Языков Николай Михайлович
В. И. Сахаров. Николай Языков и его поэзия

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 3.97*19  Ваша оценка:

  
  
  
  
   В. И. Сахаров
  
   Николай Языков и его поэзия
  
  ----------------------------------------------------------------------------
   Языков Н. М. Стихотворения. М., "Советская Россия", 1978.
   OCR Бычков М.Н. mailto:bmn@lib.ru
  ----------------------------------------------------------------------------
  
   Я чувствую: завиден жребий мой,
   Есть и во мне благословенье бога,
   И праведна житейская дорога.
   Беспечно выбранная мной, -
  
  писал о себе Языков, и эта спокойная уверенность в правильности выбранной
  жизненной и творческой дороги не только характеризует личность поэта, но и
  отличает его среди русских лириков той поры. Языков творил в эпоху, точно
  названную Гоголем "поэтической Элладой", во время величественного и
  неповторимого расцвета русской поэзии. Рядом с Жуковским, Пушкиным,
  Тютчевым, Баратынским молодому стихотворцу мудрено было остаться спокойным и
  уверенным в себе, в своем поэтическом даре. Еще труднее было сохранить
  самобытность и не утратить при этом завоеваний великих
  поэтов-современников. Тем замечательнее вера Языкова в необходимость и
  самоценность своего творчества.
   Самобытность языковской лирики сразу была отмечена современниками. "С
  появлением первых стихов его всем послышалась новая лира", - писал Гоголь.
  Но не просто очередное дарование приветствовалось тогда в молодом Языкове.
  Лучшие поэты и критики эпохи увидели в его стихотворениях одну главную
  черту, давшую Языкову право на собственный путь и голос в отечественной
  литературе.
  
   Какой избыток чувств и сил,
   Какое буйство молодое!
  
   Так обращался к поэту Пушкин. И позднее, прочитав первый поэтический
  сборник Языкова, повторил в беседе с Гоголем: "Человек с обыкновенными
  силами ничего не сделает подобного; тут потребно буйство сил".
   "Буйства молодого певец роскошный и лихой" (Баратынский), "Разгул и
  буйство сил... свет молодого восторга... юношеская свежесть" (Гоголь),
  "самое сильное противоядие пошлому морализму и приторной поэтической
  слезливости" (В. Г. Белинский), "сильный голос" (Константин Аксаков), стихи,
  "полные жизни и силы, пламенные, громозвучные" (М. П. Погодин)- вот далекий
  от полноты свод отзывов современников' о Николае Языкове, в которых чаще
  всего повторяется одно слово - сила. Именно мощь и свежесть поэтического
  дарования Языкова влекли тогда и ныне привлекают к его энергическим и
  гармоничным стихам. Уже современники понимали неувядаемую силу лучших
  языковских творений. И точно, проницательно сказал о Языкове друг его
  Баратынский: "...мы еще почувствуем все достоинство его бессмертной
  свежести".
   Все сказанное верно и для молодых творений Языкова-студента, и для
  поздней его лирики, созданной смертельно больным, но не сломленным
  человеком. Всюду в этой поэзии разлиты свет, удалая сила, порывистая
  непосредственность и то, что Пушкин назвал "упоением в бою". Конечно,
  менялся сам поэт, крепла и зрела его поэзия, и все же на первом месте здесь
  всегда была мысль о центральной дороге. Мыслью этой внешне разрозненные,
  разнородные стихотворения Языкова скреплены в единое художественное целое.
  "...Все стихи его, - писал критик Иван Киреевский, - вместе взятые, кажутся
  искрами одного огня, блестящими отрывками одной поэмы, недосказанной,
  разорванной, но которой целость и стройность понятны из частей".
   Целостная, единая в своем творческом пафосе поэзия Николая Языкова
  обретает силу в органичном слиянии с жизнью своего творца. Это очень личная
  поэзия, в ней человек высказался вполне. И если страждущая, замкнутая поэзия
  Баратынского трагична в своей объективности и вся обращена внутрь себя,
  истекая шедеврами как каплями крови, то творчество Языкова разомкнуто, в
  высшей степени общительно и отзывчиво, полно непрерывного движения, все
  время торопится за быстро меняющейся жизнью. В стихотворениях его
  запечатлена шаг за шагом собственная биография поэта, - в них непрерывно
  мелькают конкретные лица, факты, события, требующие разветвленных
  комментариев. "Жизнь Языкова не богата внешними событиями, а между тем редко
  можно найти другого поэта, у которого сякое стихотворение было бы плодом
  прожитой минуты, как у Языкова в котором человек и поэт так тесно были бы
  связаны", - свидетельствовал один из современников. И для того чтобы лучше
  понять поэзию Николая Языкова, нужно все время обращаться к жизни, в ней
  выразившейся.
  
   * * *
  
   Николай Михайлович Языков (1803-1846) принадлежал к старинному и
  богатому роду симбирских дворян. Наследство, полученное Николаем и его
  старшими братьями Петром и Александром, позволило поэту жить и творить
  спокойно и независимо, так что в конце жизни он говорил: "Я... никогда не
  принадлежал и не принадлежу к несметному числу пружин, движущих ту огромную,
  тяжелую и скрыпучую махину, которую мы называем русским правительством".
  Братья учились в Горном кадетском корпусе, откуда Николай перешел в Институт
  корпуса инженеров путей сообщения, но занятия не посещал, убоявшись
  математики и шагистики, и был исключен. Так в 1821 году юноша Языков
  очутился перед неизвестностью, требовавшей выбора и решений.
   Но в сущности выбор его уже был сделан. Под кадетским кивером жили
  неясные мечтания, призвавшие Языкова к сочинению стихов. С 1819 года он
  начал печататься, свел знакомство с петербургскими поэтами и журналистами.
  Языкова заметили. Многому научила его и сама литературная эпоха 1820-х
  годов, давшая молодому Языкову новое понимание природы и целей поэтического
  искусства.
   То было время расцвета русского романтизма, освободившего творческую
  мысль и поэтический язык от тяжеловесных оков и правил классицизма. Этой
  свободой и легкостью поэзия романтиков была обязана трем ее родоначальникам
  и учителям - Карамзину,
   Батюшкову и Жуковскому. Батюшков воспитал в поэтах тех лет чувство
  гармонии и пластики, постоянное стремление к усовершенствованию механизма
  русского стиха, а Жуковский внес в поэзию романтический порыв к высокому,
  неземному идеалу, к далекому от трагической действительности миру вечной
  красоты, нежной мечты и тихого счастья. Карамзин же раскрепостил авторское
  сознание, сделав личность поэта самоценной, более того, центральной темой
  лирики. И это было своего рода революцией в поэзии, ибо центр интересов и
  стремлений поэта переместился в глубь внутреннего мира человека. Поэзия
  стала служить выявлению личности.
   Открытия эти были для молодого Языкова подлинным откровением. Батюшков,
  Карамзин и Жуковский становятся для него литературными кумирами и учителями,
  "питомцами вдохновенья". Рядом с их именами появляются вскоре имена Байрона
  и молодого Пушкина.
   Но не только у этих поэтов учился Языков. К гармонии и точности стиха,
  к пластике и мелодичности поэтов школы Жуковского он хотел прибавить мощь,
  громозвучность и торжественность "глагола времен", мерность и выпуклость
  классического стиха. Языков искал силу и обрел ее в "высоком косноязычии"
  великих русских поэтов XVII столетия, в поэзии "гения-исполина" Ломоносова и
  в особенности у Гаврилы Романовича Державина, о котором писал:
  
   Твой голос величавый
   Гремит из рода в род
   И вечно не замрет
   В устах полночной славы.
  
   В "безумном и мудром" (Радищев) восемнадцатом столетии Языков, вместе с
  силою стиха, нашел и любовь к возвышенным темам и предметам. С тех пор
  дарование его, по меткому слову самого поэта, "чувствует в крылах
  торжественные силы".
   Конечно, произошло это не сразу, и уж никак нельзя видеть в молодом
  Языкове уединенного и целеустремленного творца, работающего для достижения
  четко определенного идеала. В те годы это был веселый и в то же время очень
  застенчивый белокурый крепыш, увлеченный не только поэзией, но и делами
  прозаическими- поступлением в университет. В Петербурге университет в ту
  пору был разгромлен известным реакционером Руничем, и взоры Языкова
  обратились к древнему прибалтийскому городу Дерпту (ныне Тарту), где
  процветал немецкий университет, обладавший вольностями и славившийся
  знаменитыми именами ученых. Молодой поэт отправился в эти "ливонские Афины",
  и семь лет, там проведенных, составили эпоху в жизни и поэзии Языкова.
   Быт и внешность немецких студентов лучше всего описаны в гениальной
  сказке Гофмана "Крошка Цахес". Увлекающийся Языков был потрясен этим вечным
  праздником вольной студенческой республики, длинными волосами, пестрыми
  куртками, бархатными фуражками корпорантов, дуэлями на рапирах и эспадронах,
  пьянством и курением крепчайшего табаку, драками с полицией и солдатами.
  Вокруг поэта быстро составился русский кружок, чему способствовали его
  беззаботный нрав и редкое в студенческой среде богатство. Вскоре Языков стал
  заметной личностью в Дерпте, непременным участником всех студенческих
  празднеств. "В одной рубашке, со стаканом в руке, с разгоревшимися щеками и
  с блестящими глазами, он был поэтически-прекрасен", - вспоминал товарищ
  поэта по университету.
   Таким и вошел Языков в тогдашнюю русскую поэзию. С его именем стали
  связывать студенческую поэзию наслаждения и разгула, и в этом была своя
  правда, ибо "раздолье Вакха и свободы" привлекало поэтически беспечную
  натуру Языкова. Сам он говорил о той поре:
  
   Молва стихи мои хвалила,
   Я непритворно верил ей,
   И поэтическая сила
   Огнем могущественным била
   Из глубины души моей!
  
   Между тем именно сила и органичность дарования способствовали расцвету
  многоликой поэзии Языкова. Он был не только лихим гулякой, но и прилежно
  посещавшим лекции студентом. В Дерпте у поэта составилась и постоянно
  пополнялась большая библиотека русских и иноязычных книг. Но важнее
  университетских занятий была внутренняя работа, совершавшаяся в Языкове.
   Работа эта заметна уже в самом выборе предметов для поэтического
  творчества. Языков "в стране чужой не пел чужого", отыскивая для своей музы
  темы в отечественной истории. Карамзин своей "Историей государства
  Российского" научил Языкова ценить и петь "гений русской старины
  торжественный и величавый".
   "...Где же искать вдохновения, как не в тех веках, когда люди сражались
  за свободу и отличались собственным характером?" - вопрошал Языков, и
  поэтический мир русской истории возвышал его поэзию, придавая ей желанную
  громозвучность и ровную силу и в то же время позволяя вопрошать о настоящем
  "скрижали древности седой".
   В своем интересе к древней вольности Новгорода и Пскова поэт был близок
  к декабристам, осваивавшим те же темы. И в то же время Языков тогда
  неожиданно приблизился к пушкинским темам. Он хотел из рассказанной
  Карамзиным истории Бориса Годунова сделать трагедию (впрочем, в духе
  Шиллера, а не Шекспира), а в незавершенной языковской поэме "Ала" видна
  многообещающая попытка написать до Пушкина свою "Полтаву" на ливонском
  материале. В "Але" есть уже "железной волею Петра преображенная Россия" (эти
  строки Языкова Пушкин взял эпиграфом к одной из глав "Арапа Петра
  Великого"), а знаменитое пушкинское противопоставление Петра и Карла XII
  предвосхищено в звучных и острых строках:
  
   Наш Петр, гигант между царей,
   Один великий, несравненный,
   И Карл, венчанный дуралей -
   Неугомонный, неизменный,
   С бродяжной славою своей.
  
   Рядом с исторической поэзией рождалась вольнолюбивая языковская лирика,
  учившаяся у старины, у истории пониманию жизни общества. История говорила
  поэту: "рука свободного сильнее руки, измученный ярмом". Отсюда - прямой
  путь к тираноборческому стихотворению "Н. Д. Киселеву" (1823). Вольнолюбивые
  стихотворения Языкова тех лет явственно перекликаются с поэзией декабристов,
  но это именно перекличка, а не полное совпадение во взглядах. Идеи вольности
  и борьбы носились тогда в воздухе, и молодой поэт воспринимал их
  непосредственно, эмоционально. Ему, как и многим "неявным либералам" тех
  лет, свойственна была "страсть правительство бранить за всероссийские
  недуги", но идеи эти не были им выношены, продуманы. И поэтому так легко и
  быстро Языков в них разочаровался:
  
   Предвижу царство пустоты
   И прозаические годы...
   . . . . . . . . . . . .
   Жестоки наши времена,
   На троне глупость боевая!
   Прощай, поэзия святая,
   И здравствуй, рабства тишина!
  
   Так отразились в поэзии Языкова уныние и неверие, порожденные в
  обществе крушением декабристского восстания и наступившей реакцией. Пришла
  новая эпоха, в которой нити и корни, обрубленные острым топором истории,
  отмерли или же сокрылись на время в безвестности, но зато другие идеи и
  ценности выступили на первый план и получили возможность высказаться.
  Началась переоценка ценностей, и здесь каждый пожинал свои плоды. Пушкин,
  например, впоследствии оглянулся на свою бурную молодость и сказал:
  
   Я вижу в праздности, в неистовых пирах,
   В безумстве гибельной свободы,
   В неволе, бедности, в гоненьи и в степях
   Мои утраченные годы.
  
  То же говорил и Языков:
  
   Пестро, неправильно я жил!
   . . . . . . . . . . . . .
   Святых восторгов просит лира -
   Она чужда тех буйных лет,
   И вновь из прелести сует
   Не сотворит себе кумира!
  
   Искания Языкова, которые в начале 20-х годов казались разрозненными
  пробами молодого беззаботного пера, становились целостной, самобытной
  поэзией. Когда в 1822 году Дельвиг приветствовал первые опыты юного поэта
  благословляющим сонетом, Пушкин писал ему: "Разделяю твои надежды на
  Языкова". Через четыре года в пушкинском письме Вяземскому о Языкове
  говорилось: "Ты изумишься, как он развернулся, и что из него будет".
  Перемены и в самом деле были стремительны и благотворны.
   Главной бедой дерптской жизни Языкова была ее относительная
  замкнутость, отдаленность от обеих литературных столиц. Недоставало
  творческого общения, круга даровитых друзей-поэтов. И все же тогда произошли
  две важные для судьбы поэта встречи.
   В 1823 году Языков встретился в Дерпте с Жуковским, своим учителем,
  "парнасским старшиной". Примечателен главный урок этой встречи: "Жуковский
  советовал мне никогда не описывать того, чего не чувствую или не чувствовал:
  он почитает это главным недостатком новейших наших поэтов". Создатель нашей
  элегической поэзии говорит здесь о подлинности лиризма воспоминания, о
  воплощении в элегиях непосредственных сердечных движений, сложной музыки
  чувств самого поэта. И Языков внял этому уроку Жуковского, запечатлев жизнь
  своего сердца в собрании элегий: "И нежным именем элегий я прозу сердца
  называл". Пушкин отметил в этих стихотворениях именно подлинность
  поэтического чувства и писал в четвертой главе "Евгения Онегина":
  
   Так ты, Языков вдохновенный,
   В порывах сердца своего,
   Поешь, бог ведает, кого,
   И свод элегий драгоценный
   Представит некогда тебе
   Всю повесть о твоей судьбе.
  
   Конечно, Языков не был простым подражателем Жуковского. В его элегиях
  уныния мало, зато много "избытка мужественных сил" ("Элегия", 1824), веселья
  и непосредственности молодых мыслей и чувств, вообще свойственных поэзии
  Языкова.
   Встреча с Пушкиным составила эпоху в духовной биографии Языкова. Пушкин
  любил Языкова как поэта, ценил его слог - "твердый, точный и полный смысла".
  Современники запомнили пушкинские слова: "Я надеюсь на Николая Языкова как
  на скалу". Сам Языков был признателен Пушкину, обещавшему отстаивать честь
  его музы. И Пушкин сказал в "Литературной газете" о Языкове: "С самого
  появления своего сей поэт удивляет нас огнем и силою языка. Никто
  самовластнее его не владеет стихом и периодом". Оценка эта была краткой, но
  настолько точной, что последующей критике оставалось лишь развить ее, что и
  сделали Иван Киреевский и Гоголь.
   Пушкинские отзывы о поэте первостепенны в своей прозорливости. Но для
  самого Языкова важнее _присутствие Пушкина_ в тогдашней русской литературе.
  Конечно, поэт не сознавал всей многосмысленности пушкинского гения, но
  титаническая духовная работа автора "Бориса Годунова" волей-неволей
  подчиняла себе движения поэтического дарования Языкова и помогала ему выйти
  на собственную дорогу.
  
   Так гений радостно трепещет,
   Свое величье познает,
   Когда пред ним гремит и блещет
   Иного гения полет;
   Его воскреснувшая сила
   Мгновенно зреет для чудес, -
  
  в этих вдохновенных строках Языкова видно поэтическое проницание, понимание
  тайны духовного общения и родства. И среди свершенных им творческих "чудес"
  - гармоничные и сильные послания к Пушкину, А. Н. Вульфу и П. Осиповой,
  замечательное в своей классической завершенности "Тригорское",
  проникновенные и трогательные стихотворения о няне Пушкина Арине Родионовне
  - словом, все то, что связано в языковском наследии с именем великого поэта.
   Духовное общение Языкова и Пушкина происходило не только в сфере
  поэтического проницания, творческого постижения. "Поэзия... не подчиняется
  требованию интереса или пользы, а действует независимо и лишается своей
  божественности, когда имеет цель", - писал Языков в 1827 году. Легко
  заметить, что это и любимая мысль Дельвига и Пушкина. Вспомним пушкинское
  определение: "Поэзия... по своему высшему, свободному свойству не должна
  иметь никакой цели, кроме самой себя". Так Языков сближался с Пушкиным и в
  литературной теории Конечно, и Пушкин и Языков говорят здесь не о
  бесцельности искусства, поэзии, а об их служении высокому идеалу,
  несовместном с сиюминутной пользой и узким практицизмом.
   Впрочем, поэт не любил сухой теоретической мысли: "В нашем любезном
  отечестве человек мыслящий и пишущий должен проявлять себя не голым
  усмотрением, а в образах, как можно более очевидных, ощутительных, так
  сказать, телесных, чувственных, ярких и разноцветных". Творения зрелой музы
  Языкова являют собой именно _образы_, пластичные, завершенные, полноценные,
  живущие собственной жизнью и как бы светящиеся изнутри. Постепенно он пришел
  к полновластному владению периодом, в совершенстве постигнув науку
  стихосложения. В лучших языковских стихотворениях мысль и поэтический язык
  тяготеют к завершенности, закруглению, подвергаясь тщательной, но незаметной
  обработке.
   Дивясь этому мастерству, Гоголь писал о Языкове: "Откуда ни начнет
  период, с головы ли, с хвоста, он выведет его картинно, заключит и замкнет
  так, что остановишься пораженный". Такие закругленные поэтические периоды не
  разрушают целостность стихотворений Языкова, напротив, именно в них - секрет
  внутренней силы и органичной сомкнутости этой поэзии. В одном дружеском
  послании поэт Мимоходом вспоминает о раздольном житье дерптских студентов, и
  сразу рождается живой и сильный образ:
  
   Те дни летели, как стрела,
   Могучим кинутая луком;
   Они звучали ярким звуком
   Разгульных песен и стекла;
   Как искры брызжущие с стали
   На поединке роковом,
   Как очи, светлые вином,
   Они пленительно блистали.
  
   Здесь каждое сравнение безошибочно попадает в цель, придавая периоду, а
  через него и всему стихотворению силу, размах и высокое парение поэтической
  мысли. Сцепление таких периодов рождает сильное и ритмичное движение стиха.
  Благодаря этому поэзия Языкова получает удивительную способность легко
  перелетать от предмета к предмету, от чувства к чувству. Эту главную ее
  черту Иван Киреевский определил как "стремление к душевному простору".
   Гармонизация языковской поэзии была следствием гармонизации жизни и
  мысли самого поэта. Задор студенческого разгула и неясные порывы чувства
  сменялись постепенно спокойным размышлением. "Муза его отрезвилась", -
  говорили о поэте. Сам Языков писал:
  
   Мысль неразгульного поэта
   Является божественно-стройна,
   В живые образы одета,
   Святым огнем озарена.
  
   В последние годы дерптской жизни поэта началось это примечательное
  прощание с эмоциональной эпохой "поэтического пьянства". Уже в 1825 году
  Языков, прежде восхищавшийся Байроном, восстает против засилья байронизма в
  русской романтической поэзии. Он ищет "высокое и разительное" в могучих
  образах библейской поэзии, стремясь к глубине и отчетливости творческой
  мысли. В среде молодых писателей Москвы возникает интерес к философии,
  породивший философскую лирику любомудров {См. кн. Е. А. Маймина "Русская
  философская поэзия" (1976) и мой раздел "Философский романтизм любомудров и
  "поэзия мысли" в кн. "История романтизма в русской литературе".}, и Языков в
  далеком Дерпте ощущает плодотворность этого порыва к поэзии мысли: "Мне
  необходимо нужно иметь понятие о философии для моих будущих литературных
  подвигов: она, конечно, может поставить их куда следует, возвысить".
   По-прежнему возвышает поэтическую мысль Языкова русская история, но
  теперь она понята глубже и точнее. В отечественной старине поэт постигает
  ныне ее внутренний смысл, видит духовный облик народа:
  
   Жестоки наши мятежи,
   Кровавы, долги наши брани;
   Но в них является везде
   Народ и смелый и могучий,
   Неукротимый во вражде,
   В любви и твердый и кипучий.
  
   Взгляд поэта на историю государства Российского становится близок
  пушкинскому историзму, хотя и не совпадает с ним, и потому его "Олег" и
  "Кудесник" следуют за "Песнью о вещем Олеге". Недаром Гоголь впоследствии
  объединил эти стихотворения Языкова и Пушкина, отнеся их к жанру
  исторических дум. Вслед за Пушкиным Языков воспевает Олегов щит, прибитый,
  по летописному преданию, к вратам Царьграда, а не мифический "герб России",
  принимая пушкинскую поправку к стихотворению Рылеева "Олег Вещий" {В
  примечании к "Песни о вещем Олеге" Пушкин так объяснил стих "Твой щит на
  вратах Цареграда": "Но не с гербом России, как некто <Рылеев> сказал,
  во-первых потому, что во время Олега Россия не имела еще герба".}. А
  "Кудесник" вырастает, подобно "Песни о вещем Олеге", из древнерусской
  летописи, принимая ее простодушную веру в неизбежность разоблачения и злой
  погибели лукавого лжеца.
   Когда раздольная поэзия студенческой поры, благочестивая "Молитва" и
  высокая мудрость "Гения" соединилась с другими стихотворениями в языковском
  сборнике 1833 года, красноречивая пестрота их, запечатлевшая движение духа
  поэта, всем бросилась в глаза. Иван Киреевский отозвался об этой книге
  стихов: "Я читаю ее всякое утро, и это чтение настраивает меня на целый
  день, как другого молитва или рюмка водки. И не мудрено: в стихах твоих и то
  и другое: какой-то святой кабак, и церковь с трапезой, во имя Аполлона и
  Вакха". Языковская поэзия тех лет, собранная воедино, кажется читателю
  соединением несоединимого. Однако сам поэт во второй половине 20-х годов тем
  и занимается, что разъединяет несовместные явления и интонации, причем
  делает это и в поэзии и в жизни.
   В 1829 году Языков подводит итог поэзии дерптского студентства,
  указывая на ее исчерпанность:
  
   Уже нам вреден чуждый град,
   И задушает вдохновенье...
   . . . . . . . . . . . . . .
   Бегу надолго в край родной,
   Спасаю божьи дарованья.
  
   Поэт навсегда оставляет Дерпт, город, который он, по выражению
  Вяземского, завоевал рифмоносною рукою. В стенах этого города Языков
  вспомнил о Москве, которая "поэзии мила", и послал поэтический привет
  древней столице. Москву он воспел, став ее жителем, и другим указал на
  поэтическое достоинство этой темы:
  
   Поэты наши! Для стихов
   В Москве ищите русских слов,
   Своенародных вдохновений!
  
   Вглядываясь в Москву, Языков увидел всю Россию и обратился
  
   Отныне вся моя судьбина
   Тебе! Люби же и ласкай
   И береги меня, как сына,
   А как раба не угнетай!
  
   В Москве поэзия Языкова обретает новую, более ровную и спокойную силу.
  Здесь поэт попал в "благословенный круг" друзей, поселившись в гостеприимном
  доме Елагиных-Киреевских у Красных ворот, в этой "республике, привольной
  науке, сердцу и уму". В литературном салоне хозяйки дома Авдотьи Петровны
  Елагиной Языков нашел столь нужное ему духовное общение и понимание,
  сочетавшееся с теплом простых и искренных чувств. "Крылья поэта
  встрепенулись, и этим годам московской жизни принадлежат едва ли не лучшие
  его стихи", - вспоминал современник. Здесь у Языкова часто бывал Пушкин,
  сюда являлись Чаадаев, В. Ф. Одоевский, Баратынский, молодая поэтесса
  Каролина Яниш (впоследствии Павлова) и другие московские литераторы. Поэт
  сблизился с кругом "Московского вестника", став вместе с А. С. Хомяковым
  главной опорой редактора журнала М. П. Погодина.
   Перемены в жизненной и литературной судьбе Николая Языкова совпали с
  общим подъемом отечественной словесности. Поэт с интересом наблюдал за этим
  движением и в 1832 году писал: "Мне кажется, что наши журналы понапрасну
  жалуются на современную нашу лит<ературу>, в нынешнее время более, нежели
  когда-нибудь, является истинных, талантов на ее поприще. Мне приходит даже
  мысль, что в наше время суждено процвесть русскому Парнасу, так же как
  испанский процветал при Филиппе II!" Своей поэзией 30-х годов Языков
  деятельно участвует в этом новом процветании русского Парнаса.
   Сам поэт не раз говорил о новых сильных звуках своей лиры, называя их
  "поздней зарей". Как бы подводя черту под своими творениями дерптских лет,
  вошедшими в сборник 1833 года, он говорил: "На них есть особенный отпечаток,
  и характер в них дышит такой, которого не должно быть в последующих". По
  собственному признанию Языкова, элегии и послания в его поэзии отходят на
  второй план, и она становится объективнее. Но по-прежнему в этой поэзии живы
  "могучей мысли свет и жар и огнедышащее слово". Пушкин говорил тогда Денису
  Давыдову, что стихи Языкова 30-х годов "стоят" дыбом", и это похвала именно
  поэтической силе, а не упадку и слабости.
   В самом начале своей московской жизни Языков создал знаменитое
  стихотворение "Пловец". В нем отчетливо слышно глубокое убеждение поэта,
  спокойная, зрячая вера, звучит любимое слово Языкова - "сила": "Но туда
  выносят волны только сильного душой". Этот мужественный пловец, ищущий и
  бури, и скрытой за нею блаженной страны, - конечно, символ жизни самого
  поэта, закрепленный в поэтическом слове. Вместе с тем это и самоценный
  художественный образ, причем он настолько общезначим, абсолютен и всем
  внятен в своей строгой красоте, что языковское стихотворение давно уже стало
  любимой народной песней Иван Киреевский, прочитав "Пловца", писал автору:
  "Поздравляю тебя с "Пловцом". Славно, брат! Он не утонет. В нем все, чего не
  доставало тебе прежде: глубокое чувство, обнявшись с мыслью". Действительно,
  "Пловец" выплыл, навсегда остался в литературе и народной памяти, хотя
  многие любители песни "Нелюдимо наше море" не ведают, что это слова
  языковского стихотворения
   Ровное и сильное движение языковской поэзии не нарушилось тяжелейшей
  болезнью спинного мозга, заставившей поэта уехать в 1833 году в симбирское
  имение, где он собирал русские песни для фольклориста Киреевского, а в
  1837-м покинуть Россию и отправиться на немецкие курорты (там Языков
  познакомился с Гоголем и вместе с ним отправился в Италию). В 30-е годы им
  созданы такие классические вещи, как "На смерть няни А. С. Пушкина", "Поэт",
  "Конь", "Кубок", "Поэту", "Я помню: был весел и шумен мой день...",
  "Молитва". И на чужбине дарование Языкова не потеряло своей силы: именно там
  родились перекликающееся с "Кубком" Жуковского стихотворение "Морская тоня",
  могучий образ "Корабля", гимн прекрасному вину и молодому веселью -
  "Иоганнисберг", приветные послания "К Рейну" и "Песня балтийским водам".
   В далекой чудесной Ницце Языков написал одно из самых русских своих
  произведений - повесть в стихах "Сержант Сурмин". Произведение это выросло
  из затейливых изустных преданий екатерининской эпохи и близко к любимому
  Пушкиным жанру разговоров" ("Table-talk", "Разговоры Н. К. Загряжской" и
  др.), славных застольных анекдотов о простодушном и мужественном
  осьмнадцатом столетии. Причем в повести Языкова заговорила не фрейлина былых
  времен, а скромный бригадир, который "с Суворовым ходил противу галлов".
  "Разговор" его о беспутном игроке Сурмине и роскошном екатерининском
  фаворите Потемкине, столь остроумно вразумившем неистового картежника, как
  бы развивает в образах известные слова Пушкина: "Надменный в сношениях своих
  с вельможами, Потемкин был снисходителен к низшим". Через живые лица
  языковской поэмы мы видим саму эпоху, характеры цельные и сильные,
  естественное движение чувств и мыслей, увлекающую читателя борьбу неодолимой
  страсти и прозорливого великодушия. Предание оживает здесь вполне, оно
  завершено, органично и занимательно. И потому языковская повесть о сержанте
  Сурмине стоит рядом с "разговорами" Пушкина, вполне постигнувшими и
  воссоздавшими екатерининскую эпоху.
   Языков вернулся в Россию в 1843 оду. Он по-прежнему был жестоко болен,
  и Вяземский, встретившийся с Языковым еще за границею, поразился страшной
  перемене в облике поэта. Однако тот же Вяземский отозвался о языковском
  предсмертном творчестве: "Дарование его в последнее время замечательно
  созрело, прояснилось, уравновесилось и возмужало". В 1845 году Иван
  Киреевский сообщал Жуковскому о Языкове: "Он пишет много, и стих его,
  кажется, стал еще блестящее и крепче". Сам поэт говорил, что он пишет стихи
  "не болезненные". Голос его был звучен как никогда, и на этот раз Языкова
  услышали все - даже и те, кто не желал его замечать прежде или поговаривал
  об упадке таланта.
   Лирический восторг, порыв поэтической души к высокому всегда были
  присущи романтику Языкову, но в последние годы его жизни к силе и
  непосредственности присоединились особенная трезвость и незамутненность
  творческого мышления. Гоголь отметил это "высшее состояние лиризма, которое
  чуждо движений страстных и есть твердый взлет в свете разума, верховное
  торжество духовной трезвости". Именно таков торжественный лиризм языковского
  стихотворения "Землетрясенье", вобравшего в себя и державинскую мощную
  архаику, и гармоничную силу пушкинского "Пророка", и уроки "поэзии мысли"
  Баратынского и любомудров. Это стихотворение Жуковский считал одним из
  лучших в русской поэзии. По силе и художественной завершенности близок к
  "Землетрясенью" знаменитый "Сампсон" Языкова, этот вечный символ страшного
  взрыва обманом связанной силы.
   Гоголь точно говорил о Языкове: "Он всякий раз становится как-то
  неизмеримо выше и страстей и самого себя, когда прикоснется к чему-нибудь
  высшему". Сказано это, конечно, о "Землетрясенье" и "Сэмпсоне", а не о
  послании "К ненашим" и других гневных выпадах поэта против Герцена, Чаадаева
  и Грановского. В стихотворении "К ненашим" и других посланиях подобного
  рода, написанных по поводу лекций Грановского об истории средних веков,
  звучат именно страсти и гнев, откровенная предубежденность. Сам поэт
  говорил: "Много может сделать русский человек, когда пошло на задор".
  Поэтому эти его стихотворения - более документы общественной борьбы, нежели
  факт высокой литературы. Языковские послания, как и резкие
  антиславянофильские письма и статьи Белинского, с другой стороны, объективно
  способствовали окончательному разъединению двух главных направлений русского
  общественного движения тех лет - западников и славянофилов на
  бескомпромиссно враждующие лагери (см. примечания к этим стихотворениям).
  Поэтому эти произведения навсегда останутся в истории именно как явления
  общественной мысли той эпохи. И есть своя несправедливость в том, что эти
  пристрастные стихотворения как бы заслонили самоценную позднюю лирику
  Языкова и повлияли на позднейшее восприятие его творчества.
   Перед смертью Языков оглянулся на свою молодость, на дни беззаботного
  веселья и счастья и создал полное светлой грусти стихотворение "Сияет яркая
  полночная луна". Об этом его стихотворении современник писал позднее: "Это
  хоть не голос умирающего, а что-то прощальное. Поразительно, что его
  последнее слово и последняя мысль были обращены к отшедшим: к годам
  студенчества и к Воейковой..." Сильная и светлая натура Языкова чужда была
  загробного ужаса. За несколько дней до смерти он властно спросил окружающих,
  верят ли они в воскрешение мертвых. И услышав молчание, призвал повара и
  заказал ему все блюда и вина похоронной тризны и велел пригласить на поминки
  всех друзей и знакомых. Таков был последний его поступок, в котором человек
  высказался вполне.
   Как и всякий подлинный поэт, Языков должен был создать свой "памятник",
  поэтически запечатлеть свою мысль о том, что же в его творчестве останется
  вечно живо в памяти людей, что в нем долговечнее меди и пирамид. Такие
  нерукотворные "памятники" воздвигли себе, своей поэзии Державин и Пушкин.
  Языков же. пойдя по этому пути, совершил нечто иное: он создал памятник не
  себе и своей поэзии, и даже не поэту и поэзии вообще. В "Стихах на
  объявление памятника историографу Н. М. Карамзину" поэт воспел великого
  историка, открывшего России ее самое, и его "книгу книг" - двенадцатитомную
  "Историю государства Российского". Это творение Языкова, названное Белинским
  одой, не просто создание личной воли поэта. Русская поэзия всегда помнила о
  заслуге Карамзина перед собою и перед Россией Пушкин в 1826 году писал об
  истории Карамзина: "Его творение есть вечный памятник и алтарь спасения,
  воздвигнутый русскому народу". В 1831 году появились возвышенные строки
  Жуковского:
  
   Лежит венец на мраморе могилы;
   Ей молится России верный сын;
   И будит в нем для дел прекрасных, силы
   Святое имя: К_а_р_а_м_з_и_н.
  
   Поэтическая идея памятника автору "Истории государства Российского"
  воплотилась в громозвучной, торжественной языковской оде. В ней поэт Языков
  воздвигает нерукотворный памятник историку Карамзину и его книге, и в этом
  великодушном поступке вполне выразилась прямая и сильная натура поэта. Черта
  эта была в характере Языкова - вспомним другие его стихотворения, задуманные
  и написанные именно как поэтические памятники Дельвигу и его поэзии, любимой
  женщине (А. А. Воейковой), няне Пушкина.
   А подлинному творцу Языкову стала памятником вся его самобытная сильная
  поэзия. Причем она не просто была ярко оригинальна, но и другим поэтам
  помогала обрести собственное творческое лицо. Белинский справедливо заметил
  о творениях Языкова: "Они дали возможность каждому писать не так, как все
  пишут, а как он способен, следственно, каждому дали возможность быть самим
  собою в своих сочинениях". Нестареющие образы языковской поэзии еще раз
  заставляют нас задуматься о вечной молодости высокого искусства. Ощущая
  сегодня их бессмертную свежесть, вспоминаешь вещие пушкинские слова:
  "Произведения истинных поэтов остаются свежи и вечно юны". Таковы и лучшие
  творения замечательного русского поэта Николая Языкова.
  

Оценка: 3.97*19  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru