Каблиц Иосиф Иванович
Интеллигенция и народ в общественной жизни России

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

І. И. Каблицъ (I. Юзовъ).

ИНТЕЛЛИГЕНЦІЯ И НАРОДЪ
ВЪ ОБЩЕСТВЕННОЙ ЖИЗНИ РОССІИ.

Человѣкъ отвѣтственъ и за свое мышленіе, такъ
какъ наши сужденія совершаются подъ вліяніемъ
нашего нравственнаго характера.
(Изъ ученія стоиковъ).

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
Типографія Н. А. Лебедева, Невск. просп., 8.
1886.

   

ОГЛАВЛЕНІЕ.

   Введеніе
   Глава I. Интеллигентный бюрократизмъ и народничество
   Глава II. Борьба западничества съ націонализмомъ
   Глава III. Либерализмъ и народничество
   Глава IV. Національные вопросы въ Россіи, включая и еврейскій
   Глава V. Этическія ученія и народничество
   

ВВЕДЕНІЕ.

   Вступая въ соціологическую область, мысль изслѣдователя прежде всего наталкивается на вопросъ объ отношеніяхъ между личностью и общественными формами. При анализѣ же этихъ отношеній необходимо возникаетъ весьма важный вопросъ:
   Что такое общество?
   Извѣстно, что одни смотрѣли на общество, какъ на живой организмъ, подчиненный біологическимъ законамъ и требующій для своего изученія того же самаго метода, какъ и естественныя науки; другіе же разсматривали его, какъ произведеніе человѣческаго искусства, какъ актъ индивидуальной воли, подчиненный, подобно всякому созданію разума, законамъ логики и образующій внѣ природы отдѣльный самостоятельный міръ.
   Въ послѣднее время сильно занимала общественное вниманіе такъ называемая органическая теорія въ соціологіи, утверждавшая, что существуетъ полная аналогія между обществомъ и біологическимъ организмомъ. Впрочемъ, только немногіе изъ соціологовъ увлекались этою аналогіею до того, что отождествляли явленія біологическаго организма съ общественнымъ, считая возможнымъ изслѣдованіе общественныхъ явленій путемъ изученія біологическаго организма. Ихъ труды ни къ чему не привели, если не считать цѣннымъ результатомъ соображеній, въ родѣ того, что дороги, каналы и вообще пути сообщенія, по которымъ двигаются всякаго рода товары, необходимые для общества, соотвѣтствуютъ кровеносной системѣ въ біологическомъ организмѣ.
   Такіе же органисты, какъ Спенсеръ, никогда не забывали, что ихъ аналогіи только аналогіи и больше ничего. Спенсеръ самъ указываетъ и на тѣ отличія, которыя, по его мнѣнію, существуютъ между организмомъ біологическимъ и общественнымъ. "Въ одномъ, говоритъ онъ, сознаніе концентрировано въ одной небольшой части аггрегата. Въ другомъ, сознаніе разлито по всему аггрегату: всѣ его единицы способны чувствовать наслажденіе и страданіе, если и не въ равной степени, то приблизительно одинаково. Слѣдовательно, тутъ не существуетъ ничего похожаго на какое-либо "общественное чувствилище"; а потому благосостояніе аггрегата, разсматриваемое независимо отъ благосостоянія составляющихъ его единицъ, никогда не можетъ считаться цѣлью общественныхъ стремленій. Общество существуетъ для блага своихъ членовъ, а не члены его существуютъ для блага общества. Слѣдуетъ всегда помнить, что, какъ-бы ни были велики усилія, направленныя къ благосостоянію политическаго аггрегата, всѣ притязанія этого политическаго аггрегата, сами по себѣ, суть ничто, и что они становятся чѣмъ-нибудь лишь въ той мѣрѣ, въ какой они воплощаютъ въ себѣ притязанія составляющихъ этотъ аггрегатъ единицъ" {"Основанія соціологіи". Герб. Спенсера. T. II. Стр. 513.}. Эта послѣдняя особенность общественнаго организма настолько отличаетъ его отъ біологическаго, что всѣ скороспѣлые выводы органистовъ,-- въ родѣ того, что центральное правительство, есть головной мозгъ, отдающій свои приказанія по всѣмъ областямъ,-- падаютъ сами собою.
   Органисты утверждаютъ: общество есть организмъ и этимъ путемъ хотятъ связать явленія біологической и соціальной областей. Эспинасъ достигаетъ того же инымъ путемъ {"Соціальная жизнь животныхъ" А. Эспинаса. Стр. 191, 194 и 188.}. Онъ говоритъ: организмъ есть общество. Если органисты топятъ соціологію въ біологіи, то Эспинасъ, наоборотъ, считаетъ біологическія явленія только частью соціальныхъ. По его словамъ, область соціологіи начинается съ первыхъ группированій анатомическихъ элементовъ или "біологическихъ атомовъ". А такъ какъ всякій сложный индивидъ представляетъ собою комбинацію клѣточекъ, то онъ есть особый родъ общества, который не можетъ быть исключенъ изъ соціологіи; вездѣ, гдѣ есть индивидъ, есть и общество.
   Хотя Эспинасъ и утверждаетъ, что біологическій организмъ есть общество, но онъ и не думаетъ отождествлять его съ обществами животныхъ, а тѣмъ болѣе людей. Безъ всякаго сомнѣнія, говоритъ онъ, общества животныхъ и людей представляютъ собою живыя существа, но едва-ли мыслимо, чтобы не было никакой разницы между матерьяльными организмами и организмами общественными, чтобы соціологія была простымъ продолженіемъ біологіи. Недостаточно сказать, что общество есть живое существо -- нужно найдти какого рода это живое существо и, слѣдовательно, чѣмъ отличается соціологія отъ непосредственно предшествующей ей низшей науки. Общество отличается отъ другихъ живыхъ существъ тѣмъ, что "оно прежде всего создается сознаніемъ" {"Соціальная жизнь животныхъ". А. Эспинаса. Стр. 440 и 443.}; оно -- живое сознаніе или организмъ идей. Указаніемъ на отличительную черту общества Эспинасъ хочетъ избавиться отъ упрека (котораго, по его мнѣнію, вполнѣ заслуживаютъ многіе соціологи), въ томъ, что онъ объясняетъ формы высшаго существованія формами низшаго.
   Очевидно, органическая теорія въ лицѣ Эспинаса сдѣлала громадный шагъ для сближенія съ своими противниками, указывавшими на зависимость общества отъ чувствъ и мыслей индивидовъ. У него общество есть живое цѣлое, но оно вмѣстѣ съ тѣмъ вполнѣ зависитъ отъ элементовъ его составляющихъ, ибо "создается сознаніемъ" ихъ. Органисты старались изгнать волю человѣчества изъ числа тѣхъ факторовъ, которые даютъ жизнь обществу; Эспинасъ же вполнѣ признаетъ ея значеніе, хотя и не въ томъ абсолютномъ видѣ, въ какомъ признаютъ ее придерживающіеся теоріи "соціальнаго договора". Признавая общество созданіемъ сознанія индивидовъ, онъ вмѣстѣ съ тѣмъ усматриваетъ въ этомъ процессѣ созданія извѣстную законосообразность, органичность, такъ какъ сознаніе индивида въ своемъ ростѣ, развитіи и движеніи подчинено такому же закону органическаго развитія, какъ и все живое. Отсюда и вытекаетъ то явленіе, что общество, будучи созданіемъ воли индивида, вмѣстѣ съ тѣмъ не представляется произвольнымъ, искусственнымъ произведеніемъ, а является въ видѣ живого органическаго цѣлаго. Къ сожалѣнію, взглядъ Эспинаса на общество не выясненъ имъ въ его трудѣ до такой степени, чтобы рѣзко бросаться въ глаза читателю и его нужно оты скивать въ замѣчаніяхъ, разбросанныхъ по всей книгѣ, что значительно затемняетъ его.
   Основная суть общества заключается, говоритъ Эспинасъ, въ постоянномъ сотрудничествѣ отдѣльныхъ живыхъ существъ. Существа эти могутъ быть поставлены въ такія условія, что сотрудничество заставитъ ихъ сгруппироваться въ какомъ либо мѣстѣ въ опредѣленную формулу; но въ сущности для проявленія согласованныхъ дѣйствій, а, слѣдовательно, и для образованія общества нѣтъ никакой необходимости въ ихъ совмѣстномъ жительствѣ. Взаимный обмѣнъ услугъ между болѣе или менѣе независимыми дѣятелями -- вотъ самая характерная черта соціальной жизни, черта, которая не измѣняется существенно отъ приближенія или удаленія, отъ видимаго безпорядка или правильнаго расположенія частей общественнаго организма въ пространствѣ. Два существа могутъ представлять на видъ одно цѣлое и не только жить въ соприкосновеніи другъ съ другомъ, но даже взаимно проникать одно въ другое, не образуя однако никакого общества. Если ихъ дѣятельность стремится къ взаимно противоположнымъ или хотя бы только различнымъ цѣлямъ -- этого будетъ совершенно достаточно для того, чтобы признать ихъ чуждыми другъ другу. Разъ ихъ функціи, вмѣсто того, чтобы сходиться, расходятся, разъ благосостояніе одного основывается на злополучіи другого -- никакая соціальная связь между ними невозможна. какъ бы ни было тѣсно ихъ взаимное соприкосновеніе. Примѣромъ подобныхъ явленій можетъ быть паразитизмъ. Общественная жизнь и паразитизмъ относятся между собою, какъ два антипода: въ то время, какъ первая изъ нихъ характеризуется взаимной пользой и совершенствованіемъ, послѣдній вызываетъ соотносительное пониженіе жизненной силы въ животномъ, которое ему подвергается, и уменьшеніе сложности въ организаціи того, которое его практикуетъ. Паразитизмъ вредитъ не только жертвѣ, но и самому паразиту, по крайней мѣрѣ если не прямо отдѣльному индивиду, то наслѣдственнымъ путемъ цѣлому виду {Тамъ-же. Стр. 137, 138 и 143.}.
   Не смотря на вышесказанное, Эспинасъ утверждаетъ, что при большомъ числѣ индивидовъ, составляющихъ общество, и между которыми установлено раздѣленіе труда, невозможно, чтобы всѣ они исполняли функціи одинаковой важности. Одному или нѣсколькимъ изъ нихъ непремѣнно должно выпасть на долю наиболѣе существенное, господствующее, преобладающее отправленіе. Чѣмъ болѣе онъ будетъ его исполнять, тѣмъ лучше онъ долженъ это дѣлать. Мало-по-малу эти индивиды перемѣщаются изъ разсѣянныхъ и наиболѣе удаленныхъ мѣстъ соціальнаго организма и сосредоточиваются въ центрѣ. Такимъ образомъ центральные индивиды дѣлаются преобладающими и подчиняютъ себѣ остальные, если бы даже эти послѣдніе не чувствовали никакой склонности къ подобному подчиненію {Тамъ-же. Стр. 435.}.
   Ясно, что этотъ законъ соціальныхъ фактовъ Эспинаса противорѣчитъ тому, что онъ-же самъ утверждаетъ въ другомъ мѣстѣ: общество есть созданіе сознанія индивидовъ. Если общество -- созданіе сознанія индивидовъ, то вѣдь сознаніе можетъ быть такого рода: лучше откажемся отъ выгодъ, доставляемыхъ намъ этими преобладающими индивидами, нежели подчинимся имъ. А разъ сознаніе будетъ таково, то и законъ Эспинаса обращается въ пуфъ. Правда, существующія явленія схвачены имъ вѣрно, но изъ этого не получается права утверждать, что это законъ "его же непрейдеши", какъ увѣряетъ Эспинасъ: все зависитъ отъ того, въ какомъ видѣ будетъ сознаніе у индивидовъ.
   Уже Спиноза въ своемъ "Политическомъ трактатѣ" говорилъ, что общество имѣетъ власть и реальность, какъ разъ настолько, насколько ихъ ввѣряютъ ему индивиды въ каждый данный моментъ: отнимая отъ индивидовъ ихъ права и власть, оно посягало бы на самого себя, такъ какъ общество, прибавимъ мы и есть ничто иное, какъ совокупность тѣхъ же индивидовъ {Тамъ-же. Стр. 24.}.
   "Законы явленіи общества, говоритъ вполнѣ справедливо Милль, суть не что иное и не могутъ быть ничѣмъ инымъ, какъ только закономъ дѣйствіи и страстей людей, соединенныхъ въ общественномъ состояніи по люди въ состояніи общества -- все-таки люди; ихъ дѣйствія и страсти подчиняются законамъ индивидуальной человѣческой природы. Люди, соединенные вмѣстѣ, не обращаются въ другой родъ существъ, съ иными свойствами, какъ напримѣръ водородъ и кислородъ отличны отъ воды, или какъ водородъ, кислородъ, углеродъ и азотъ отличны отъ нервовъ мускуловъ и тканей. Люди въ обществѣ имѣютъ только тѣ свойства, которыя вытекаютъ изъ законовъ природы индивидуальнаго человѣка или могутъ быть сведены на эти законы" {Система логики. Ц. С. Милля. T. II. Стр. 452.}. Общество, по словамъ Льюиса.-- продуктъ человѣческихъ чувствованій и его существованіе мало-по-малу развилось изъ чувствованій, которыя оно, въ свою очередь, измѣняетъ и разширяетъ на каждой ступени {Д. Г. Льюисъ. Изученіе психологіи. Стр. 71.}.
   И такъ общественная среда, въ которой необходимо нуждается каждый человѣкъ, есть продуктъ человѣческой личности, а потому и стоитъ она въ зависимости отъ психическихъ процессовъ, управляющихъ дѣятельностью этой личности. Но, будучи разъ создана, она самымъ могущественнымъ образомъ вліяетъ на самую личность, видоизмѣняя всѣ ея психическіе процессы. Къ сожалѣнію, общественная психологія почти не существуетъ. Если психическіе процессы индивидуума болѣе или менѣе изучены, то психологія общества, можно сказать, только намѣчается. Существующая психологія,-- такъ сказать, психологія отдѣльнаго человѣка -- не даетъ намъ объясненій по самымъ интереснымъ вопросамъ соціологіи: общественныя движенія, распространяющіяся съ изумительной быстротой, охватывающія громадныя территоріи, очень часто объясняются интригами отдѣльныхъ личностей или чѣмъ-нибудь въ этомъ родѣ. А между тѣмъ исторія человѣчества представляетъ намъ длинный, непрерывный рядъ примѣровъ, въ которыхъ извѣстныя побужденія, чувства и идеи охватываютъ сразу массу людей и обусловливаютъ тотъ или другой рядъ одинаковыхъ дѣйствій При этомъ двигающая идея можетъ быть и высокою, и нелѣпою; чувства и стремленія могутъ выходить изъ основъ физіологическихъ, но могутъ быть необычайными и ненормальными, совершенно измѣняющими прежній нравственный и умственный характеръ людей. Подобные примѣры указываютъ на заразительность психическихъ процессовъ, обусловленную существованіемъ индивидуума въ общественной средѣ. Эскироль называетъ эту способность душевной контагіозностью {Болѣзни, поражающія сразу множество людей, называются эпидемическими. Онѣ происходятъ или отъ заразы, развивающейся внѣ человѣческаго организма (міазмы), какъ, напримѣръ, перемежающаяся лихорадка, или же отъ заразы, воспроизводящейся въ самомъ организмѣ и передающейся отъ одного человѣка къ другому, какъ, напримѣръ, оспа. Въ этомъ состоитъ разница мени міазматическими и собственно заразительными, контагіозными болѣзнями.}. Особенно заразительны бываютъ побужденія, чувства, а не идеи. Чѣмъ сильнѣе и напряженнѣе душевное движеніе, тѣмъ оно заразительнѣе. Страсть поэтому заразительна по преимуществу.
   Дѣйствіе душевнаго контагія, говоритъ г. Кандинскій, особенно рѣзко въ массѣ людей, и притомъ тѣмъ рѣзче, чѣмъ больше и компактнѣе эта масса. Видъ зѣвающаго человѣка производитъ неодолимое побужденіе къ зѣвотѣ. Точно также при видѣ какого-либо жеста или положенія другого лица человѣкъ можетъ повторить этотъ жестъ невольно, въ силу, какъ говоритъ Льюисъ, безсознательнаго стремленія привести себя въ унисонъ съ этимъ лицомъ. Очень часто бываетъ, что примѣръ одного или нѣсколькихъ трусовъ заражаетъ цѣлые полки и обращаетъ ихъ въ позорное бѣгство. Страхъ и ужасъ заразительнѣе геройства, потому что у большинства людей гораздо болѣе задатковъ трусости, чѣмъ храбрости. Ужасъ, заразившій цѣлую толпу, производитъ то, что называютъ паникою. Всякая идея заразительна настолько, насколько она затрогиваетъ чувство или носитъ въ себѣ его элементы. Только идеи съ аффективнымъ характеромъ, производя экзальтацію въ массахъ и пробуждая страсти толпы, пріобрѣтаютъ широкое эпидемическое распространеніе. Чистая отвлеченная идея мало заразительна. Разсматривая состояніе общества въ данное время, можно замѣтить, что извѣстныя чувства и идеи имѣютъ широкое распространеніе, другія-же нѣтъ. Чувства мелочныя и своекорыстныя гораздо болѣе склонны принимать эпидемическое распространеніе, чѣмъ чувства и идеи высокія, потому что средній человѣкъ болѣе расположенъ къ чувствованіямъ и понятіямъ эгоистическимъ, чѣмъ къ альтруистическимъ. Но когда обычное теченіе общественной жизни чѣмъ нибудь взволновано, то бываетъ, что и самые заурядные люди, заражаясь отъ лицъ, стоящихъ во главѣ движенія, становятся способными къ чувствамъ болѣе возвышеннымъ и даже къ подвигамъ геройства и самопожертвованія. Во время-же застоя, когда никакое живое чувство, никакая идея не трогаютъ общественнаго сознанія, эгоистическія побужденія пріобрѣтаютъ эпидемическое, всеобщее распространеніе {Общепонятные психологическіе этюды. Вик. Кандинскаго.}.
   Всѣ эти факты доказываютъ, что личность, будучи творцомъ общества, въ тоже время сама подвергается вліянію своего творенія, не только въ смыслѣ прямого ограниченія своихъ дѣйствій, но и въ смыслѣ видоизмѣненія своихъ мыслей, чувствъ и желаній. Это вліяніе является однимъ изъ самыхъ могущественныхъ орудій для приспособленія личности къ общественнымъ условіямъ, т. е. для повышенія ея нравственныхъ и умственныхъ силъ. Впрочемъ, все-таки необходимо помнить, что общественное вліяніе не есть что-либо отдѣльное отъ личности, а составляетъ лишь фокусъ личныхъ чувствъ, воззрѣніи и дѣйствій. Такимъ образомъ, въ концѣ концовъ, въ обществѣ нѣтъ другихъ факторовъ, кромѣ самой личности.
   Не смотря на очевидность этой истины, многіе склонны смотрѣть на явленія общественной жизни не какъ на продуктъ свойствъ личностей, соединенныхъ въ данномъ обществѣ, а какъ на результатъ дѣйствій мистическихъ "законовъ исторіи", имѣющихъ свое основаніе не въ физическихъ и психическихъ качествахъ личности, а внѣ ея {Кстати замѣтимъ, что вліяніе на общественныя формы почвы, климата, топографическаго устройства страны и т. п. условій, проявляется главнымъ образомъ не непосредственно, а только въ видѣ видоизмѣненія физическихъ и духовныхъ свойствъ самой личности человѣка, черезъ которую они почти только и могутъ вліять на его общественныя формы.}. Мы уже указывали, что Эспинасъ, подобно многимъ другимъ, впадаетъ въ эту ошибку; по лучшимъ примѣромъ могутъ быть воззрѣнія экономистовъ, считающихъ рабство фатально обязательной ступенью общественнаго развитія. По ихъ мнѣнію, рабство замѣняетъ убіеніе плѣнныхъ, а потому и является прогрессивнымъ факторомъ исторіи; въ свою очередь, потомъ, оно смягчается въ крѣпостное право {Герб. Спенсеръ опровергаетъ это, доказывая, что "крѣпостное состояніе возникаетъ вмѣстѣ съ завоеваніемъ и присоединеніемъ цѣлыхъ областей". (Развитіе политич. учрежденій. Стр. 70).} и, наконецъ, въ вольно-наемный трудъ. На первый взглядъ это можетъ показаться справедливымъ. Жизнь для человѣка -- лучшее благо, а потому, если бы рабство служило только замѣной лишенія жизни, то экономисты были бы вполнѣ правы. Но дѣло было совсѣмъ не такъ, а потому и рабство не можетъ считаться прогрессивнымъ явленіемъ ни въ какія времена. До изобрѣтенія рабства, войны велись между племенами и народами по разнымъ причинамъ болѣе или менѣе важнымъ, но въ числѣ ихъ не было одной изъ самыхъ важныхъ: добычи рабовъ. Войны изъ-за пастбищъ скота, рыбныхъ ловель и звѣриныхъ тропъ всегда могли окончиться плохо для обѣихъ сторонъ, благодаря потерѣ многихъ жизней въ битвахъ: рыбныхъ ловель и звѣриныхъ тропъ оказалось у кого-нибудь, положимъ, больше, но вѣдь рабочихъ-то рукъ во всякомъ случаѣ стало меньше у обѣихъ сторонъ. Такимъ образомъ, враждующія стороны наглядно могли видѣть невыгодность войнъ. И войнъ, дѣйствительно, было меньше сравнительно съ тѣмъ періодомъ, когда рабство было изобрѣтено хитроумными предводителями. Когда сталъ употребляться рабскій трудъ, то въ числѣ поводовъ къ войнѣ появилось желаніе овладѣть чужою личностью или съ цѣлью продать ее на рынкѣ, или же съ намѣреніемъ самому пользоваться даровымъ трудомъ. Поэтому количество войнъ увеличилось, а вмѣстѣ съ тѣмъ увеличилось и число жертвъ войны: убитыхъ людей. Это доказываетъ намъ и недавняя исторія центральной Африки, издавна поставлявшей рабовъ для окружающихъ странъ. Увеличеніе спроса на рабовъ на американскія плантаціи отразилось усиленіемъ количества войнъ въ центральной Африкѣ; закрытіе же этого рынка умиротворило, сравнительно, страну, такъ какъ войны происходили главнымъ образомъ съ цѣлью добыть рабовъ на продажу въ Америку. Прежде роль Америки играли для этой страны Египетъ, Римъ и т. д.,-- современные факты освѣщаютъ намъ прошлое. Круиксганкъ говоритъ, что самая идея прочнаго рабства явилась у негровъ послѣ сношеній съ европейцами {Очерки первобытной экономической культуры. Н. И. Зибера. Стр. 494.}.
   И такъ изобрѣтеніе рабства повело къ увеличенію убійствъ, а не къ ихъ уменьшенію; и экономисты напрасно утверждаютъ, что рабство замѣнило убіеніе. Это -- ничего болѣе, какъ грубая ошибка, сдѣланная людьми, наклонными мягко относиться ко всякому самому скверному историческому факту. Исторія опровергаетъ и ихъ дальнѣйшія розсказни о томъ, будто крѣпостное право является на смѣну рабству. На самомъ же дѣлѣ, крѣпостное право выростало, какъ на примѣръ въ Россіи, не изъ рабства, а прямо закрѣпощались люди свободные и отнюдь не побѣжденные въ битвѣ.
   Но, можетъ быть, рабство можно оправдывать уже потому, что разъ оно было, то, слѣдовательно, должно было быть? Уже Гегель утверждалъ: "дѣйствительное -- разумно", т. е. все, что имѣло мѣсто въ исторіи, все это разумно, такъ какъ въ дѣйствительности нѣтъ мѣста неразумному. Признающіе это должны вмѣстѣ съ тѣмъ признать разумность, а слѣдовательно и прогрессивность, напримѣръ, дѣйствій инквизиціи; они должны признавать полезнымъ сожиганіе за еретическія убѣжденія и т. п. Тѣ же, кто не признаетъ истины, что все случившееся въ концѣ концовъ ведетъ къ добру, и оставляющіе за собою право клеймить одни явленія названіемъ "реакціонныхъ", "анти-соціальныхъ" и т. п., и восхищаться другими, называя ихъ "человѣчными", "прогрессивными",-- обязаны провѣрить мнѣнія тѣхъ соціологовъ, которые полагаютъ, будто рабство было прогрессивнымъ явленіемъ въ прежней исторической жизни.
   Мы видѣли, что рабство отнюдь не явилось на смѣну убійству плѣнныхъ, уменьшая, такимъ образомъ, число смертей; а, наоборотъ, увеличило число ихъ, такъ какъ было однимъ изъ самыхъ энергичныхъ стимуловъ къ безпрерывнымъ войнамъ. Не миръ, а войну внесло изобрѣтеніе рабства въ племенную и международную жизнь. Не вправѣ-ли мы послѣ этого сказать, что рабство всегда было явленіемъ реакціоннымъ и гибельнымъ для человѣчества?
   Монтескье, хотя и былъ противникомъ рабства и даже очень энергично нападалъ на это учрежденіе, все-таки признавалъ "естественное рабство", необходимость котораго онъ, впрочемъ, ограничивалъ только нѣкоторыми "особенными землями въ свѣтѣ". Есть земли, говоритъ онъ, въ которыхъ жаръ разслабляетъ тѣло и мужество до того, что люди тамъ принуждаются къ какому либо трудному дѣлу только страхомъ наказанія; слѣдовательно, тамъ рабство "не такъ противно разсудку" {О существѣ законовъ. Твореніе г. Монтескье. Изданіе Василія Сопикова. Москва. 1810 г. Часть II. Стр. 254--257.}. Трудно рѣшить, съ какой именно точки зрѣнія смотрѣлъ Монтескье, рѣшая, что иногда рабство является "естественнымъ", т. е. разумнымъ учрежденіемъ. Во всякомъ случаѣ, очевидно, онъ не принималъ во вниманіе счастье тѣхъ народовъ, которыхъ надѣлилъ рабствомъ. Онъ говоритъ, что жаръ разслабляетъ тѣло и мужество этихъ народовъ; слѣдовательно, какъ рабы, совершая трудную работу, подъ страхомъ наказанія, они работаютъ сверхъ силъ, ибо у нихъ эти силы -- разслаблены, а рабовладѣльцы не обращаютъ на это вниманія. Такимъ образомъ, путемъ учрежденія рабства, правящій классъ заставилъ народъ совершать непосильную работу, что непремѣнно ведетъ къ вырожденію, т. е. къ погибели и народа, и государства. Кто мѣритъ разумность соціальныхъ явленій количествомъ доставляемаго ими счастья людямъ, тотъ, очевидно, долженъ сказать, что въ этихъ случаяхъ рабство есть худшее несчастіе для народа. Оно будетъ глубокимъ несчастіемъ для рабовъ даже въ томъ случаѣ, если бы правящіе классы продѣлывали свое насиліе надъ народомъ во имя благоденствія его самого, т. е. отдавали рабамъ все то, что выжимали изъ нихъ непосильнымъ, ихъ разслабленнымъ силамъ, трудомъ. Правда, благодаря правящимъ классамъ, въ этомъ случаѣ рабы пользовались бы большимъ комфортомъ и вообще удобствами жизни, чѣмъ безъ этого насилія надъ своею личностью, но они не имѣли бы самого необходимаго для жизни и счастья -- работы по силамъ и свободы, а слѣдовательно были бы несчастными и вырождались. Но если принять во вниманіе, что правящіе классы заставляютъ работать рабовъ не по силамъ, не ради улучшенія матеріальнаго существованія этихъ тружениковъ, а только ради своихъ эгоистическихъ интересовъ, то будетъ понятно, что несчастіе рабовъ не окупается ничѣмъ
   Самъ Монтескье, въ концѣ концовъ, сомнѣвается, чтобы существовалъ такой климатъ, въ которомъ свободный человѣкъ, такъ или иначе, не могъ бы быть побужденъ къ труду и безъ рабства.
   Имѣютъ смѣлость утверждать, что рабство было необходимо для того, чтобы пріучить человѣчество къ труду. Скорѣе можно утверждать, что оно отвращаетъ его отъ труда. Не говоря уже о томъ, что владѣющіе рабами отъучаются отъ труда самымъ прямымъ образомъ, развращаясь вмѣстѣ съ тѣмъ нравственно {"Всякая новая совокупность условій, при которой добываніе пищи и безопасность начинаютъ доставаться животному крайне легко, ведетъ какъ правило къ вырожденію -- совершенно подобно тому, какъ можетъ иногда вырождаться дѣятельный, крѣпкій и здоровый человѣкъ, внезапно, неожиданно вступившій во владѣніе какимъ-нибудь богатствомъ; или подобно тому, какъ выродился Римъ, завладѣвшій богатствами почти всего древняго міра. Привычки паразитизма дѣйствуютъ на животную организацію въ этомъ направленіи самымъ явственнымъ образомъ. Стоитъ только животному обезпечить себѣ паразитный образъ жизни -- и пошли исчезать и ноги, и челюсти, и глаза, и уши. Дѣятельный и высокоодаренный крабъ, или какое нибудь насѣкомое или кольчатый червь превращаются въ простой мѣшокъ, поглощающій или всасывающій пищу и кладущій яйца". (См. "Вырожденіе". Глава изъ теоріи развитія. Профес. Э. Рея Ланкестера. стр. 35 и 36).}; но и сами рабы ненавидятъ трудъ, обогащающій не ихъ, а ихъ хозяевъ. Когда-то наши помѣщики утверждали, что освобожденіе крестьянъ отъ крѣпостнаго труда поведетъ къ тому, что они перестанутъ работать; при этомъ крѣпостники игнорировали существованіе, въ Россіи же, свободной и многомилліонной группы государственныхъ крестьянъ, никогда не звавшихъ крѣпостнаго труда, но никакъ не менѣе трудолюбивыхъ, какъ и тѣ, кто работалъ подъ ярмомъ барщины. А между тѣмъ этихъ государственныхъ крестьянъ было не меньше крѣпостныхъ. Всѣмъ были понятны уловки крѣпостнической мысли; но развѣ не тотъ же тонъ проглядываетъ и въ воззрѣніяхъ, утверждающихъ, что безъ рабства человѣчество не привыкло бы къ труду. Будто бы недостаточно одной естественной нужды въ поддержаніи и улучшеніи своей жизни и жизни окружающихъ! Кромѣ того, эти лживыя увѣренія опровергаются трудовой жизнью племенъ, никогда не знавшихъ рабства, которыя вмѣстѣ съ тѣмъ отличаются особеннымъ нравственнымъ развитіемъ, напримѣръ, санталы, лепхасы, якунсы, госы, ангаміи и др.
   Подражая софистикѣ вышеуказанныхъ экономистовъ, можно утверждать, что инквизиція пріучала человѣчество страдать и умирать за свои убѣжденія, т. е. помогала нравственному развитію человѣчества; что не будь преслѣдованій за убѣжденія, человѣчество не могло бы упражнять въ себѣ способности бороться за свои убѣжденія,-- усиленіе-же послѣдней необходимо для дальнѣйшаго развитія цивилизаціи; что костры инквизиціи дали возможность Гуссамъ, Саванароламъ и т. п. героическимъ людямъ вліять и на насъ своимъ примѣромъ сквозь мракъ временъ, чего они не достигли бы, умеревъ покойно на своей постели. Противники наши должны будутъ согласиться, что въ нашей пародіи на разсужденія софистовъ-экономистовъ не меньше логики, какъ и въ ихъ разсужденіяхъ о рабствѣ. Но подобной лживой логикой врядъ-ли можно убѣдить человѣчество, что инквизиція, истребляя тысячи лучшихъ людей своего времени, была орудіемъ прогресса, а не регресса; не убѣдить софистамъ человѣчество и въ томъ, что рабство, унижавшее такъ долго достоинство личности, было орудіемъ прогресса.
   Увѣряютъ, что рабство дало возможность болѣе быстраго научнаго развитія, такъ какъ только-де при немъ является у людей науки необходимый для этого досугъ. Но и это исторически невѣрно, такъ какъ наука прежде всего разработывалась жрецами и знахарями, жившими не рабскимъ трудомъ, а на счетъ вольныхъ пожертвованій свободныхъ людей. Правда, среди людей, разработывавшихъ научныя истины въ рабскій періодъ, мы находимъ много людей, жившихъ на счетъ рабскаго труда; но они отнюдь не являются единственными носителями знанія и науки. На ряду съ ними являются даже бывшіе рабы, напримѣръ, Эпиктетъ. Въ средніе вѣка наука въ Европѣ пріютилась въ монастыряхъ, а не въ замкахъ феодаловъ, монастыри-же въ гораздо меньшей степени пользовались крѣпостнымъ трудомъ, нежели феодалы,-- вольныя пожертвованія во всякомъ случаѣ были ихъ главнѣйшими средствами существованія. Въ новѣйшія времена науку разработываютъ не столько капиталисты и богачи, сколько лица,