Калашников Иван Тимофеевич
Изнанники

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Повесть.

Иван Тимофеевич Калашников

Изнанники

Повесть

   И сию повесть мою, как и два прежние мои романа, издаю я с целью: знакомить моих читателей с Сибирью.
   Но говорят: "Нельзя писать с тем романы, чтобы иметь целью: описывать в них страну".
   Нельзя писать, правда; но издавать можно с этою целью.
   Сибирь моя родина, где я провёл лучшие, или, по крайней мере, первые годы моей жизни; туда любит отлетать моя мечта в часы раздумья: ибо там живёт воспоминание о времени, которое -- каково бы оно ни было в сущности -- всегда драгоценно человеку, по природе своей любящему жить в минувшем, удаляться в беспечные годы молодости от забот и опыта лет возмужалых. Блуждая по родным, оставленным местам, задумчивая Фантазия невольно воскрешает в них минувшие события и будит людей, давно сошедших со сцены сей жизни...
   
   Когда усталый день последний луч погасит;
   Заблещут звёзды в вышине,
   И грустные мечты столпятся надо мною;
   Тогда, беседуя с печальною луною
   О благах прежних дней,
   Смотрю я на сии гранитные громады,
   Дворцы, чертоги, вертограды...
   Но нет! не говорят они с душой моей;
   Не льют на сердце мне отрады,
   И чужды для меня; я чужд для них!..
   Душа моя летит в пределы мест родных,
   Где всё -- и ветров завыванье,
   И шум лесов, и горлицы взыванье,
   И цвет знакомый облаков,
   И томно средь пустынь катящиеся воды,
   И горы дремлющи под тяжестью веков, --
   Всё возвращает ей давно минувши годы;
   Всё дышет жизнию; везде язык без слов!
   Везде минувшего я слышу призыванья!..
   
   Стихи сии напечатаны мною задолго до издания моих романов. Таким образом, носясь мечтою в пределах Сибири, я должен был, по необходимости, писать ландшафты тамошней природы и изображать тамошние нравы и обычаи: отсюда и родилось моё намерение: Романы мои предать печати, дабы познакомить с Сибирью моих соотечественников, или, по крайней мере, тех из них, которые не имеют ни охоты, ни времени заниматься сочинениями другого рода.
   Мне возражают: "Зачем же не изложу я сведений моих о Сибири в одной книге?" -- Потому, что в мечтаниях моих я нахожу наслаждение, и пишу по невольному влечении сердца, предоставляя людям более сведущим, издавать сочинения учёные.
   Но "в ваших романах нет поэзии". Я ничего не могу говорить в оправдание моего воображения и чувствования, если их создания не суть поэтические. Впрочем, если не нравиться вам моя книга, бросьте её в огонь -- и дело кончено!
   Наконец, недавно прочитал я ещё следующее: "Романы Дочь Купца Жолобова и Камчадалка богаты картинными изображениями Сибири, доказывают, сколь бессильно и самое дарование, убитое подражанием".
   Правда, я не выдумывал новой формы сочинений и не стыдился писать по образцу бессмертного Шотландца; но происшествия, лица, мысли, чувствования, картины, суть моя собственность, и, по весьма уважительным причинам, моё владение ею неприкосновенно. Я первый написал Сибирский Роман: кому я мог подражать, кроме формы?
   Самым сильным опровержением означенных замечаний служат похвалы и ободрения от людей, которые не имели ни малейшей причины мне льстить, и которых доброе слово не может быть ни для кого не важно. Например: всякой раз я почти с благоговением внимаю, когда Патриарх нашей словесности, муж и по уму, и по характеру, и по самой наружности, подобный мудрецам древности (я не смею именовать его) с величайшею добротой и мудростью, или старается ободрительною хвалою поощрить к новому труду, или умными наставлениями желает направишь перо моё к благой цели. Краткие минуты, проведённые с ним, будут всегда для меня драгоценны. Мне сообщён одним из первых наших литераторов отзыв, сделанный сим почтенным мужем о первом моём романе: Дочь Купца Жолобова, о котором он сказал, что ни одного русского романа не читал он с большим удовольствием.
   Настоящая повесть моя, которую я располагался прежде напечатать в журнале г. Смирдина, также заслужила лестный отзыв от многих литераторов, и в том, числе от бывшего редактора Библиотеки для Чтения, г. Сенковского, столь известного своим умом и просвещением, который писал ко мне, что повесть сия ему "очень нравится, и что она будет непременно напечатана в означенном журнале". Сколь ни лестно участвовать в прекрасном предприятии Г. Смирдина; но весьма уважительные обстоятельства не дозволили мне исполнить первого моего намерения.
   В числе лиц, действующих в сей повести, Купец Шалауров, как известно без сомнения каждому просвещённому читателю, есть лице историческое. В 1762 году Шалауров отправился из устья реки Колымы для отыскания пути в Восточный океан. Конец его плавания вполне не известен. Я старался поднять завесу с жребия, его постигшего, и разгадать думы сего необыкновенного человека... Но дозволено ли добавлять мечтою Историю?
   В наш век, когда прежние теории вышли в отставку, а новые ещё не утвердились на вакансиях; когда каждый из пишущих хочет быть оригинальным по самой форме сочинения, и охуждает формы, придуманные самыми знаменитыми авторами, -- в наш век нельзя без страха следовать ни за кем, не исключая ни самого Вальтер-Скотта... которого вся вселенная, в самом прямом значении сего слова, вся вселенная читала и перечитывала с хвалою и рукоплесканием. Говорят: он изобрёл род сочинений неестественный, чудовищный, и что соединение Истории с вымыслом не возможно. Правда ли это?
   История говорит холодно, сухо и мёртво; заслоняет лица и события своей тенью; рассказывает о минувшем, а не возобновляет его; повествует о лицах, уже изчезнувших а не воскрешает их, не проливает жизни в их истлевшие кости, и не выводит на сцену пред наши глаза. Потому-то, прочитав Историю, я ещё не вполне удовлетворён: ибо во мне рождается желание, которого она выполнишь не может, -- желание самому быть зрителем рассказанных ею происшествий; самому видеть тех, которые мне сделались известны только по слуху; тех ужасных или великих людей, тех благодетелей или извергов рода человеческого, о которых она мне столько наговорила хорошего и худого, -- видеть их с тайными их думами, с сокровенными порывами души, с неразгаданными муками и наслаждениями, с утаёнными злодействами и добродетелями... История, возбудив во мне эту мучительную жажду любопытства, не может, как я сказал уже, удовлетворить моей страсти -- и на помощь душе приходит божественная, всемогущая Поэзия! Она одна только способна произвести чудо: заставить время переменить свой обычный путь; вызвать из вечности века, и пролить огонь жизни в сердца, давно переставшие биться... Сие-то высокое и очаровательное наслаждение доставляет нам Драма, Повесть, Роман. Уничтожая Исторические Романы, должно уничтожить и Историческую Драму, ибо это одно и то же.

И. К.

I

   Спросите всякого -- и всякой скажет, что сибирская природа пустынна, дика, угрюма. Так, это правда; но зато редко где душа может ощутить столь высокие идеи, как там. Станьте на диких высотах Урала, за 60 градусов к Северу, и бросьте взгляд до безлюдных берегов Восточного океана -- что увидите? Беспредельную страну, уже отжившую свой век; памятники древнего и великого крушения планеты; следы всемогущих веков, пролетевших над дряхлою землёю! Там погасшие вулканы, скалы опрокинутые, каменное недро гор, реками пробитое, ужасные остовы таинственных жильцов первозданного мира, повсюду раскиданные, -- и на гробах погибших поколений темнеют дебри, и стоят, как могильные памятники, безмолвные скалы. Жизнь только украдкой бросает там свои зародыши, и смерть властвует неотразимо, одеянная мраком и хладом. Самый дух человеческий, сжатый враждебными стихиями, окреп и остановился там на первой ступени бытия, и не смеет ступить далее. Что такое тамошний человек? В чём проявляется его бессмертный разум? Чем отличается он от плотоядных зверей, около него рыщущих?
   Но что же? и посреди этих получеловеков, и посреди этих мёртвых пустынь встречаются души, правда, занесённые туда бурею бедствий, но души светлые, по крайней мере, в спокойствии проходящие путь жизни, если не в счастье.
   Так, некогда, на пустынном береге Ледовитого океана, к Востоку от. устья Колымы, жили два скитальца, друзья с младенчества, вместе наслаждавшиеся счастливыми днями и вместе постигнутые несчастьем. Бывали злополучные времена и в нашем Отечестве, когда злые блаженствовали, а добродетельные гибли. Слава Богу, сии страшные времена давно забыты; самые рассказы о них почитаются почти баснею: ибо два поколения настоящего века, старое и новое, родились и возмужали под правлением мудрым и кротким. Нам не верится уже, чтобы можно было изгонять людей по одним наветам без доказательств, по одним опасениям сильного. Столько мы счастливы, и дай Бог, чтобы мы только могли ценить своё положение! Но предки наши, дабы доставить нам сие счастливое состояние, должны были перенесть многое, многое! И потому-то не удивительно, что предание называет несчастных [Так вообще именуют ссыльных в Сибири], о которых мы упомянули выше, страдальцами невинными.
   Самые бедные домики, по-сибирски: зимовья, принадлежавшие сим несчастным, стояли в страшной отдалённости от жилищ человеческих: ибо ближайшее селение, Нижне-Колымской острог, было от них в расстоянии более двухсот вёрст. Да и что значит самый острог? Беднейшая деревушка, из пяти или шести домов состоящая, и находящаяся от другой подобной деревушки вёрст на пятьсот, тысячу и более. Между сими деревушками нет никаких человеческих жилищ, кроме скитающихся племён дикарей; нет определённых дорог, и только звериная ощупь тунгуса или якута пролагает к ним путь посреди дремучих лесов, бесчисленных гор и непроходимых болот. Такова картина Северного края Сибири!
   Зимовья изгнанников были построены при подошве Баранова камня, в самом близком расстоянии одно от другого, не были ничем огорожены и не имели никаких запоров: ибо, кроме бурь и блуждавших изредка медведей, бояться было некого. Нога человеческая почти не посещала сие уединённое место, исключая немногих отважных мореплавателей, тщетно пытавшихся пробиться между льдов до равнин Восточного океана. Внутреннее устройство зимовий соответствовало их бедности. Они были разделены перегородками на три самые маленькие комнатки, сообразно числу помещавшихся в них жильцов: ибо изгнанники оба были женаты, и оба имели детей. Жёны их сами решились великодушно разделять с ними жребий ссылки; дети родились в изгнании. Один из несчастных, которого настоящее имя было скрыто под иносказательным наименованием: Судьба, имел сына, Андрея, юношу лет двадцати, и дочь, Елизавету, лет осьмнадцати; другой, слывший под прозванием Неволя , имел одну дочь, Ольгу, почти ровесницу Елизавете.
   Все домашние нужды (а они были так ограничены!) исполнялись Ольгою и Елизаветою, под руководством матерей. Маленькое скудное хозяйство их, по крайней мере, отличалось чистотой и опрятностью. Была во всём видна бедность, правда; но не было нищеты. Первая комната была вместе и кухней и столовой. В ней был в переднем углу, подле окна, поставлен самый простой стол, но весьма чистый, обставленный лавками. На стене, против него, была устроена полка, на которой красовались оловянные, досветла вычищенные тарелки и миска, несколько фаянсовых чайных чашек и чайник, наконец, ножи, вилки и ложки, заткнутые за прибитый к полке брусок. Другая полка, находившаяся недалеко от первой, была убрана горшками и сковородками, столь же чистыми, как и столовая посуда. Равным образом и самая комната отличалась необыкновенною опрятностью. Не будем описывать прочих каморок: судя по чистоте кухни, можно сделать и о них верное заключение; также не будем описывать каждого зимовья порознь: ибо что было в одном, почти то же самое было и в другом; потребности и средства обитателей были одинаковы: всё ограничивалось удовлетворением самых необходимых условий существования.
   Всё домашнее дело и самая чистота комнат лежали на обязанности Ольги и Елизаветы; но, впрочем, для успокоения доброго и особенно молодого читателя, мы спешим сказать, что прекрасные ручки Ольги и Елизаветы не могли слишком огрубеть от трудных работ: ибо во многих случаях заменяли их матери сами и ещё чаще призывали на помощь женщин из юкагирских семейств, кочевавших близ зимовий.
   Между тем, как матери приучали девушек к доброму хозяйству, отцы, оба хорошо просвещённые, старались образовать их ум и сердце, на что были обыкновенно посвящаемы длинные зимние вечера. Книг решительно почти не было, исключая двух: книги Откровения , долженствующей бы заменить все тщетные системы разума, и великой книги Природы , второго Откровения для испытующего взора. Недосказанное в первой досказывается в последней, и обе составляют великое целое, ощутительное для ума и сладостное для сердца. Ольга и Елизавета знали великие истины Христианства; умели объяснить многие явления физические; не думали, что род человеческий ограничивается одними их семействами; имели понятие о его начале и последующем бытии, и главное: твёрдо помнили не одним умом, но и сердцем, свои обязанности к Богу и к людям. Чего же надобно ещё более?
   Наружностью и душою обе подруги были прекрасны, хотя совершенно различны между собою. Ольга белая, как снег, и румяная, как роза, имела огненные карие глаза и русые волосы; Елизавета была смугла лицом, но имела благородные правильные черты и глаза небесно-голубые. В физиономии Ольги выражались добрая, прекрасная душа, откровенная, непорочная, нрав живой и весёлый; на лице Елизаветы была написана тихая кротость и томная задумчивость, признак души мечтательной, возвышенной, могущей жить вне действительного мира. Красота её была красота неземная. Но несмотря на разность характеров, Ольга и Елизавета жили душа в душу, и как же бы могло быть иначе, когда их на свете и было только две?
   Брат Елизаветы, Андрей, статный, рослый юноша, с блестящими чёрными глазами, с румяным полным лицом, с открытою мужественною физиономией, был схож характером более с Ольгою, нежели с сестрою. Исполненный отваги и удальства, он проводил время, то сражаясь с волнами океана на лёгкой ветке [ветка = берестяная лодка], то лепясь по утёсам в погоне за хищными орлами. Андрей любил шутить вместе с Ольгою над меланхолией сестры; но любил её горячо, а Ольгу? Можно ли было не любить ему Ольгу, милую, весёлую Ольгу, подругу с детства, которая разделяла с ним большую часть его походов, и также мастерски умела сбираться на вершины неприступных скал, и не раз отваживалась даже рискнуть жизнью на обманчивой поверхности моря?
   Отцы их были, как мы уже сказали выше, друзья также с детства; но столь же различны нравами, как Елизавета и Ольга. Судьба, рослый старик, с доброю, но с задумчивой, почти мрачною физиономией, смотрел на мир, как на явление минутных теней, и не привязываясь ни к чему сердцем, никогда не роптал на свой жребий, но отчаивался в прощении и не предавался надежде, пользовался земным -- настоящим, и думал только о будущем -- небесном. Необыкновенная твёрдость души была его отличительною чертою. Напротив, Неволя, от природы весёлый и добрый, не имел, к несчастью, сего прекрасного качества; часто увлекался минутными впечатлениями, и, если бы не великодушный друг, он бы упал давно духом. Но даже самая дружба его не была безмятежна: неверный своим мнениям, он легко впадал в ложные заключения, и часто оскорблял Судьбу своим, правда, самым кратким, но всё-таки разрывом, который, в положении их, был равно для обоих мучителен.
   Жена Неволи, Анна Антоновна; особенно способствовала их ссоре: это была род маленькой Ксантиппы, также горячо любившей своего мужа, столько же доброй и столько же вздорной. Бедность и уничижение не могли её излечить от пустого чванства и самых глупых расчётов честолюбия. Правда, чванство её имело и хорошую сторону, именно: вело её к удивительной чистоте в домашнем быту; но много, много было и зла от этого проклятого порока. И то сказать: когда же порок бывает без худа?
   Напротив, жена Судьбы, милая, добрая и, кстати упомянуть, дородная старушка, Варвара Степановна, была совсем иная... Но довольно о характерах: авось нам удастся познакомить лучше с ними читателя в самом действии нашей повести.
   

II

   
   Был январь, час девятый вечера, но это не был вечер: ибо бессменная ночь продолжалась уже с половины ноября, Заря вспыхивала, около полудня, на южном крае горизонта, и тотчас погасала; но солнце, прекрасное; благотворное солнце не восходило: ни просьбы, ни мольбы, никакая сила и могущество человеческое не властны были поднять его из далёких бездн, и хотя бы на минуту дать взглянуть на его светозарный лик. Мы привыкли видеть сие прекрасное светило, и, простившись с ним вечером, не думаем никогда о его восхождении; завтра утром -- говорим мы равнодушно; но что бы почувствовали мы, когда бы нам сказали: утра уже не будет; солнце не взойдёт долго-долго, и ночь постоянно будет покрывать небо? С каким бы нетерпением мы ждали благодатного его явления; с каким бы восторгом увидели его первый луч!
   Так наши пустынные семейства, с которыми мы познакомили читателя в предыдущей главе, собравшись вместе, в домике Судьбы около чаю, накануне возвращения солнца, почти только и разговаривали о нём.
   -- Вот, брат Григорий Петрович -- сказал со вздохом Неволя, -- в каком местечке Господь привёл нас пожить: и солнышка-то не скоро дождёшься! Зато мы лучше научились теперь ценишь его...
   -- Да, спасибо Бирону! вот скоро исполнится уже тридцать лет, как мы занимаемся этой оценкой! Правду сказать, он не мог нам дать лучшего занятия, чтобы от нас отделаться!
   -- И я скажу -- подхватила с улыбкой Ольга, -- что лучше не желала бы знать вовсе цены солнцу, нежели сидеть два месяца почти впотьмах. Такая скука! Как, я думаю, должны быть счастливы те люди, от которых оно никогда так надолго не скрывается! Я думаю, они не насмотрятся на него...
   -- Напротив, там, где оно появляется каждое утро -- говорил Судьба, -- на него почти не смотрят, и даже не примечают, есть ли оно на небе.
   -- Как? Неужели можно видеть каждый день, в течение года, такое прекрасное светило, такое великолепное, такое благотворное и им не любоваться и не смотреть на него?.. Ах, Боже мой, это даже невероятно!
   -- А между тем это точно так! Человек обыкновенно не дорожит теми благами, которыми постоянно пользуется. Часто он пренебрегает существенным, и гоняется за мечтою. Есть люди, которые ни разу в жизни не взглянули с размышлением на прекрасное зрелище звёздного неба; ни разу в жизни не любовались очаровательною Звездою Вечера, и вечно думают только о тех звёздах, которые удовлетворяют честолюбию...
   -- Если вы не шутите, батюшка -- сказала Елизавета; -- то я, право, не знаю, что подумать о таких людях. Мне кажется, нельзя не только не глядеть, но наглядеться на прекрасное звёздное небо. Когда я смотрю на звёзды, на луну: они, кажется, так сладко, так внятно говорят со мною! ...
   -- А мне, напротив, эта луна -- перебила с усмешкою Ольга -- так надоела в течение этих двух месяцев, что, право, не смотрела бы на неё, и я почти выхожу из терпения, ожидая прекрасного моего солнца...
   -- Ну теперь недолго! -- сказала Варвара Степановна. -- Если завтра будет ясная погода; то и я с вами потащусь на гору, чтобы встретить нашего милого гостя... Чай, и ты пойдёшь, Анна Антоновна: ведь прежде мы всегда, бывало, вместе праздновали этот день.
   -- Не знаю, Варвара Степановна, а надо: велит ли ещё Бог встретишь в другой раз, кто весть?
   -- Ах! -- воскликнула Ольга -- если бы меня не пустили, я умерла бы, кажется, с тоски! Шутка ли? Мы не видали солнышка целых восемь недель!
   -- Дети! -- сказал Судьба с отеческой добротой -- вы теперь рвётесь смотреть на солнце, а забыли, что чем более будет увеличиваться день, тем менее будем мы видеть этот великолепный фейерверк, который ныне беспрестанно горит над нашей головой... Богачи тратят тысячи, чтобы увидеть что-нибудь этому подобное, а мы, бедняки, видим это беспрестанно... Нет, дети! творение Божие равно прекрасно, как при владычестве дня, так и ночи, и, сверх того, не правда ли, что, с появлением дня, человек почти теряет из виду небо, и весь погружается в земную заботу, а ночь показывает ему во всём величии Божье всемогущество? Мне кажется, тут есть даже какое-то тайное согласие: когда наступает время сна, подобие смерти, тогда открывается над человеком вечность и беспредельность, символы бессмертия.
   -- Конечно так -- говорила Ольга, -- творение Божие всегда прекрасно: и при свете дневном, и при огнях Северного сияния; но -- всё-таки невольно радуешься приближению солнца. При встрече первого луча его, душа как бы оживает; сердце так забьётся радостно, и, мне кажется, такое же чувство разливается в нём, как бы человек умерший вдруг ожил и встал из могилы. Прежде я ещё как-то равнодушнее переносила ночное время, а ныне -- Бог знает почему! -- оно мне показалось так длинно, так длинно!
   -- И мне тоже -- подхватил Андреи -- это время кажется бесконечным, и я даже начинаю отчаиваться, уж взойдёт ли когда-нибудь солнце.
   -- Причина этому нетерпению весьма понятна! -- заметил с улыбкой Неволя. -- И мы во время оно... не правда ли, Анна Антоновна?.. когда нас сговорили, также думали, что не будет конца несносной отсрочке.
   -- Полно, балагур! -- отвечала Анна Антоновна, стараясь скрыть сладкую улыбку, блеснувшую на её губах при воспоминании о приятнейшем времени молодости. -- Взгляни-ка, в какую краску вогнал их, бедных!
   -- Да, молодость -- говорил Судьба, давая разговору более важный вид -- нетерпелива во всех случаях жизни. Она вечно увлекается своими чувствованиями; но человек должен всегда владычествовать над собою, над обстоятельствами, над природою: ибо тогда только он будет, где бы ни находился, спокоен и счастлив. Скажу даже про себя: много перешёл я превратностей в жизни, но везде видел, что душу легко можно приучить ко всякому положению, и во всякой сфере состояния есть непременно свои условия счастья. Боже мой! что такое счастье? Когда чувствую мир в душе; когда вижу спокойствие в своём семействе; когда уверен, что друзья мои ко мне искренни: я решительно счастлив в эту минуту, хотя и брошен за тридесять земель в тридесятое царство. Если нет миру ни с самим собою, ни с другими: тогда повсюду ад, где бы человек ни был. В обществе эта истина, правда, не так ощутительна: нет миру в душе -- прибегают к рассеянию; нет миру с другими -- ищут новых связей. Но мы, сироты среди белого света, мы, одинокие жильцы пустыни, должны, кажется, вполне увериться, что мир и любовь нам необходимы... Ах, друзья мои! дайте мне все обещание, что в нынешний год, доколе солнце не скроется от нас, ни малейшая тень оскорбления не закрадётся в наши сердца. Дети мои! начинаю с вас.
   -- Мы обещаемся, любезный батюшка! -- вскричали Елизавета и Андрей.
   -- И я -- подхватила Ольга.
   -- Все, все обещаемся! -- говорил с полушуткой Неволя.
   -- Если так, то не правда ли, друзья мои, что мы, в эту минуту, счастливее всех вельмож и богачей?
   Все подтвердили вопрос Судьбы.
   Чай кончился. Беседующие разделились на группы. Старые заговорили о минувшем, а молодые принялись за работы: Андрей пересматривал сети; девушки вязали чулки и между тем тихо напевали одну из любимых Судьбою песен.
   
   Ах, ты родина ль моя, родина!
   Страна милая, страна радости,
   Где прошли мои годы первые,
   Годы первые, невозвратные!
   
   * * *
   
   Вихры ярые, ветры буйные
   Унесли меня, добра молодца,
   Со родимые со сторонушки,
   Разлучили-то с отцем, матерью,
   С отцем, матерью, с родом, племенем...
   
   * * *
   
   Уж опять когда я увижу ли
   Тебя, родина незабвенная?
   Я сложу ль когда ношу тяжкую
   Жизни скучные на брегу родном?
   
   * * *
   
   Нет, не течь реке вверх к исходищу;
   Не бежать ручью на круту скалу;
   Дню минувшему не прийти назад:
   Не видать мне, бесприютному,
   Ни родных полей, ни родных людей,
   И сложить-то, знать, буйну голову
   На чужой земле, на чужих руках!
   
   Судьба слушал с величайшим вниманием, и, глубоко растроганный, начал неприметно утирать слёзы.
   -- Уж не плачешь ли? -- насмешливо спросил его Неволя. -- А кажется недавно проповедовал о счастье!
   -- Это сладкие слёзы, Алексей Михайлович! Ах! Русская песня на Русское сердце действует удивительно! Так и видишь матушку Русь, с её бодрым, удалым, чудным народом!
   -- Но всё-таки эта песня уж слишком заунывна; лучше бы -- повеселее! Да не спеть ли тунгусскую: охур, йохур ?
   -- А что в самом деле! -- подхватила, смеясь Варвара Степановна. -- Спойте-ка, да уж коли пошло к тому дело, так и спляшите ради завтрашнего нашего праздника.
   -- Извольста!
   Алексей Михайлович, приговаривая: охур, йохур, начал плясать по-тунгусски; всё общество, смотря на него, помирало со смеха; сам Судьба не мог не рассмеяться; но вдруг послышался лай собак, всегда чующих ещё вдалеке приближение чужих людей. Пляска остановилась, и все стали прислушиваться; ибо приезд гостя был для наших пустынников самая редкая и радостная эпоха.

III

   В то время, как наши странники, под кровом дружества и мира, так спокойно и весело проводили самую скучную часть полярного года, почти забывая, где они, и что вокруг них делается, -- их окружала пустыня дикая, покрытая глубочайшим снегом, и то разрываемая буйным, воющим ветром, то, как могила, покойная под гнётом мороза, превышавшего всякую меру и всякое воображение. Нигде, на величайшем пространстве, не было видно ни только человека, но и самых следов человеческого жилища. Никакое животное не могло переносить страшной силы полярного мороза: птицы улетали в теплейшие страны; звери скрывались в норах. Изредка только появлялся белый медведь, не ярый, не гневный, но угрюмый и мрачный, как окружающая его природа.
   Мы сказали выше, что была ночь; -- ночь, правда, слишком продолжительная, но зато великолепная, очаровательная. Представьте себе синее небо, и по всему пространству его рассыпанные миллионы мерцающих звёзд. Они не греют, не освещают, но, подобно блестящим очам эфирных духов, смотрят с неба, как бы с участием, на печальную землю. И не по мановению ли сих горних жильцов вдруг вспыхнуло, по всему протяжению севера, пламя, но пламя небесное, какого никогда не возжигала рука человеческая? Свет его подобен воображаемому свешу окрест чистых духов: тонкий, прозрачный, почти духовный. На земле нет для него ни слов, ни примера, а смотря на небо, можно уподобишь его только млечному пути, столь же духовному и столь же непостижимому. Из сего светозарного облака мгновенно взлетели к зениту белые, лучеобразные столбы, и начали -- бой ли между собою, или чудную игру, может быть, понятную лишь для одних бесплотных жильцов эфира. Столбы перебегали, с непостижимою для смертного скоростью; сшибались, по-видимому, между собою, но невредимо пробегали друг сквозь друга, не разрывая небесного своего тела, и с каждым мгновением новые толпы их рождались и исчезали. Но ещё явились невиданные, чудные бойцы, как бы воспалённые гневом; или обагрённые кровью. Вся пустыня, до того бледная, покрылась от них пожарным заревом. Взору они представлялись темно-красными, почти малиновыми цилиндрами, столь же быстро летавшими, как столбы, и столь же скоро исчезавшими и возрождавшимися; но что они были на самом деле? и что такое значит всё это удивительное, волшебное зрелище? Я бы сказал: это сновидение спящей природы; но на мысль мою возопиют отовсюду, ибо и мудрец, и невежда давно силятся изъяснить сие явление, хотя оба стоят почти на одной степени.
   Посреди освещённой сим небесным пламенем полярной пустыни, ехали на собаках трое путешественников. Один из них был известный мореплаватель Шалауров, другой -- сын его, а третий -- их служитель, из отставных матросов. Каждый из них был одет в двух шубах, из которых одна, называемая по-якутски: санаяк , была надета вверх шерстью; на голове был чебак ; на лице -- заячья маска; на шее -- ошейник из беличьих хвостов; на руках -- рукавицы из лисьих лап вверх шерстью; на ногах -- торбасы из оленьей кожи.
   -- Как, Владимир, говорили у вас в училище о здешнем сиянии? -- спросил Шалауров своего сына.
   -- Мнение учёных различны, батюшка; но большая часть полагают...
   -- Эх, Владимир Никитич! -- перервал матрос -- как можно толковать о небесном, когда мы не знаем, что и вокруг-то нас совершается. Вот хоть теперь, примерно сказать, как вы думаете: куда нам ехать? А я как ни погляжу, Никита Андреевич, только едем мы не на ваше зимовье... Как бы нам не заблудиться, храни Боже, на этом дьявольском пустоплесье, а мороз, слышь, так и прохватывает.!
   -- После сияния, мороз всегда увеличивается -- отвечал Шалауров. -- Но почему ты думаешь, что мы едем не к своему зимовью?..
   -- А вон, посм