала.
   -- А ты не смотри, плюнь в нее -- рассыпется.
   -- Изгоняю ее с молитвою, а она все лезет.
   -- Я тебе средство скажу от нее.
   -- Какое,-- скажи, я попробую.
   -- Сходи к бабам на Полпинку.
   И опять смехом грохочет лес монастырский.
   Шли по лесу, шли, а Васька, как заяц, рванулся в сторону. Николай его звать -- куда там, и след простыл; один пошел Николай, -- обошел задами гостиницы и -- напрямик к дачам -- в оконушко заглянуть на девушку.
   Приехала Гракина,-- с дочкой Феничкой на лето пожаловала в монастырскую дачку и подружку с собой захватила -- Галкину, приехала -- к игумену прямо. Просить дачку.
   Радетелям обители дачки отдавались на лето отцом Саввой,-- придут перед вечерней в приемную, выйдет он шажками мелкими, благословит посетителя...
   -- Помолиться в обитель пожаловали?..
   -- Благословите, батюшка, лето пожить с дочкою.
   -- А сами откуда изволите быть? -- память-то у меня слабая, немощная, не упомнишь благодетелей всех.
   -- Из губернского,-- Гракина, вдова с дочерью.
   -- Бог благословит, матушка,-- отчего ж господу и не благословить благочестие вдовье, живите себе со Христом, спасибо, что нас, скудоумных, не оставляете своей милостью.
   И опять благословлять станет, заторопится, заспешит, а хитрые глазки так и бегают, так и выпрашивают.
   Ждет Савва на благолепие обители скудной лепту посильную от вдовы Гракиной.
   Три катеньки на стол выложила.
   И брать не хотел, а на елей да на свечи взял "троеручице".
   -- А молочка можно нам на скотном брать?
   -- Этим не ведаю я,-- благословить недугующему бог повелел, а есть ли у скотниц остатки,-- к отцу эконому сходите узнать.
   Отцу эконому на благоустроение обители катеньку сунула Антонина Кирилловна,-- вот ей все лето и молоко, и сметану, и творог, и масло приносить будут.
   Такой уж заведен порядок в обители,-- ежели богомолец почетный,-- почет ему воздают по достаткам его,-- такому и порадеть братия любит, а попроще -- тот и с квасом обойтись может,
   -- коли ты в обитель пожаловал, так значит поститься должен, а разносолы разные -- это дома требуй, а Гракиной можно -- вдова почетная, с братьями дело ведет миллионное, одних трепальщиков кормит не одну тысячу, с заграницей дела ведутся у них, и Николе это известно доподлинно,-- не только игумену.
   Зарится сын дьячковский на Феничку,-- невеста богатая, от дядьев обиды не будет сделано.
   А пожить ему хочется,-- вот как хочется, что и сказать он не знает как.
   По первому разу как Гракины были -- за вдовой впустую охаживал, а прошлое лето на дочку воззрился,-- как манны небесной дожидался Николка Фенички.
   И Афонька теперь игуменский тоже за ней -- вдвоем гуляли,-- ни тот, ни другой уступать ее не хотел и ходили целый месяц за нею без толку.
   Под оконцем прошелся, удостоверился лично, и к лавочнику заглянул -- за елеем зашел дьявольским.
   Косушку в штаны сунул и опять мимо окон прошелся медленно.
   Прошелся разок и в келию.
   Цену себе знает Никола,-- парень красивый, загляденье послушник, роста повыше среднего и не худощав очень, волос каштановый в кольцах по плечам крутится, голос бархатный, только и есть изъянец -- глаз жадный, увидит что -- залипает, забегает, так и взял бы -- да руки коротки.
   Глаз у Николы жадный, с тех пор и стал жадный, как исполатчиком копил двугривеннички новые, а копил для жизни безбедной, пожить захотелось в достатке, в спокойствии.
   И теперь они у него целы,-- новеньких-то, правда, и не осталось давно, зато старых утроилось, росли они у него да плод приносили.
   Зимою-то доходов у братии никаких,-- летом богомольцы им жаловали; либо ложками кто -- в подарки носил в гостиницу приезжим знакомым и получал на отдаренье толику малую, а зимой -- зима бездоходная,-- проживут осенью запасы летние и потянутся к Николе взаймы брать.
   Никола всегда даст,-- отчего не дать, не помочь братии?..
   Целковый даст до лета,-- под залог инструмент ему принесут, а весной ложкарить начнут -- товаром расплачиваются вдвойне, либо втройне.
   К лету-то и собирается у Николы дюжинок тридцать, он и ходит с ними дарить на память богомольцам в гостиницу,-- отдарят ему, после угощения припасами городскими,-- отдарят за каждую ложку кленовую двугривенничком, а то и полтинником -- кто побогаче.
   Так и росли у Николы двугривенные,-- процентов не брал с братии, а деньги росли да росли, и поливать их не требовалось.
   Ложкарила братия к весне поближе, когда настанет день долгий; чурбачков понасушат кленовых зимою, а весной и сидят колупают стамесками; пригревать станет солнышко -- олифою кроют по цветам незабудкам да розанчикам.
   И Васька ложкарил с утра до вечера и относил все Николе,-- в долгу у него был неоплатном, а долбил аккуратно, лучше и делать таких никто не умел -- на ручке-то всякую штуку мог вырезать: либо троеперстие выточит, либо златоперицу-рыбу вырежет, а не то в троеперстие яичко вложит.
   Пришел Николка в каморку свою, косушку на веревочку -- и в подполье, а сам -- к рундучку: из Васькиного рукоделия выбирать покрасивее парочку.
   Только что выбрал -- на повестку ударили.
   Новый подрясник достал люстриновый, скуфейку новую, волосы расчесал гребнем широким, потом на него маслом розовым капнул и опять по волосам прошелся.
   Вечерню стоял -- поглядывал, глазами играл черными, на Феничку пялился.
   Из собора Феничка вышла с мамашей -- подошел степенно,
   -- С приездом вас, Антонина Кирилловна,-- погостить, помолиться пожаловали в обитель нашу?
   -- Фене отдохнуть нужно,-- в седьмой перешла, вот и приехали к вам пожить летом.
   -- А я вам, помните, обещал с златоперицей ложечек,-- полюбоваться извольте.
   -- Зачем вы, батюшка, балуете нас?!
   -- Кушать будете ими, вспоминать обитель нашу да братию. Проводил до самого дома,-- чай пить позвали.
   -- Если воля на то будет ваша, сочту своим долгом проведать вас после трапезы.
   -- Приходите, батюшка, приходите, рады вам будем.
   Поклонился степенно, на Феничку сверкнул жадно и пошел медленно.
   По дороге забежал на огород монастырский лучку сорвать потихоньку зеленого,-- про косушку вспомнил.
   В каморку вошел свою -- на постели Вася сидит, дожидается.
   Вытянул из подполья косушку холодную...
   Молчит Вася, только на косушку поглядывает.
   Стаканчик лампадный осушил дочиста, и язык развязало ему.
   -- А я смутный хожу все, испугался я!
   -- Чего ж ты, Вася, испугался так?
   -- Рассказать страшно.
   -- Ты выпейка-ка еще лампадник один, вот и страх, как рукой, снимет. Расскажи, друг милый.
   По другому выпили, хлебом посоленным с луком зеленым закусывать стали.
   -- Ну, Вася, рассказывай, что случилось такое?
   -- Как только сатана не является, в каком только образе ни искушает меня!
   -- Ну?
   -- Мать Евстафию знаешь?
   -- Сестру Никодимову, что ль?
   -- Ее самую, Николушка, да только ее не было -- приходил бес блудный.
   -- Какой бес?
   -- На траву меня посадила,-- после вечерни сегодня просилась со мною святые места поглядеть,-- ты, говорит, человек божий, в тебе благодать незримая, пойдем, говорит, со мною.
   -- Куда ходил и-то?
   -- На колодезь пустынника дальний ей захотелось, на тот, что под лесом казенным.
   -- В глушь самую?
   -- Я житие ей пустынника сказывал, а она на травку села и говорит мне,-- слышу я плохо, Васенька, сядь поближе, касатик мой. Я ей рассказываю про пустынника, а она -- и ну целовать мои руки, я говорю -- недостоин этого, а она -- ты человек божий, благодать в тебе... Ножки твои поцеловать нужно мне, грешной, откровение господь посылает мне через тебя, Васенька, благодать божию.
   -- Чего ей от тебя нужно-то было?
   -- Не знаю, Николушка, чего ей нужно было,-- не она ведь была -- бес меня водил по лесу,-- беса потешил я. Ножки, говорит, поцелую твои, а сама,-- через тебя благодать на меня прольется всевышнего,-- а сама -- Евстафия-то эта -- и полезла в портки ко мне -- испугала меня до смерти, затрясся я с испугу, убежал даже,