# Андрей Осипович Новодворский

Иероним Иеронимович Ясинский

(Некролог).

## АНДРЕЙ ОСИПОВИЧЪ НОВОДВОРСКІЙ.


(Некрологъ).


2-го апрѣля, въ Ниццѣ, умеръ отъ чахотки Андрей Осиповичъ Новодворскій. Разсказы его, подписанные А. Осиповичъ, хорошо извѣстны читателямъ "Отечественныхъ Записокъ". Этотъ даровитый писатель началъ свою литературную карьеру всего пять лѣтъ назадъ, и смерть слишкомъ рано похитила его. Онъ умеръ на двадцать девятомъ году.

Андрей Осиповичъ былъ уроженецъ Кіевской губерніи Липовецкаго уѣзда. Отецъ его былъ мелкій дворянинъ, захудалый шляхтичъ, безъ всякихъ средствъ къ существованію, кромѣ службы, дававшей ему 200 р. въ годъ. Служилъ онъ смотрителемъ провіантскаго магазина. У него было нѣсколько дѣтей, и жалованья на содержаніе семьи не хватало, такъ что Андрей Осиповичъ уже въ раннемъ дѣтствѣ позналъ, что такое нужда. Положеніе семьи особенно бывало плачевно, когда производились ревизіи магазина, и залежавшаяся мука браковалась, а смотритель обязанъ былъ на свой счетъ замѣнять ее новой, свѣжей мукой, которая черезъ нѣсколько времени опять слегалась, Тогда въ домѣ всѣ плакали, а отецъ, которому особый "гоноръ" не позволялъ спекулировать казенной мукой, подобно другимъ смотрителямъ, впадалъ въ мрачное уныніе и съ тоской смотрѣлъ на подростающихъ дѣтей. Впрочемъ, было время, когда дѣла Новодворскихъ стали улучшаться. Мать получила въ наслѣдство домъ, а отцу пришла идея заняться хозяйствомъ и даже посчастливилось взростить и выгодно продать нѣсколькихъ быковъ. Андрею Осиповичу особенно памятно было это обстоятельство, потому что съ нимъ было связано поступленіе его въ Немировскую гимназію.

У насъ нѣтъ подъ рукой точныхъ свѣдѣній о жизни покойнаго, за исключеніемъ трехъ послѣднихъ лѣтъ, когда мы лично познакомились съ нимъ. Кое-что, однако, было сообщено имъ намъ въ дружеской бесѣдѣ, въ разное время, кое-что пришлось почерпнуть изъ его дневника, который онъ велъ въ 1876--79 г. Во всякомъ случаѣ, о пребываніи Андрея Осиповича въ гимназіи намъ извѣстно немногое. Онъ съ горечью вспоминалъ о порядкахъ, какіе были заведены тогда начальствомъ въ видахъ обрусенія края, и неохотно говорилъ объ учителяхъ, коверкавшихъ молодое поколѣніе, поощрявшихъ шпіонство и этимъ путемъ насаждавшихъ патріотизмъ. Если какими-нибудь судьбами въ учителя попадалъ порядочный человѣкъ, его скоро смѣщали, и ученики предоставлялись собственнымъ силамъ. Никому изъ учителей Андрей Осиповичъ не былъ обязанъ своимъ умственнымъ и нравственнымъ ростомъ. Какъ ни коверкала дѣтей тогдашняя педагогическая система края, въ жизни уже текла струя новой мысли, которая подхватывала на пути все чуткое и несла впередъ, несмотря на преграды. Чрезвычайно трудно прослѣдить извивы этого пути, но несомнѣнный фактъ, что у насъ почти всѣ прогрессивныя явленія совершились и совершаются этимъ путемъ. Лѣтъ въ 15--16 Андрей Осиповичъ былъ уже очень вліятельнымъ юношей. Намъ извѣстно, что нѣкоторые товарищи не только относились къ нему съ уваженіемъ, но и видѣли въ немъ чуть не идеалъ. Онъ былъ очень начитанъ и отличался горячностью убѣжденій. Въ его дневникѣ мы встрѣтили косвенное доказательство вліянія его на товарищей. Вскорѣ по выходѣ изъ гимназіи онъ вспоминаетъ о нѣкоемъ О. въ слѣдующихъ выраженіяхъ: "По воспитанію и по своему прошлому онъ баринъ (виноватъ, не такъ выразился: мнѣ слѣдовало сказать "по закваскѣ", а не по воспитанію, потому что воспитывались мы въ одной гимназіи, гдѣ, какъ и во всякой россійской гимназіи, воспитаніе имѣетъ тенденцію выработать даже и не баръ, а лакеевъ-чиновниковъ...). Избалованный, завистливый, честолюбивый и тщеславный -- таковъ былъ О.-- Онъ тогда обладалъ pince-nez, безукоризненнымъ бѣльемъ, фракомъ, и одна баба говорила даже, что она видѣла на лицѣ его слѣды плохо-стряхнутой пудры.-- Онъ меня встрѣтилъ враждебно.-- Разъ ко мнѣ собрались на попойку нѣсколько молодыхъ ребятъ, гимназистовъ 8 класса, и онъ. Я, подвыпивши, сталъ говорить рѣчь о томъ, чѣмъ я былъ пропитанъ до мозга костей, что составляло для меня вопросъ первостепенной важности, о рабочемъ вопросѣ. О. (онъ-то и вино самъ покупалъ) подзадоривалъ меня, а послѣ, распрощавшись со мной, сталъ меня критиковать... Его молодые слушатели стали надъ нимъ подсмѣиваться, и онъ, естественно, пришелъ въ нѣкоторое недоумѣніе. Потомъ онъ снова пришелъ ко мнѣ, и мы почти не разлучались. Онъ радикально перемѣнился и сдѣлался моимъ горячимъ послѣдователемъ. Мы съ нимъ сошлись и если я его поругивалъ иногда за склонность, какъ мнѣ казалось, къ фразерству, то, вообще, дѣла наши не расклеивались и мы порядочно привыкли другъ къ другу".

Андрей Осиповичъ окончилъ гимназію и получилъ аттестатъ въ 1870 году, когда ему было семнадцать лѣтъ. Отецъ его умеръ, когда онъ былъ еще въ низшихъ классахъ, и дѣла его родныхъ пришли въ крайнее разстройство, такъ что его мать и сестры нерѣдко голодали. Молодой человѣкъ съ дѣтскаго возраста привыкъ заботиться нетолько о себѣ, но и о близкихъ. Въ 13 лѣтъ онъ былъ уже учителемъ и не покидалъ этого поприща почти до самой смерти. Въ Немировѣ онъ считался первымъ репетиторомъ и зарабатывалъ иногда до 50 рублей въ мѣсяцъ, что случалось, впрочемъ, рѣдко. Были предприниматели, которые брали къ себѣ учениковъ и приглашали заниматься съ ними Андрея Осиповича, платя ему гроши, а сами получая изрядныя суммы. Объ одномъ изъ такихъ барышниковъ онъ всю жизнь вспоминалъ съ особеннымъ отвращеніемъ. Борясь съ нуждой, Андрей Осиповичъ упорно преслѣдовалъ одну жизненную цѣль, которую, однако, не удалось ему осуществить... Изъ Кіева, гдѣ онъ слушалъ лекціи на математическомъ факультетѣ, онъ пробрался въ Петербургъ и хотѣлъ тамъ сбросить съ себя "ветхаго человѣка". "Я похерилъ всѣхъ и вся, пишетъ онъ въ своемъ дневникѣ, въ февралѣ 1876 г.:-- все, что носило на себѣ хоть какіе-нибудь признаки буржуазіи-дворянства... Поплатился-же я за это! Цѣлый годъ (почти) ни одного урока не имѣлъ, чуть съ голода не подохъ, а все-таки вспомнить пріятно! Это было лучшее, честнѣйшее время въ моей жизни. Духъ захватывало отъ какого-то небывалаго чувства, да это и понятно: минута была рѣшительная" Такъ чувствовалъ бы себя человѣкъ, стоящій на высокой башнѣ, еслибы вдругъ пришелъ къ убѣжденію, что онъ обязанъ броситься внизъ... А то вдругъ уныніе на тебя найдетъ, сомнѣніе одолѣвать станетъ... Можно ли осушить болото, въ которомъ я обязанъ дѣйствовать и... утонуть. Да, мы всѣ рѣшились утонуть, мы знали, что это насъ ждетъ рано или поздно, но мы страдали не за себя: мы страдали за судьбы всѣхъ утопающихъ, кромѣ себя... (Я говорю мы, потому что, увѣренъ, и другіе чувствовали тоже самое, если только я похожъ на другихъ людей). Это ужасное страданіе, но какое прекрасное, высокое! Къ чорту сомнѣнія! Сила, безконечная сила наполняетъ все твое существо, и я видѣлъ на себѣ примѣры, какъ все направо и налѣво подчиняется обаянію этой силы. И вдругъ замѣтишь, что пока ты, великодушнѣйшій юноша, стоишь у края болота и придумываешь, откуда бы начать работу, это болото уже всосало тебя въ свое мягкое лоно, и ты въ ужасѣ заботишься уже о томъ только, чтобы спасти себя, одного себя, отъ такой неприличной герою смерти. Sauve qui peut! Развѣ это не насмѣшка? Нѣтъ, я сохраню эту страницу и пусть она будетъ памятникомъ моего позора, если мнѣ не удастся снова стать на высотѣ прежнихъ чувствъ, стряхнуть болотную плѣсень!.." Въ другомъ мѣстѣ онъ пишетъ: "Скверно! Когда это все кончится? Такъ какъ я обязался быть религіознымъ, то надняхъ былъ въ церкви. Бѣдная деревенская церковь, обычный священникъ, поучающій паству, усердствующій народный учитель, завывающій съ своимъ хоромъ на клиросѣ и приводящій въ восторгъ поселянъ, все это, при холодной погодѣ и пасмурномъ днѣ, произвело на меня впечатлѣніе чего-то очень безпріютнаго, горемычнаго, сѣраго... Крестьянки причащали грудныхъ и годовалыхъ ребятъ и кормили ихъ послѣ церемоніи краюхой чернаго хлѣба. Мнѣ стало какъ-то очень тяжело. Я ясно почувствовалъ, что я теперь дальше отъ народа, чѣмъ когда бы то ни было; что я теперь не только не могу быть чернорабочимъ, какъ мечталъ когда-то, но что даже положеніе народнаго учителя едва ли было бы мнѣ подъ силу... А между тѣмъ почти всѣ крестьяне и крестьянки были въ шубахъ, тогда какъ на мнѣ было плохонькое пальтишко -- единственное мое теплое одѣяніе, между тѣмъ какъ девять десятыхъ всѣхъ этихъ мужиковъ никогда не голодало такъ, какъ голодалъ я, и ни одинъ такъ, какъ постоянно голодаютъ матъ и сестренки... Дѣло, значитъ, ясно: мнѣ опротивѣла та обстановка безпріютности, которою пахнетъ при словѣ мужикъ, опротивѣла потому, что я слабѣю,-- тогда какъ онъ не перемѣняется, что я измучился, усталъ отъ нравственныхъ мученій (каковы бы они ни были; онѣ не всегда бываютъ глупы), которыя ему меньше знакомы... А между тѣмъ я себя воспитываю, чтобы, слиться съ народомъ! Да это просто насмѣшка! Насмѣшка надъ логикой съ моей стороны и горькая иронія обстоятельствъ надо мною!" Приведемъ еще выписку изъ дневника покойнаго, откуда яснѣе всего видно, что его грызла страшная нужда, мѣшавшая ему выбиться на иной путь. Онъ въ отчаяніи восклицаетъ: "Голодъ! Когда ты оставишь меня? Вѣчный физическій или душевный голодъ!.. Да будь хоть семи пядей во лбу, а если тебя бросить въ бездонное болото, ты также прекрасно потонешь, какъ самый слабый смертный! Вши также преспокойно могутъ заѣсть нищаго-рабочаго, какъ заѣли бы Гете, еслибы у него не было бѣлья, платья и жратвы... Грязь! "Это злѣйшій врагъ моей жизни"!-- Это моя фраза, но она произнесена въ другое время; она вырвалась у меня, какъ стонъ больной души, а потому я поставилъ ее въ ковычки, какъ изреченіе. Это было шесть лѣтъ тому назадъ. Я путешествовалъ изъ Москвы; не ѣлъ двое сутокъ, и въ такомъ видѣ пріѣхалъ въ Винницу. До дому оставалось 45 в., которыя надлежало пройти пѣшкомъ. Дѣло было въ октябрѣ. Дождь, грязь, слякоть. Со мной не было вещей, но за то, можно сказать, и штановъ не было, потому что тѣ тончайшіе лѣтніе панталоны, что были на мнѣ, въ смыслѣ удобства, смѣло можно было признать равными нулю; кромѣ того, ботинки (тоненькія, помню, ботинки), шинелишка и башлыкъ. Безъ отдыха по этой дорогѣ я прошелъ тридцать верстъ, а за то потомъ чуть не падалъ на каждой верстѣ"... Эти странствованія пѣшкомъ, голодовки случались не разъ на протяженіи короткой жизни Андрея Осиповича. Онъ долженъ былъ тянуть лямку учительства, чтобы сколько-нибудь поддерживать родныхъ. "Слухи носятся, писали ему, что ты и тебѣ подобные что-то тамъ задумали, чтобы очень хорошо сдѣлать для всѣхъ, даже костюмъ особенный выдумали (?), а тутъ опять собственная семья пропадаетъ". И Андрей Осиповичъ напрягалъ всѣ свои силы и работалъ до изнуренія, хотя профессія учительства была ему всегда не понутру, въ особенности при извѣстной обстановкѣ. Какъ видно изъ его дневника, тяжеле всего пришлось ему въ бытность домашнимъ учителемъ и гувернеромъ у какихъ-то графовъ. Въ головѣ его даже начинала мелькать мысль о самоубійствѣ. Обстановка была несносная, тонкія и политичныя отношенія и рядъ мелкихъ оскорбленій, облеченныхъ въ весьма вѣжливую форму. "Мечтаешь о подвигахъ, а тутъ приходится вести такую мелочную борьбу, что просто брезгливость возбуждаетъ", пишетъ Андрей Осиповичъ. Комнату ему дали возлѣ птичника, а затѣмъ перевели въ сырую квартиру. "Всю осень и зиму въ этой комнатѣ ни разу не топили. Я изображаю такимъ образомъ просто приборъ для осушки негоднаго помѣщенія своимъ дыханіемъ и уничтоженія міазмовъ своими бѣдными легкими"... Въ гимназіи Андрей Осиповичъ былъ, здоровъ и силенъ, какъ атлетъ, и его студенческую палку не всякій могъ поднять; но въ это время здоровье его уже сильно разстроилось. Тогда ему было 23 года, а онъ ужъ выглядѣлъ 35-тилѣтнимъ человѣкомъ. Онъ сильно заболѣлъ у графовъ, получилъ разлитіе желчи и долженъ былъ продолжать жить въ комнатѣ, гдѣ было не больше 5--7о тепла. Онъ нѣсколько разъ хотѣлъ отказаться отъ мѣста, но его удерживали соображенія о положеніи семьи...

Вообще нравственное состояніе Андрея Осиповича въ этотъ періодъ его борьбы съ жизнью было трудное, тяжелое, невыносимое. Его мучило, что онъ стоитъ на распутьи. Онъ постоянно анализировалъ себя, бичевалъ, ловилъ ма каждомъ помыслѣ, который казался ему буржуазнымъ. Опредѣляя себя, разбирая каждый свой шагъ и сравнивая свою жизнь съ жизнью другихъ людей, онъ, наконецъ, создалъ типъ человѣка ни-павы-ни-вороны, который и проходитъ красной нитью почти чрезъ всѣ его разсказы. Этотъ человѣкъ -- онъ самъ. Въ началѣ своего дневника Андрей Осиповичъ такъ говоритъ объ этомъ: "До недавняго времени я питалъ предубѣжденіе ко всякаго рода дневникамъ; это казалось мнѣ непростительнымъ нѣжничаньемъ, но теперь я перемѣнилъ свое мнѣніе: необходимо вести точный счетъ приходу и расходу своего я, чтобы знать, увеличивается ли оно, или уменьшается, улучшается, или покрывается ржавчиною... Чувство смѣшного развито во мнѣ чрезвычайно сильно. При словѣ дневникъ (напримѣръ) въ моемъ воображеніи рисуется нѣжная барышня, или не менѣе нѣжный юноша, изливающіе на бумагѣ свои нѣжныя чувства... отъ нечего-дѣлать. Не буду ли изображать чего-нибудь подобнаго и я?.. Нѣжный я или нѣтъ? Да что такое, въ самомъ дѣлѣ, я?.. Мнѣ припоминается Петербургъ. Я зашелъ къ Г. Онъ очень мало измѣнился по наружности съ того времени, какъ вышелъ изъ гимназіи, но поглупѣлъ весьма значительно. Квартира его, можетъ быть, и неособенно изящная для гвардейскаго офицера, мнѣ показалась просто роскошною.-- "А у тебя квартира-то пышная какая!" замѣтилъ я.-- "Н-да... вотъ сняли гардинки... а она ничего". Онъ говорилъ это съ глупо-важной миной, разливая чай. Денщикъ подалъ масло, сыръ, булки. Хозяинъ любезно сталъ промывать только-что опорожненный мною стаканъ.-- "На кой чортъ всѣ эти церемоніи! воскликнулъ я: -- дуй на тотъ же лимонъ!" Я былъ тогда въ потертомъ сѣромъ сюртукѣ, безъ галстуха, и чувствовалъ себя солидно-сильнымъ. "Избаловался ты, братъ, какъ я вижу" -- заключилъ я, принимая стаканъ.-- "Нельзя же такъ, снисходительно пояснялъ онъ: -- ты думаешь, что какъ я въ Немировѣ жилъ чортъ-знаетъ какъ, такъ и здѣсь"... Онъ меня глубоко презиралъ... нѣтъ, должно быть, жалѣлъ въ душѣ, а я не удостоилъ его и презрѣнія, а просто забавлялся, глядя на этого звѣрька, добродушнѣйшаго, впрочемъ, изъ всѣхъ звѣрьковъ въ мірѣ; это представитель вида добрыхъ малыхъ.-- "Человиче Божій, то ты собі думаешь?" обратился вдругъ послѣ второго стакана хозяинъ и проговорилъ это такимъ добродушнымъ малороссійскимъ тономъ, что былъ положительно милъ въ эту минуту. "А что?" удивился я.-- "Да какъ же?.. вотъ сколько лѣтъ, какъ ты окончилъ гимназію, товарищи въ люди повыходили, а ты... съ твоими способностями... (интересно, что всѣ благоговѣютъ передъ моими способностями). Вотъ у тебя бородка стала рости, она скоро большою бородою сдѣлается... да". Я сталъ отшучиваться и перемѣнилъ разговоръ, а онъ, должно быть, всякій разъ, какъ удостоитъ изъ своего высока вспомнить обо мнѣ, пожимаетъ плечами и говоритъ: "Чоловиче Божій!.." Это опредѣленіе придумано имъ (т. е. употреблено, потому что было готово), лишь бы хоть какое-нибудь опредѣленіе было, а въ сущности я для него ни больше, ни меньше, какъ большой вопросительный знакъ...-- "Знаешь ли что? ударилъ меня ладонью по ногѣ З., человѣкъ, котораго я люблю больше, тѣмъ кого бы то ни было:-- я смотрѣлъ на тебя всегда, какъ на свой идеалъ". Я никогда не забуду этой минуты; это самое дорогое, пріятное воспоминаніе.

"-- Что такое Новодворскій? человѣкъ чрезвычайно даровитый, но облѣнившійся и безъ характера". Это говорилъ мой бывшій учитель Н.

-- "Вы желѣзный человѣкъ", говорила мнѣ одна дама.

-- "Знаете ли что? У васъ характера нѣтъ", говорила другая.

"Всѣ недоумѣваютъ, а между тѣмъ, дѣло просто: человѣкъ, ни-пава, ни-ворона! Да. Человѣку, мало размышлявшему или, вѣрнѣе, мало прочувствовавшему, такое опредѣленіе себя показалось бы смѣшнымъ, но смѣшного тутъ нѣтъ ничего. Бываютъ минуты (историческія), когда типъ человѣка ни-пава, ни-ворона дѣлается особенно распространеннымъ. Настоящія павы презираютъ этотъ типъ, вороны не понимаютъ его, а для меня это очень симпатичный типъ (по родству, разумѣется), по крайней мѣрѣ, въ своихъ честнѣйшихъ представителяхъ. Нельзя опредѣлить рѣзкихъ границъ, гдѣ оканчивается ворона, гдѣ начинается мой типъ и гдѣ онъ переходитъ въ паву; но не нужно думать, что типъ -- ни пава, ни ворона, все равно, что миртовскій индифферентистъ. О, это далеко не индифферентные ребята! Характеристическая черта Бѣлинскаго, какъ типа, говоритъ Михайловскій: -- постоянныя страданія изъ-за погони за правдой. Тотъ же авторъ замѣчаетъ, что такихъ Бѣлинскихъ у насъ на Руси милліонъ. Ихъ не видно, потому что условія жизни сдѣлали ихъ маленькими Бѣлинскими... Что такое маленькій Бѣлинскій? Не есть ли это ни пава, ни ворона?.. Онъ родился, этотъ маленькій Бѣлинскій, между воронами, въ вороньей обстановкѣ, родился впечатлительнымъ, сердечнымъ, добрымъ и сразу почувствовалъ себя неладно въ вороньей средѣ. Онъ задыхается, ищетъ воздуха, а тамъ, у подножія божества, спокойно расположились павы. Онъ рвется къ нимъ и, смотря по тому, далеко шагнулъ или нѣтъ, онъ превращается въ маленькаго, средняго или великаго Бѣлинскаго. Будемъ его такъ и называть. Онъ, во всякомъ случаѣ, ни пава, ни ворона, но онъ и не индифферентистъ. Характеристическая черта ни пава, ни ворона, неудовлетворенность и стремленіе къ идеалу. Ни вороны, ни павы этого не испытываютъ: у первыхъ нишЯчГ подобнаго и не зарождалось въ головѣ, а вторыя успокоились на лаврахъ какой-нибудь такой широкой идеи, что предъ нею всѣ сомнѣнія, терзанія -- нуль! Бѣлинскому завидно это олимпійское спокойствіе. Онъ такъ энергически (великій Бѣлинскій) рвется къ подножію Юноны, что, наконецъ, достигаетъ его и съ восторгомъ смотритъ внизъ на громадный вороній міръ, копошащійся тамъ, далеко; но тутъ-то оказывается, что павой ему никогда не бывать, не потому, чтобы его щипали, а потому, что въ немъ самомъ много вороньяго, онъ страстно любитъ воронъ... Вотъ и начинаетъ чудить Бѣлинскій. Онъ протягиваетъ руку внизъ, зоветъ воронъ, несмотря на то, что ни павамъ, ни богинѣ это, можетъ быть, вовсе не желательно; потомъ, когда вороны не обнаруживаютъ ни малѣйшаго поползновенія летѣть такъ высоко вверхъ, онъ схватываетъ богиню за подолъ платья и тянетъ ее внизъ, къ воронамъ... Когда и эти усилія ни къ чему не приводятъ, онъ, больной и измученный, проклинаетъ и божество, и воронъ, и умираетъ... ни павой, ни вороной"...

На литературное поприще Андрей Осиповичъ выступилъ въ 1877 году и дебютировалъ повѣстью, которая была озаглавлена этимъ излюбленнымъ его терминомъ -- "Ни пава, ни ворона". Составитель этого некролога жилъ тогда въ провинціи и помнитъ, какое сильное впечатлѣніе произвела на читающую публику эта оригинальная вещь. Въ послѣдствіи въ "Карьерѣ" былъ изображенъ тотъ же типъ въ образѣ "молодого человѣка". Разсказъ обратилъ на себя вниманіе художественной стороной выполненія ^и упрочилъ за Андреемъ Осиповичемъ репутацію изобразителя типовъ молодого поколѣнія. Недаромъ фельетонисты такихъ газетъ, какъ "Новое Время" и "Недѣля", обрушивались на него всею силою своего паскуднаго легкомыслія. Отмѣтимъ кстати, что Андрей Осиповичъ никогда не раздражался этими отзывами, онъ смѣялся надъ горемычными "критиками", и ихъ глупость и наглость оправдывалъ, добродушно улыбаясь, тѣмъ, что они пишутъ "вороньими перьями".

1878--1880 гг. были особенно гибельны для здоровья Андрея Осиповича. Онъ перенесъ два тифа и сталъ кашлять. Жилъ онъ въ послѣднее время "роскошно", какъ онъ выражался. Уроками онъ добывалъ рублей 30, 40 въ мѣсяцъ, которые и издерживалъ на себя, а литературный заработокъ отсылалъ роднымъ. Комната у него была крошечная (отъ 10 до 15 р. въ мѣсяцъ), и онъ часто перемѣнялъ квартиру, въ надеждѣ найти что-нибудь поудобнѣе, обѣдалъ въ кухмистерскихъ за 40 к., одѣвался "весьма прилично", такъ-что, по внѣшности, производилъ впечатлѣніе человѣка "благоденствующаго". Бѣдность научила его относиться къ каждой заработанной копейкѣ съ уваженіемъ и жить съ изумительной аккуратностью.

Конечно, надломленный жизнью, онъ сурово относился къ счастливцамъ, которымъ судьба не была мачихой, и, поэтому, многіе находили его сухимъ, черствымъ человѣкомъ. Одна барыня-сибаритка заговорила съ нимъ о любви, какъ съ литераторомъ, который долженъ тонко понимать страданія нѣжныхъ сердецъ. Онъ сказалъ ей въ отвѣтъ: "сударыня, вы съ жиру бѣситесь". Всякое внѣшнее проявленіе сантиментальности, восторгъ передъ картиной или вообще художественнымъ произведеніемъ, онъ обрывалъ съ такой же грубостью. Это не потому, чтобы онъ былъ чуждъ такихъ восторговъ -- онъ, напримѣръ, любилъ картины и даже самъ хорошо рисовалъ -- а потому-что ему казалось уродливымъ явленіемъ расходовать нравственную эмоцію на то, что можно назвать низшимъ родомъ нравственнаго наслажденія, и въ тоже время игнорировать "высшій родъ" этихъ наслажденій. "Ничто не можетъ быть выше нравственной красоты, говорилъ онъ:-- и мы живемъ въ такое время, когда красота эта достигаетъ идеала. Восторгъ передъ этой красотой поглощаетъ всѣ другіе восторги".

Но если онъ былъ грубоватъ и сухъ съ людьми, которыхъ не считалъ своими и которыхъ художническая прозорливость позволяла ему видѣть насквозь, со всѣми ихъ мелкими, себялюбивыми побужденіями, за то онъ былъ нѣженъ и деликатенъ съ друзьями, которыхъ, впрочемъ, у него было немного. Горячее сердце его было открыто для нихъ, какъ и его убогій кошелекъ. Я никогда не зналъ болѣе обязательнаго и теплаго человѣка, какъ покойный Андрей Осиповичъ. Искренній и прямой, онъ никогда не лукавилъ съ людьми, былъ безукоризненно чистъ и умѣлъ беззавѣтно привязывать къ себѣ.

Въ его манерѣ говорить, ходить, одѣваться, кланяться чувствовался южанинъ, нѣсколько застѣнчивый, по полный юмора, потому-что тонкая наблюдательность и умѣнье схватывать смѣшныя стороны даннаго положенія никогда не покидали его, и, даже когда онъ молчалъ, по его свѣтлымъ глазамъ можно было видѣть игру этого органическаго юмора, отъ котораго онъ не могъ отдѣлаться. На югѣ, на правомъ и на лѣвомъ берегу Днѣпра, можно не рѣдко встрѣтить людей, весьма похожихъ на Андрея Осиповича, у которыхъ внутреннія терзанія и цѣлыя душевныя драмы прикрываются юморомъ, даже каламбуромъ. Это ужь особенность расы. Нѣкоторые, читая разсказы Андрея Осиповича, полагали, что ему стоило большихъ трудовъ его манера писать. Но я зналъ хорошо этого человѣка и утверждаю, что, напротивъ, ему стоило большихъ трудовъ не писать въ этой манерѣ, когда ему совѣтовали, сохранивъ юморъ, придающій такой блескъ его произведеніямъ, воздержаться отъ каламбурничанъя, ибо каламбуръ всегда антихудожественъ.

Обладая большой начитанностью и широкимъ умомъ, Андрей Осиповичъ, при томъ талантѣ, который, несомнѣнно, отличаетъ его произведенія, могъ бы выработать изъ себя, съ теченіемъ времени, крупную литературную силу. Но жестокая борьба за жизнь черезчуръ рано погасила этотъ благородный талантъ.

Зловѣщіе признаки исхода незамѣтной болѣзни Андрея Осиповича, которую онъ считалъ "легонькимъ бронхитомъ", появилась въ срединѣ лѣта прошлаго года, когда онъ пожилъ на дачѣ въ крошечной комнаткѣ съ сквознымъ вѣтромъ и течью. Онъ поѣхалъ на югъ, въ Винницу, но тамъ дождь (фигурирующій въ предсмертномъ разсказѣ его: "Исторія") промочилъ его до костей и онъ уже серьёзно простудился, такъ что, снова появившись въ августѣ въ Петербургѣ, испугалъ меня своимъ чахоточнымъ видомъ.

Въ ноябрѣ онъ уѣхалъ за-границу, увы! съ тѣмъ, чтобъ никогда не возвращаться на родину, которую такъ страстно любилъ и маками которой болѣлъ и терзался...

Чистый образъ этого юноши, добраго и благороднаго, едва ли скоро изгладится изъ памяти тѣхъ, кто его зналъ.


I. Ясинскій.


"Отечественныя Записки", No 4, 1882