Кафенгауз Бернгард Борисович
Купеческие мемуары

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

ТРУДЫ ОБЩЕСТВА ИЗУЧЕНИЯ МОСКОВСКОЙ ГУБ. Вып. I

МОСКОВСКИЙ КРАЙ В ЕГО ПРОШЛОМ

ОЧЕРКИ ПО СОЦИАЛЬНОЙ И ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
XVI--XIX ВЕКОВ

под редакцией проф. С. В. БАХРУШИНА

МОСКВА
1928

Б. Б. Кафенгауз.

Купеческие мемуары. 1)

   1) Доклад, прочитанный 23 ноября 1926 г. на заседании Культурно-Исторической Секции Общества изучения Московской губ.; печатается в сокращенном виде.

I.

   Мемуарное наследство, оставленное русским купечеством, весьма не велико. В противоположность обширной мемуарной литературе русского дворянства, охватывающей непрерывной цепью историю XVIII и XIX в.в., немногочисленные купеческие мемуары писались преимущественно во второй половине прошлого столетия и в начале текущего. Личные воспоминания их авторов редко идут далее 30-- 40 годов XIX в., а собранные ими письма, предания и рассказы родных передают жизнь купечества приблизительно с начала прошлого столетия. Но и эти немногие купеческие мемуары совершенно не использованы в научной литературе и не подвергались еще систематическому изучению. Отчасти это можно объяснить тем обстоятельством, что наиболее интересные из них были изданы на правах рукописи для ограниченного круга читателей. "Семейная хроника Крестовниковых" была напечатана "не для продажи". На обложке "Сведений о купеческом роде Вишняковых" также значится, что это издание выпущено -- "в количестве ста экземпляров, не предназначенных для продажи". Воспоминания Н. Найденова, видного общественного деятеля московского купечества, также не поступили в продажу и были "напечатаны для лиц, принадлежащих и близких роду составителя".
   В какой степени неизвестными остаются эти мемуары, видно на примере воспоминаний Найденова, которые по связи с общественной жизнью своего времени, казалось, должны были заинтересовать историка и экономиста. Между тем эти воспоминания остались неизвестными M. H. Соболеву, который в своей работе о "таможенной политике России во второй половине XIX в." (Томск 1911г.) отводит значительное место борьбе московских фабрикантов в 60-х годах против фритредерских проектов таможенного тарифа, о чем подробные, сведения сообщают и записки Найденова. Еще более странным представляется игнорирование мемуарной литературы в таком издании, как обширная "История Московского Купеческого Общества", издававшаяся под редакцией В. Сторожева. В помещенной в этом издании (т. II, вып. I), статье "Московское купечество 60-х годов прошлого века о торговом договоре между Россией и Германией" рассмотрено замечательное "Мнение", составленное представителями московского купечества в 1865 г., в ответ на германскую записку о торговом договоре. Автор указанной статьи пытался выяснить составителей этого "Мнения" и на основании ряда остроумных соображений приходит к догадке, что таковыми могли быть в Петербурге об основании компании и впоследствии служил правителем ее Иркутской конторы. Но скоро он отказался от службы, так как "кровь его кипела деятельностью; средства казались, неистощимы. Он завел выделку морских котов и на большие деньги, какие успел собрать, решился основать в Сибири фаянсовую фабрику", к которой впоследствии присоединил водочный завод. Необузданная фантазия в приложении к коммерческим дела.; привела однако его к разорению, примером его неудачных опытом может служить попытка делать сахар и ром из арбузов и т. п. {Н. Полевой. Очерки русской литературы Ч. 1, СПБ. 1839 г. "Несколько слои от сочинителя"; Записки К. С. Полевого СПБ. 1888 г.}
   Семейная хроника Крестовниковых начинается с рассказа о деде автора, Козьме Васильевиче Крестовникове, в начале XIX века бывшего "одним из первых коммерческих деятелей в Москве, как по предприимчивости, так и по капиталу. Он имел в Москве сахарорафинадный завод на Щипке... имел завод для производства свинцовых белил; вел большие дела по внутренней и заграничной торговле; через первостатейного петербургского купца Прокопия Ивановича Понамарева, известного тогда обширностью оборота по внешней торговле, дед выписывал из заграницы сахарный тростниковый песок, кофе, пряжу, москательные и др. товары; вел большую торговлю в Архангельске, в Оренбурге, где покупал привозные товары и продавал московские; он торговал на Макарьевской и Ирбитской ярмарках; посылал своих людей на ярмарку в Броды и на Лейпцигскую ярмарку". Пожар Москвы в 1812 году уничтожил склады товаров Крестовникова, а понижение пошлин на заграничные товары по тарифам 1816 и 1819 г.г. еще более усилило его разорение. Но даже после того, баланс фирмы Крестовниковых показывал еще миллионное состояние. "Положение нашего деда, говорит автор хроники, было выдающееся, как по способностям, неутомимой деятельности, так и по обширности дел" {Семейная хроника Крестовниковых, кн. I., М. 1903, стр. 25, 27.}.
   К тому же типу крупных и разносторонних коммерсантов принадлежал Ив. Петр. Щукин, о котором рассказывает М. А. Рыбникова в "Горбовской хронике". Он "имел в Боровске и мыларню и кирпичные заводы, пивоваренный и солодовенный заводы, имел пять лавок, вел поставку соли, вина, завел в Гжатском уезде стеклянную фабрику, деловые сношения связывают его с именитым купечеством Боровска, Вереи, Гжатска, Тулы; имеет дело он с какими-то нежинскими греками и с немецкими мастерами, которых он приглашает на свой стеклянный завод". События 1812 г. также разорили Щукина, причинив до миллиона рублей убытка, и превратили его в несостоятельного должника.
   Особенности производства на фабрике первой половины XIX в. отчетливо передают воспоминания Н. Вишнякова. История этого купеческого рода может служить также хорошим примером перехода от торгового капитализма к промышленному. Вишняковы вышли из старинного посадского рода города Кашина и по документам XVII века имели в то время коренным ремеслом кузнечное и оружейное дело. В начале XVIII столетия один из них занялся "походячим торгом", скупал у кустарей чулки и продавал их в Москве, а сын его уже переселился окончательно в Москву, записавшись купцом второй гильдии. Отец автора воспоминаний, Петр Михайлович Вишняков, на личности которого мы остановимся более внимательно в следующей главе, начал свою коммерческую деятельность в начале XIX столетия в качестве мальчика в лавке богатого промышленника и купца Алексеева. Постепенно он становится приказчиком и затем главным доверенным, почти полновластно распоряжавшимся в деле Алексеева. Это помогло Петру Вишнякову скопить некоторые средства, и в 1816 году он оставил службу и завел свое собственное золотопрядильное производство. "Главным предметом производства Вишняковых были золотые и серебряные нити, опряденные на шелку или бумаге, которые требовались, как материал, для выработки парчей и галунов, шитья церковных и военных вещей и для украшения национальных костюмов. Выработка означенных ниток производилась ручным способом"... В середине столетия на фабрике Вишняковых было 60 прях, и сумма годового производства составляла 166 тыс. рублей, что ставило их на третьем месте среди 27 московских фабрик того же рода. Однако, фабричным способом (точнее "мануфактурным") выполнялась лишь одна сторона производства -- прядение серебра и золота, другая часть работы раздавалась на дом кустарям: "дешевые позументы, бакинские и татарские, работались нашими мастерицами в деревне Орудьеве Дмитровского уезда {Сведения о купеческом роде Вишняковых, собранные М. Вишняковым, ч. 1. М. 1903. Прилож. стр. 30. ч. III, стр. 162.}. Предприятие Вишняковых, повидимому, оставалось без значительных перемен в продолжение большей части XIX века.
   Крепостная буржуазия, принимавшая значительное участие в торгово-промышленной жизни первой половины XIX в., также имеет своих мемуаристов. В воспоминаниях бывшего крепостного Н. Шилова отразились не только крестьянское бесправие и страстное желание крепостного избавиться от неволи, но и особенности крупной оптовой торговли того времени. Автор воспоминаний родился в 1802 г., близ города Арзамаса, Нижегородской губ. и был оброчным крестьянином помещика Салтыкова. Шиловы производили торговлю скотом, салом, мехами и кожами. За скотом обычно ездили на Урал и в Поволжье. Эти воспоминания передают довольно подробно все перепитии торговли скотом и кожами, игравшей в русской торговле, особенно во внешней, очень значительную роль. Еще больший интерес представляют воспоминания Шилова в качестве иллюстрации положения крепостной буржуазии. Они показывают, как нередко больно ударяло крепостное право по торгово-промышленной жизни страны. Помещик старался выжать возможно больше дохода из своих богатых крестьян и для этой цели не стеснялся никакими мерами воздействия. От его преследований Шипов бежал в Бессарабию, откуда вернулся на юг России под чужим именем и пытался возобновить коммерческую деятельность, но был опознан и возвращен своему помещику. Наконец, узнав, что по закону крепостные, попавшие в плен к горцам, по выходе из плена освобождаются на волю, он поступил маркитантом в кавказскую армию, попадает в плен и становится вольным человеком в 1845 г. Но коммерческие предприятия его были уже окончательно загублены {История моей жизни, рассказ бывшего крепостного крестьянина M. H. Шилова. СПБ. 1S81 г., стр. 4, 8, 18.}.
   Крестьянская предприимчивость терпела гонения не только со стороны помещиков. Для истории Иваново-Вознесенской текстильной промышленности, созданной крепостной буржуазией, представляют значительный интерес записки фабрикантов Полушиных, отмечавших сооружение фабрик в Иванове, пожары, выборы на общественные должности и т. п. Любопытна следующая заметка Полушина, изображающая притеснения Иваново - Вознесенских фабрикантов со стороны дореформенного чиновничества Он рассказывает о страхе, порождаемом праздничными набегами шуйских чиновников: "живо помню, какая тревога и беготня поднималасг, в доме моего отца, когда в Рождественские праздники или Пасху на дальней дороге из Шуи на Дмитровку показывалась длинная вереница разнообразных экипажей, нагруженных секретарями, столоначальниками, писцами и тому подобными деятелями шуйских присутственных мест. При виде этой орды Сперанских, Успенских, Приклонских, идущих и едущих поздравлять Ивановских купцов с праздником, все окна в доме занавешивались, двери запирались и повсюду наступала такая поразительная тишина, что слова дворника, возвещавшего отсутствие всех жильцов дома, можно было принять за чистую, откровенную истину. То же самое творилось в эти дни во всех купеческих домах" {"Русский Архив" 1898 г. No 6.}.
   Крепостным крестьянином был также один из пионеров литографского дела в России И. А. Голышев, оставивший свои воспоминания. Мальчиком его отдала в Строгановское училище, но учился он мало из боязни по окончании школы быть взятым помещиком в дворовые, что было обычной участью крепостных художников. Еще будучи учеником, он заинтересовался новым тогда литографским делом. Крымская война и последующие политические события привели к усиленному спросу на злободневные лубочные картины и портреты. В этот благоприятный момент, в 1858 г. с разрешения помещика он открыл свою литографию на родине, в с. Мстерах Владимирской губ. В качестве рабочих он использовал местных иконописцев и широко практиковал раздачу работы на дом (для расцветки картин). Вскоре после воли Голышев вышел из крестьянского сословия и становится почетным гражданином {"Русская Старина". 1879 NoNo 4 и 5. 1886. No 3.}.
   Уже с 40-х годов, и особенно с середины XIX века, наступило время усиленного роста промышленности, мануфактурный характер производства начинает заменяться чисто фабричным. Этот скачок в сторону капитализма, производственного и финансового, нашел свое отражение в любопытнейших страницах купеческих мемуаров. Едва ли не наиболее важное значение этого источника заключается именно как в изображении этого перелома в хозяйственной деятельности, так и отражения его в домашнем быту и политическом значении купечества.
   В этом отношении интересные сведения сообщает "Семейная хроника Крестовниковых". Еще в 40-х гг. благосостояние этой семьи основывалось главным образом на ткацком производстве (Полянская фабрика под Москвой основана в 1814 г.), при чем дело велось достаточно культурно: выписывались иностранные мастера, английские машины и т. п. Однако, вследствие нерешительности хозяев в отношении расширения производства, ткацкое дело ушло из их рук и перешло к конкурентам. Тогда, "глядя на других", Крестовниковы принялись за постройку прядильной фабрики, "однако, дядюшка Александр Козьмич сильно упорствовал, и много труда выпало на долю брата Александра Константиновича, убедить его в пользе устройства прядильной фабрики". Совсем другой характер, более смелый и изобретательный, имеют в 50--60-х годах предприятия следующего, третьего поколения Крестовниковых, двое из которых побывали еще в молодых годах за границей для получения практического коммерческого образования. Первый самостоятельный шаг молодых Крестовниковых заключался в поездке за средне-азиатским хлопком: "в 1854 г., по случаю Крымской войны и блокады наших портов англичанами, я и брат Иосиф в начале декабря поехали в Казань, чтобы с наступлением весны отправиться оттуда в Оренбург и Троицк за средне-азиатским хлопком, так как за неимением американского и других, ввозимых к нам морем, хлопков пришлось бы надолго остановить работы на Полянской фабрике. Наша поездка в Оренбург за хлопком являлась в то время каким-то подвигом... Мы первые познакомили в этот год московских фабрикантов с хивинским и бухарским хлопком. Хивинский хлопок оказался особенно хорош как волосом, так цветом и чистотою. До нас покупал всю партию средне-азиатского хлопка в Нижегородской ярмарке П. С. Малютин в одни руки по 14 руб. ассигн., и покупал, как монополист, с условием, чтобы вся партия хлопка была продана ему, а никому другому, иначе он отказывается от покупки... Принеся большую услугу московским фабрикантам, мы и сами нажили по рублю серебром на пуд и были очень счастливы удачей первого шага в нашей деловой жизни".
   Еще любопытнее возникновение стеаринового завода Крестовниковых. "Во время нашего пребывания в Казани, там вышла в свет брошюра профессора казанского университета М. Я. Киттары о выгоде устройства в Казани стеаринового завода... Мы стали помышлять об осуществлении киттаровского проекта., и кончили тем, что поехали покупать землю в Казани, с намерением построить там стеариновый завод". Менее чем в год, завод был выстроен и в 1856 г. вышли первые свечи. "Когда мы устраивали завод, Казань в промышленно-заводском отношении стояла очень низко. Наша паровая труба явилась здесь первой от сотворения мира. Татары, не привыкшие к произношению нашей фамилии, называли нас попросту "большая труба". Вслед за стеариновым заводом в 1860 г. Крестовниковы устраивают в Казани кожевенный завод с механическими приспособлениями по иностранным образцам.
   Энергичная деятельность Крестовниковых по организации новых предприятий приходится как раз на время чрезвычайно благоприятной хозяйственной конъюнктуры -- апогей ее был в 1855--1856 г. - о котором все вспоминали, как о "золотом времени". К этому периоду относится также развитие торговли Брюсова. Деду поэта, по словам последнего, "помогли годы Крымской войны. В те времена в России еще не было пробочных фабрик, пробки надо было привозить из заграницы морем, а все порты были в блокаде. Дед рискнул выписать товар на свой собственный страх через Архангельск; товар дошел, и он мог брать за него особую цену. В 60--70-х годах пробочная торговля К. А. Брюсова была единственной в Москве, обороты доходили до 90.000 в месяц. Состояние деда дошло до того предела, который можно назвать богатством, конечно, умеренным" {Валерий Брюсов. Из моей жизни. М. 1927. стр. 9.}.
   Рост промышленности и торговли требовал расширения кредитных учреждений. Довольно подробные сведения об основании банков в Москве сообщает в своих воспоминаниях Н. Найденов. Его дед и отец вели текстильное производство, имели красильное и ткацкое дело, а сам автор мемуаров целиком обращается к банковской деятельности. Ом был одним из учредителей московского Торгового Банка и подробно передает историю его возникновении. В 60-х годах, по его словам, "банковское строительство было в полном разгаре, доходя до крайности".
   Крестовниковы и Найденовы принадлежали к передовой и образованной части столичного купечества. Этих представителен более или менее старых купеческих родов интересно сопоставит!, с провинциалами и новичками, которыми пополнялся торгово-промышленный класс в тот же период 50--60 г. г. К таким noveaux riches того времени принадлежал автор "Записок о моей жизни" (М. 1902 г.) H. M. Чукмалдин, родом сибирский крестьянин. Детство автора прошло в сибирской деревне в 40-х годах в обстановке, напоминающей скорее XV11 в., чем девятнадцатое столетие, ß этих записках хорошо отразился патриархальный и суровый крестьянский быт, где каждый серьезный жизненный шаг сопровождался обрядами. Пятнадцати лет автор отправился в город, чтобы заработать средства на покупку рекрутской квитанции, освобождающей от солдатчины. Он поступил подручным к приказчику на большой коже венный завод в Тюмени здесь он обнаружил сметливость и коммерческие способности. Спустя семь лет Чукмалдин получил от богатой родни деньги в кредит и превратился из приказчика в компаньона, а затем в самостоятельного коммерсанта. Он занялся торговлей чаем, шерстью, пенькой, хлебом и т. п. Но, как истинный представитель своего переходного времени, Чукмалдин был охвачен страстью к "промышленным опытам", не покидавшей его до конца жизни, когда он превратился в крупного московского купца, и вел значительную заграничную торговлю. Вместе с местным торговцем мануфактурой он задумал "устроить в Тюмени ткацкую фабрику хлопковых изделий, как, напр., твина, тика, трико, нанки и сарпинки. Пряжу решили выписывать из Москвы, а рабочие ткачи в Тюмени находились из ссыльных поселенцев... Трудно и рассказать теперь, каких трудов и забот стоило нам поставить и пустить в работу 10 ткацких станов в Тюмени, где на месте не было для этого ничего подготовленного окружающей промышленностью. Сломается челнок, испортится бердо, покривится навой, -- надобно усиленно искать мастера для исправления, а потом платить ему за поправку дороже, чем стоит новое орудие" он последовательно устраивал, обыкновенно безуспешно, спичечную фабрику, мыловаренный завод и химическое производство, едва не разорившие его в конец. После этого Чукмалдин переезжает в Москву, но и здесь наряду с торговой деятельностью он продолжает свои "промышленные опыты". Он арендовал кожевенный завод, но должен был в конце-концов ликвидировать его с убытком. Главным предметом торговли Чукмалдина в Москве служила шерсть, постоянными покупателями которой были мастерки валяных изделий. Расширение торговли и накопление остатков товара побудило его устроить войлочную фабрику в Арзамасе, сначала как ручную мастерскую для выделки арзамасских "полостей". Под влиянием расширения спроса на войлок за границей он поставил на фабрике паровой двигатель с чесальными машинами и прочими приспособлениями. После ряда неудачных опытов он, наконец, добился успеха, поставив новые машины, удешевлявшие производство. Так, торговец сырьем, учась на неудачах" мало по-малу превращался в фабриканта готовых изделий.
   Кроме Чукмалдина, еще два мемуариста. Д. И. Сытин и И. Слоноз принадлежали к первому поколению коммерсантов и также передают в своих записках историю своего обогащения. Судьба их почти одинакова. Все трое начинали свою карьеру с "мальчиков" в магазине; коммерческие способности, рано обнаружившиеся, помогли дослужиться до положения приказчиками затем заведующего лавкой. Толчком к обогащению послужила помощь, в виде кредита, со стороны родни, друзей или хозяина, которая дала возможность начать свое самостоятельное дело.
   Ввиду значительной роли, которая принадлежит иностранцам и иностранному капиталу в истории русской промышленности, следовало бы остановиться на связанных с этим записках и материалах, несмотря на то, что они выходят за пределы нашей темы. Воспоминания знаменитого изобретателя Вернера Сименса, основателя немецкой электротехнической фирмы Сименс и Гальске, содержат несколько глав, относящихся к его промышленной деятельности в России в 1850--60 г. г. {Вернер фон-Сименс. .Мои воспоминания", перевод с немецкого. СПБ. 1893 г.}, где он оборудовал телеграфные линии и устроил медеплавильный завод на Кавказе. В отношении московской промышленности примером деятельности иностранца-предпринимателя может служить история фабрики Брокар. Основание этого предприятия также относится к 60-м годам, когда Брокар продал одной парижской фирме за 25 тыс. руб. изобретенный им новый способ изготовления концентрированных духов и на эти средства открыл в Москве собственную фабрику. Стремление производить наиболее дешевые сорта мыла и прочего товара, т.-е. правильный расчет на массовый спрос, помогло ему развить свое предприятие {"Золотой юбилей. К пятидесятилетию со дня основания т-ва Брокар и Ко", стр. 30 и след.}. Наконец, воспоминания И. Уманского, напечатанные в сильно сокращенном виде, в Горно-Заводском Деле за 1914 г., передают историю горнопромышленного предприятия в Донецком бассейне с начала 60-х годов.
   

III.

   Пользуясь мемуарной литературой, можно отчетливо представить домашний быт и мировоззрение купечества, особенно в первой половине XIX века. Едва ли имеется более яркий и цельный материал для обрисовки жизни, нравов и воззрений среднего купца Николаевской эпохи, чем "Сведения о купеческом роде Вишняковых". Эта книга объединяет личные воспоминания автора и его родных с данными, почерпнутыми из семейного архива, магистратских дел и других источников. Наиболее полно освещена в ней эпоха Николая I, в течение которой протекала жизнь Петра Вишнякова (отца мемуариста), его жены и старших сыновей. Петр Вишняков ежегодно уезжал в Нижний на ярмарку, и письма его, сохранившиеся за промежуток в двадцать два года, послужили его сыну одним из материалов для характеристики отца. Отец был умным и энергичным хозяином основанного им золотопрядильного производства, о котором уже упоминалось выше. Дома это был человек крутой и властный. Деловой жизни подчинялся весь домашний обиход Вишнякова, его время было строго размеренно, жизнь по своему рационализирована. "Папенька любил во всем порядок,-- рассказывала его жена,-- а потому у нас всему соблюдались часы. Вставали мы около 8, после 9 он уезжал в город на весь день, там обедал и возвращался только к 5 часам, к вечернему чаю. После же он опять уходил заниматься к себе в кабинет. Только по праздникам ему приходилось обедать со всеми... Бывало, я прошу Петра Михайловича съездить со мной куда-нибудь, он мне ответит: "прости, матушка, времени не имею". Поэтому мы и на даче никогда не живали". Время заполнялось, главным образом, деловыми отношениями. "Даже ярмарочная жизнь из оживлялась для отца никакими развлечениями. Отец не ходил в театр, хотя против театра ничего не имел и детей отпускал туда охотно... Он ненавидел разгул и пьянство, как главный мотив разгула, а пьяных презирал".
   Рядом с трудолюбием Вишняков отличался бережливостью, доведенной до скупости. "До какой степени люди тогда были экономны видно из следующего: "по дороге в Нижний отец и ехавший с ним Ваня (сын) растеряли картузы... кажется, не велика беда, и в Нижнем легко было достать новые картузы, которые отслужили бы свою службу. Нет! Отец предпочитает выписать себе старый картуз из Москвы: "Картуз пуховый старый отдай Афанасию. Пускай он при товаре пошлет на место потерянного. Он годится". Внучка его впоследствии вспоминала: "Так как папаша не был отделен при особом капитале и всецело зависел во всем от дедушки, то приходилось ходить к нему выпрашивать деньги на всякую мелочь, а дедушка был скуп и выдавать их не любил. Бывало, из-за какой-нибудь шляпки мамаша стоит, стоит перед дедушкиным кабинетом, не решаясь войти".
   "Как все в тогдашней России, старый семейный быт был построен на самодержавном начале", говорит мемуарист. В воспоминаниях детей "отец представлялся суровым стариком, очень требовательным, при случае выступающим с плеткой в руке в роли грозного судьи по детским прегрешениям". "Усвоив себе деловой тон, отец переносил его и в свою интимную корреспонденцию и нередко начинает ее стереотипной фразой: "Письмо твое получил, и содержание оного видел". Жена обращалась к нему на "вы", он же говорил ей "ты". Дети об отце говорили в третьем лице -- "они", "им". Строгий, раз навсегда заведенный домашний порядок не изменялся из года в год. "Жизнь велась замкнутая. У себя принимали только родных и сами ездили в гости только к родным. Сыновей отец никуда не пускал, даже редко к старшим замужним сестрам". "После 10 часов все должны были уходить спать и ворота наглухо запирались на ночь. Отпирать их дворник не смел без особого разрешения". Уезжая из Москвы он оставлял дома "соглядатаев", от которых получал регулярно сообщения о всем, происходившем в его отсутствии. "У меня, друг мой, оставлены люди, которые напишут все про тебя и про все", признавался он жене. И после своей смерти он продолжал еще держать в руках своих детей: он завещал всем членам сильно разросшейся семьи в течение шести лет после его смерти не разделяться, жить водном доме и сообща вести торгово-промышленное дело, хотя бы совместная жизнь была в тягость.
   Общественно-политические и религиозные взгляды Вишнякова, разумеется, отличались консерватизмом. "Повидимому, он находил, что, в общем, все в нашем любезном отечестве обстоит благополучно -- если где и есть темные пятна, то где же их не бывает. Верноподданнические чувства Петра Михайловича не подлежат сомнению: о личности государя императора, царского семейства и всех событиях, к ним относящихся, упоминается всегда с уважением и интересом. Видеть государя или кого-нибудь из императорской фамилии -- большое счастье и удовольствие, к которому стремится особенно мать". Иное, враждебно-настороженное, чувство господствовало в отношениях к более близким органам власти и к чиновникам вообще. "У меня сохранилось смутное воспоминание, что у нас говорили о магистрате, бургомистрах, ратманах, стряпчих, управе Благочиния, совестном суде и т. п. Разумеется, я очень мало понимал, но с самого начала у меня с этими словами стало соединяться представление о чем-то злом и нам враждебном, но вместе с тем сильном и беспощадном... Слово "взятка" стало мне очень рано известным. Нужно откупаться, платить, чтобы не выбирали в какие-то должности, в которые почему-то, однако, следовало быть выбранным". С этим страхом купечества перед выборными должностями, почти всегда разорительными, мы часто встречаемся в письмах того времени. П. М. Вишняков писал жене с ярмарки в августе 1837 г. : "Уведомляю тебя, что мы все, слава богу, здоровы и благополучны, только я духом не спокоен, боюсь, чтобы меня не выбрали в директоры банка. Служба не важная, но дела ярмарочные. Каждый день надо быть в присутствии два часа". Через несколько дней он сообщает: "в директоры я, слава богу, не попал". Однако, впоследствии он состоял депутатом в московском Градском Об-ве, заседателем в земском суде и приказе общественного призрения.
   Сын не может привести ни одного яркого, выходящего за пределы ординарности, примера религиозности Петра Вишнякова. "Подчиняясь поддерживаемому сверху и усердно пропагандируемому взгляду, он склонен был заподозревать, что знакомство с чужестранными идеями и образом мыслей влечет за собой нарушение общественного порядка, безбожие и вольнодумство, от которого нельзя ждать добра ни для отдельных лиц, ни для общества. От этого и до отрицания пользы образования вообще был только один шаг. К чему образование купцу, который должен знать только свое дело". Впрочем, для своих детей он держал немца Карла Ивановича и немку-гувернантку. Однако, обучение детей велось, главным образом, священником дома и оканчивалось около 14 лет, когда сыновья начинали помогать отцу в делах. П. Вишняков любил подкреплять свою практическую мудрость пословицами и поговорками, на которые охотно ссылался в своей переписке. Вот некоторые из них: "богу молиться -- вперед пригодится", "где страх, там и благочестие", "где гнев, там и милость", "когда будет рожь, тогда будет и мера" и т. д.
   Деловитость, бережливость до скупости, строгость домашнего уклада, религиозность и консерватизм Вишнякова, повидимому, вполне соответствовали купеческим идеалам того времени и обеспечивали ему уважение купеческого круга. "Бывало,-- говорил автору московский сторожил,-- когда ваш батюшка проезжал в город и в сопровождении сына, в своем знаменитом картузе, проходил по рядам в свою лавку, все головы обнажались перед ним. Все считали долгом поклониться уважаемому человеку".
   Как будто для того, чтобы резче оттенить трезвость этой натуры, у Петра Михайловича был брат, ничем не похожий на него. "Мих. Мих. (Вишняков) имел обширное дело, много приказчиков, но жизнь вел разгульную, много пил и с азартом играл в карты. Когда был пьян, то делался буяном... Он до известной степени образовал сам себя и был для своего времени esprit fort. Торговал он старинными художественными вещами, был антикварием и на этом и деньги нажил... Отец его не любил, но маменька была с ним в ладах. Он никогда не был женат и жил с какой-то, не то замужней женой, не то цыганкой. После него осталось много книг. большую часть которых отец приказал сжечь. Ведь отец был благочестивый и богомольный в старом духе".
   Быт Вишняковых и их практическая житейская мудрость не только во многом типичны для русского среднего человека того времени, но и содержат определенные, вненациональные классовые черты. Трудно найти более яркую иллюстрацию к некоторым положениям известной книги Вернера Зомбарта "Буржуа", чем однообразная деловая жизнь Петра Вишнякова и его семьи. В противоположность дворянскому хозяйственному идеалу: жить в роскоши и накоплять лишь для того, чтобы тратить, капитализм ввел з систему накопление с целью дальнейшего расширения производства, не вынужденное, а добровольное сбережение, и значительно изменил образ жизни и воззрения общества. В капиталистическом "духе", говорит этот исследователь, кроме инстинкта наживы и предпринимательства содержится также целый комплекс "мещанских добродетелей": умеренность и прилежание, достоинства примерного отца семейства и солидного и осмотрительного делового человека. Господствует интеллектуально-волюнтаристический тип, и жизнь чувст