Якушкин Павел Иванович
Из Орловской губернии

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

СОЧИНЕНІЯ
П. И. ЯКУШКИНА

Изданіе Вл. Михневича.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
1884.

http://az.lib.ru

     

ИЗЪ ОРЛОВСКОЙ ГУБЕРНІИ.

Орелъ, 30-го марта, 1861 г.

   Городъ Орелъ, какъ извѣстно, построенъ очень недавно. Не свѣряясь съ лѣтописями, -- да это и не подходитъ къ моей задачѣ, -- я разскажу исторію юрода Орла по здѣшнимъ изустнымъ сказаніямъ; впрочемъ, у васъ есть подъ руками "Исторія города Орла", написанная здѣшнимъ мѣщаниномъ Дмитріемъ Ивановичемъ Басовымъ въ 1837 году, а какъ она составлена тоже по изустнымъ преданіямъ, то я буду пользоваться и этою "исторіею".
   По преданіямъ, до временъ Ивана Грознаго за литовскими набѣгами, до самой Орлы (Орешка), никакихъ поселеній не было; а какъ Грозный сталъ строить много городовъ, то по благословенію московскаго митрополита Макарія Богослова, въ 1565 году былъ построенъ и Орелъ. Говорятъ, что при впаденіи рѣки Орлика въ Оку, на правомъ берегу Орлика, гдѣ теперь стоитъ церковь Богоявленія, росъ большой дубъ, а на томъ дубѣ водились Орлы; поэтому рѣка назвалась Орлой, а городъ Орломъ. Едва городъ сталъ населяться, какъ наступили смуты: явились самозванцы. Въ исторіи Басова объ этомъ времени тамъ сказано: "Грѣхъ ради нашихъ, по напущенію Божію, былъ гладъ въ Россіи три лѣта; въ то время появился и польскомъ королевствѣ самозванецъ, по имени Гришка Отрепьевъ, назвался царевичемъ Дмитріемъ, и обольстилъ короля и вельможъ, которые ему, Отрепьеву, и повѣрили, и далъ ему король войска..."
   Самозванецъ Гришка Отрепьевъ или Гришка-Разстрижка, какъ зоветъ его народъ, съ королевскимъ войскомъ пошелъ на Москву и въ Брянскѣ былъ встрѣченъ царскимъ войскомъ; но царское войско, вмѣсто отпора, цѣловало крестъ Гришкѣ-Разстрижкѣ. И стало у Разстрижки много войска: всѣ войска съ двухъ царствъ -- со всего царства русскаго и со всего королевства польскаго. Сталъ Гришха-Разстрижка въ Брянскѣ и послалъ, намъ и заправскіе царскіе указы и въ Москву, и въ Тулу, и въ Рязань, и въ Калугу, и въ Орловское Городище; а указъ написанъ такой: "всѣ знай: я Гришка-Разстрижка -- царевичъ Дмитрій, а Борисъ Годуновъ, всѣхъ бояръ, народъ надулъ! Онъ самозванецъ, а я настоящій царь", и всѣ города во всей Россіи цѣловали Разстрижкѣ крестъ; только одинъ городъ -- Орловское городище, не сталъ цѣловать ежу креста: для того, -- царскій братъ родной Иванъ Ѳедоровичъ Годуновъ былъ здѣсь воеводою; онъ и укрѣпилъ народъ здѣшній своему брату царю Борису Годунову. Тогда Гришка со всѣми своими поляками бросился на Орелъ и всѣхъ гражданъ казнилъ и перевѣшалъ, а которые остались въ живыхъ, тѣхъ разослалъ по разнымъ городамъ {Въ исторіи г. Басова сказано: что это было въ 1602 году, и хоть ему сказывалъ столѣтній старецъ за вѣрное, но должно быть ошибся: самозванецъ появился въ московскомъ царствѣ только въ октябрѣ 1604 года.}.
   Послѣ того Гришка пошелъ на Москву; на Москвѣ сперва-наперво онъ всѣхъ прельстилъ; ну, да скоро дознались до подлиннаго, что Разстрижка точно Разстрижка, а не Дмитрій царевичъ; какъ скоро признали его Гришкой-Разстрижкой, такъ и убили его шельмеца, какъ собаку.
   Убили Гришку, проявился другой самозванецъ, Петрушка {Болотникова, сподвижника втораго самозванца, звали Иваномъ. Авт.} Болотниковъ; этотъ Петрушка Болотниковъ собралъ шайку бродягъ, всякой сволочи, къ нему пристали и бояре... только не всѣ, а много таки бояръ пристало; тогда Петрушка Болотниковъ бросился на Орелъ, и сталъ изъ Орла указы посылать; а когда же стали тѣхъ указовъ слушать, онъ перешелъ въ Калугу, гдѣ и убіенъ бысть, и вся та сволочь, татары, какіе съ нимъ были, крымскіе, ногайскіе, бросились по разнымъ городамъ и стали города жечь, и Орелъ городъ весь выжгли до послѣдняго двора.
   Послѣ всего этого, выбранъ былъ царемъ на русское царство Михайло Ѳедоровичъ Романовъ; а поляковъ изъ Москвы выгонять стаи, тѣ бросились къ Орлу и остановились по рѣкѣ Орлицѣ, на Царскомъ Броду; тогда царь Михайло послалъ на нихъ князя Пожарскаго и гражданина Минина, которые ихъ выбили на кромскую дорогу, а потомъ послали ихъ къ Окѣ. Поляки отошли къ тому мѣсту, гдѣ рѣка Цанъ впадаетъ въ Оку, верстъ за 10 отъ Орла, и построили себѣ городокъ; этотъ городокъ и теперь виденъ, прозывается онъ Лисовскимъ курганомъ; ну, только князь Пожарскій и оттуда ихъ выгналъ и они бросились къ Кромамъ. Тамъ ихъ отбилъ воевода и въ Кромы не пустилъ; поляки -- къ Болхову, и такъ ихъ дѣло не подошло; они побѣжали къ городу Бѣлеву, такъ съ князь Пожарскій и гражданинъ Мининъ и порѣшили!
   Когда поляковъ не стало, народъ весь усмирился; царь Михайло, благословясь у своего роднаго батюшки Филарета Никитича, патріарха московскаго, приказалъ срубить въ пажить убіенныхъ деревянную церковь во имя Введенія Божіей матери {При этой церкви былъ послѣ женскій монастырь, который теперь переведенъ къ церкви Рождества Богородицы.}, и въ 1636 году срубили церковь уже на лѣвомъ берегу Орлика и стали опять строить городъ; сперва, говорятъ, было только пять дворцовъ {Уменьшительное отъ слова дворъ, то есть дворишко.}, и всѣ пять избушекъ стояли лицомъ къ рѣкѣ Орлику, а на старомъ мѣстѣ были огороды и виднѣлись кое-гдѣ отъ стараго города развалины.
   Городъ сталъ строиться на правомъ берегу Орлика; съ полверсты выше стараго мѣста были построены воеводскія палаты и соборная церковь; на правомъ берегу Оки почти не было строеній, и въ концѣ Ильинки {Площадь, на которой теперь базаръ. Авт.} или на Новосельской улицѣ стоялъ глаголь (Г), на этомъ глаголѣ людей вѣшали; на этомъ мѣстѣ въ настоящее время, какъ говорятъ, 3-й части съѣзжій домъ стоитъ и питейная контора; но только или было нѣсколько глаголей, или онъ переносился на разныя мѣста; такъ, Басову разсказывала старуха, что "житель города Орла Иванъ Ѳедоровичъ, за разные его нехорошіе поступки и за бродяжничество, и тутъ же за воровство, быль повѣшенъ на глаголѣ; глаголъ стоялъ за Орликомъ (на лѣвомъ берегу Орлика), гдѣ теперь старый Окуловъ домъ."
   -- Мы стояли, говорила старуха:-- съ этой стороны (на правой) у самаго берега и все было видно; да и тѣнь-то въ водѣ видна была; все было видно: какъ рвался то, какъ метался, какъ кричалъ... а повѣсили его за ребра.
   -- А давно это было?
   -- А какъ придти Пугачеву, передъ тѣмъ временемъ: передъ самой пугачевщяной; тогда за царя была у насъ царица Катерина Алексѣевна. Еще должно сказать, что около Никитской церкви, среди лѣсу, стоялъ убогій домъ, куда зимой сносили мертвыхъ изъ бѣдныхъ семействъ, гдѣ они лежали до вторника Ѳоминой недѣли; въ этотъ день сходился народъ изъ города и изъ деревни, торжественно хоронилъ всѣхъ, и въ этотъ день, по разсказамъ стариковъ, бывала значительная ярмарка.
   О постройкахъ церквей, часовенъ, воеводскихъ домовъ, я говорятъ не буду; я думаю для читателей, незнающихъ положенія Орла, это незанимательно; да и для самихъ жителей орловскихъ это описаніе лишено-бы было большей части интереса, такъ какъ нынѣшній Орелъ по плану произведенъ, всѣ улицы перемѣнились, зданія, церкви перенесены на другія мѣста, и на бывшій, только что рождавшійся Орелъ, совсѣмъ не походитъ, а потому я разскажу нѣсколько историческихъ воспоминаній города Орла.
   Изъ историческихъ лицъ здѣсь болѣе всѣхъ помнятъ Петра Перваго, разсказываютъ, что онъ проѣзжалъ черезъ Орелъ; черезъ Оку его перевозили на паромѣ (тогда моста на Окѣ во все лѣто не строили).
   Сперва перевозили самого императора, а такъ поѣхали за его бричкой что ли, коляской ли, -- не знаю, какъ назвать, такъ говорилъ мнѣ батюшка; бричечка безъ рессоръ, говорилъ мнѣ одинъ старикъ. Пока привезли царскую коляску съ того берега, царь стоялъ на этомъ берегу, и царю поднесли вмѣсто хлѣба-соли -- блюдо малины; и стоялъ онъ на берегу, говорятъ, такой суровый, строгій.
   Замѣчательно, что Петръ Первый здѣшнимъ народомъ прилагается, часто вовсе не къ мѣсту, ко многимъ пѣснямъ, даже и не историческимъ; такъ въ пѣснѣ о смерти генерала здѣсь поютъ:
  
   Царя Бѣлаго гусары
   Петра Перваго...
  
   Или про татарскій полонъ:
  
   Отпусти меня
   На святую Русь,
   Въ свою сторону,
   Къ императору
   Къ Петру Первому.
  
   Собственно же пѣсенъ, относящихся къ Петру Первому, ни въ Орлѣ, ни въ Орловской губерніи, я не слыхалъ ни одной, хотя и помнятъ его; такъ, о вышеописанномъ проѣздѣ его черезъ Орелъ разсказываютъ, что Петръ ѣхалъ на Преславное Полтавское сраженіе; основаніе Пушкарской и Стрѣлецкой слободъ также приписываютъ (что и достовѣрно) петровскимъ преобразованіямъ, впрочемъ мало уважая эти преобразованія. Разсказываютъ, что пушкари московскіе забунтовали противъ Петра, Петръ и велѣлъ ихъ переселить по разнымъ городамъ; которыхъ прислали въ Орелъ, тѣхъ поселили особой слободой, и стала та слобода прозываться Пушкарской; послѣ дознался Петръ, что съ пушкарями вмѣстѣ за одно были и стрѣльцы; онъ и стрѣльцовъ разбилъ по разнымъ тоже городамъ; переселенные въ Орелъ -- поставили подъ Орломъ Стрѣлецкую слободу.
   Въ прежнее время, да не такъ еще давно, кругомъ всего города Орла стоялъ лѣсъ, только за Богоявленіемъ и сѣяли хлѣба, а то все лѣсъ; старики, которые есть еще, помнятъ здѣшніе лѣса, помнятъ и жителей тѣхъ лѣсовъ -- страшныхъ разбойниковъ. Про злодѣйства ихъ и теперь разсказываютъ со страхомъ.
   -- Здѣсь кругомъ верстъ на сто, а то и на другое сто -- все лѣса были, говорилъ мнѣ здѣшній старожилъ:-- лѣса были дремучіе, а въ тѣхъ лѣсахъ не столько звѣря было дикаго, сколько разбойниковъ. Недаромъ орловцевъ зовутъ "промышленныя головы", а то и другая поговорка есть: "Орелъ да Кромы, -- старинные воры; Ливны всѣмъ ворамъ дивны; Елецъ всѣмъ ворамъ отецъ; да и Карачевъ на поддачу!".. Вотъ, слыхалъ ты, къ примѣру взять, Рытикъ Ѳедька -- чего чего онъ ни дѣлалъ! Поймаютъ его, засадятъ въ грогъ, скуютъ руки ему, ноги, а онъ напишетъ угольками на стѣнѣ лодку, плеснетъ на лодку водой, сядетъ въ лодку со всѣми островными, да и поплыветъ куда ему надо! Сколько разъ его ловили, столько разъ онъ пропалъ, да и пропадетъ изъ острога! Насилу догадались: какъ попроситъ пить, такъ дадутъ квасу, а воды хоть распросись -- ни ложки... ну, и извели. А еще былъ Кудеяръ; этотъ, гдѣ-гдѣ не разбойничалъ: и къ Калугѣ, и къ Тулѣ, и къ Рязани, и къ Ельцу, и къ Воронежу, и къ Смоленску -- вездѣ побывалъ, вездѣ свои станы разставлялъ, и много кладовъ позарылъ въ землю, да все съ проклятіями: страшный колдунъ былъ. И какою поганой силой владѣлъ: раскинетъ на берегу рѣчки, озера, такъ какого ручья, раскинетъ полушубокъ или свиту, и ляжетъ спать; однимъ глазомъ спитъ, другимъ сторожитъ, нѣтъ ли погони гдѣ; правый глазъ заснулъ, лѣвый сторожитъ: а тамъ лѣвый спи, правый сторожи, -- такъ въ перемѣну; а какъ завидитъ гдѣ сыщиковъ, вскочитъ на ноги, броситъ на воду полушубокъ, на чемъ спалъ, и станетъ тотъ полушубокъ не полушубокъ, а лодка съ веслами; сядетъ Кудеяръ въ ту лодку и поминай какъ звали... Такъ и издохъ своей смертью, -- никакъ изловить его не могли, какъ такъ ни старались.
   -- Давно онъ жилъ?
   -- Давно! Видишь ты: въ Брянскѣ прошла Десна рѣка, за Брянскомъ дальше Десна рѣка, до Кудеяра все прямо текла, а при Кудеярѣ луку дала.
   -- Какъ луку дала?
   -- А вотъ, какъ: сперва шла прямо, а послѣ крюкомъ пошла, крюкомъ выгнулась.
   -- Отчего же Десна луку дала?
   -- Вотъ отчего: на самомъ томъ мѣстѣ, гдѣ теперь лука, былъ дремучій лѣсъ, и въ томъ лѣсу Кудеяръ притонъ имѣлъ, а въ томъ лѣсу на самомъ берегу на Деснѣ стоялъ дворишко, или два, -- такъ выселочекъ небольшой. Въ этомъ выселкѣ жилъ мужикъ степенный, мужикъ настоящій, и онъ порядки по-Божья: людей не забижалъ, дурными дѣлами не занимался, и была у него дочь прераскрасавица-красавица, и полюбилась она этому Кудеярищу-разбойнику; у хорошаго мужика дѣвка-дочь не зашалитъ, и дѣвка-то не такая была, чтобъ прельститься на разбойника. Кудеяръ такъ и сякъ -- все его дѣло не выгораетъ! Захотѣлъ Кудеяръ дѣвку силкомъ захватить. Присмотрѣлъ онъ пору-времячко, когда отецъ съ матерью а работу что ли пошли, на крестины ли къ кому, -- только во всей избѣ въ одна эта дѣвка осталась. Глядитъ дѣвка въ окно, видитъ, Кудеяръ въ избу ждетъ; та двери на запоръ и сидятъ ни жива, ни жертва... сталъ Кудеяръ въ двери стучаться.
   -- Что тебѣ надо? спрашиваетъ дѣвка: -- зачѣмъ пришелъ?
   -- Пусти, говоритъ Кудеяръ: -- надо!
   -- Да что надо-то?
   -- А мнѣ тебя надо: съ собой хочу взять, -- долго я этого времени дожидалъ! Отвори скорѣй!
   -- Не отворю, говоритъ дѣвка:-- ступай, разбойникъ этакой, ступай откуда пришелъ!
   -- А не хочешь волею, рыло воротишь, такъ силою заставлю полюбить!
   Какъ сказалъ эти слова Кудеяръ -- и сталъ двери ломать; а дѣвка, сама не своя, схватила икону Пресвятой Владычицы Богородицы, что въ переднемъ углу стояла, -- схватила да въ окно и выпрыгнула, не успѣла дѣвка выскочить въ окно, какъ Кудеяръ разломалъ дверь и въ избу смотритъ, а въ избѣ никого нѣтъ. Глядь въ окно: видитъ дѣвка къ рѣчкѣ Деснѣ бѣжитъ; онъ за ней въ догонку побѣжалъ; дѣвка отъ него, онъ за ней; совсѣмъ ужь было догналъ, только дѣвка подбѣжала жъ Деснѣ и стала молиться: "Матушка, Пречистая Богородица! Матушка, Десна-рѣка! не сама я тому виною, -- пропадаю отъ злаго человѣка!" -- Сказала тѣ слова и бросилась въ Десну-рѣку; и Десна-рѣка тотъ же часъ на томъ мѣстѣ пересохла и въ сторону пошла, луку дала, такъ-что дѣвка стала на одномъ берегу, а Кудеяръ, разбойникъ, очутился на другомъ! Такъ Кудеяръ никакого зла и не сдѣлалъ; а другіе говорятъ, что Десна какъ кинулась въ сторону, такъ волною-то самого Кудеяра захватила да и утопила.
   -- А еще про старинныхъ разбойниковъ -- про кого народъ здѣсь не разсказываетъ?
   -- Да народъ болтаетъ еще про попа Ерему.
   -- Что, попъ Ерема тоже былъ кощунъ?
   -- Нѣтъ, какъ попу можно! попъ крестомъ!
  

Орелъ, 2-го апрѣля.

   Разсказываютъ еще про разбойниковъ Сироту, Зерина или Зельнина. Сирота звѣрства не дѣлалъ, больше мошенничалъ; его нѣсколько разъ ловили, кажется, разъ двѣнадцать, и онъ каждый разъ находилъ способы уходить изъ острога. Говорятъ, что входя, пойманный, въ судъ, онъ обращался къ судьямъ съ слѣдующею рѣчью:
   "Господа судьи! вы меня поберегите, я васъ поберегу, такъ-то хорошо будетъ и какъ и мнѣ!"
   И въ самомъ дѣдѣ выходило хорошо и судьямъ и Сиротѣ; онъ указывалъ на богатыхъ мужиковъ, какъ на своихъ сообщниковъ, тѣхъ привозили въ судъ, брали съ нихъ все, что могли, потомъ сводили на очныя ставки съ Сиротой; на очныхъ ставкахъ Сирота отпирался, что онъ того человѣка знать не знаетъ и вѣдать не вѣдаетъ. Наконецъ онъ былъ окончательно пойманъ и, кажется, сосланъ въ Сибирь. Разбойничалъ онъ очень недавно: лѣтъ тридцать тому назадъ, проживалъ около Липовицы лѣтъ двѣнадцать, и несмотря на то, что онъ почти ни отъ кого не скрывался, его никто не рѣшался поймать: всѣ знали, что изъ суда Сироту выпустятъ, а Сирота послѣ краснаго пѣтуха подпуститъ. Про пожаръ и вспоминать страшно; пожаръ, по поговоркѣ, хуже всякаго вора: воръ хоть стѣны оставитъ, а пожаръ и стѣнъ не оставитъ.
   Сирота сложилъ пѣсню, которую и теперь можете услыхать въ Орловской губерніи. Вотъ эта пѣсня:
  
   Сирота-ли, Сирота,
   Ты сиротушка!
   Сиротецъ, удалецъ
   Горе -- вдовкинъ сынъ.
   Да ты спой, Сирота,
   Съ горя пѣсенку!
   -- "Хорошо пѣсни пѣть,
   Да побѣдавши;
   Я и я ли молодецъ
   Легъ не ужиналъ,
   По утру рано всталъ,
   Да не завтракалъ;
   Да плохой былъ обѣдъ,
   Коли хлѣба нѣтъ!
   Нѣтъ ни хлѣба, нѣтъ ни соли,
   Нѣтъ ни кислыхъ щей.
   Я пойду ли, молодецъ,
   Съ горя въ темный лѣсъ,
   Я срублю-ли, молодецъ,
   Я иголочку!
   Я иголочку, я дубовую,
   Да я ниточку
   Я вязовую!
   Хорошо иглой шить
   Подъ дорогой жить:
   Ужь и разъ-то я стебнулъ
   Да я сто рублей,
   А другой-то разъ стебнулъ
   Да я тысячу.
   А какъ третій разъ стебнулъ --
   Казны смѣты нѣтъ!"
   Сирота ты, Сирота!
   Ты Сиротушка,
   Гдѣ твоя казна?
   Во сыромъ бору
   Подъ сосною;
   Подъ сосною
   Подъ зеленою!
  
   Про Зельнина разсказываютъ, что онъ разъ зарѣзалъ женщину въ лѣсу ни за грошъ.
   Шла черезъ лѣсъ беременная баба, на встрѣчу той бабѣ Зельнинъ разбойникъ.
   -- Здравствуй, баба! говоритъ Зельнинъ.
   -- Здравствуй, батюшка.
   -- Узнала ты, баба, меня?
   -- Нѣтъ, кормилецъ, не призвала.
   -- Я Зельнинъ!
   Баба такъ и обмерла, да въ ноги.
   -- Батюшка! у меня ничего нѣтъ; возьми одежку, какая есть; отпусти, пожалуйста; не меня одну пустишь, -- пустишь еще душу; душу, что у меня въ утробѣ: я беременна.
   -- Давно я искалъ беременной бабы.
   -- Да на что жь тебѣ, родимый, беременная баба? говоритъ, перепугавшись, та баба.
   -- А посмотрѣть, какъ младенецъ въ утробѣ своей матери сидитъ, какъ онъ такъ находится. ,
   -- Батюшка! кормилецъ!...
   -- Да что толковать!
   Хватилъ Зельнинъ бабу въ брюхо, пропоролъ животъ бабѣ, да и сталъ смотрѣть, какъ лежитъ младенецъ въ утробѣ своей матери, а на бѣду его, ѣхалъ обозъ, -- ну, и застали молодца на дѣлѣ; скрутили руки назадъ, да и въ острогъ!...
   Приходилъ народъ въ острогъ, спрашивалъ у Зельнина: "какъ младенецъ во чревѣ своей матери сидитъ? Какъ онъ такъ находится?"
   -- Вотъ такъ! скажетъ Зельнинъ, и скорчится: показываетъ, какъ младенецъ сидитъ; скорчится, засмѣется -- и пойдутъ его корчи ломать, ломать самого Зельнина; и до самой смерти сидѣлъ Зельнинъ въ острогѣ, какъ помѣшанный. А и смерть его была не легкая: судъ присудилъ Зельнина повѣсить.
   Когда сказали Зельнину, что судъ присудилъ, то онъ только засмѣялся, какъ будто это дѣло несбыточное.
   -- Ну, это еще посмотримъ, говоритъ Зелнинъ: -- кто кого повѣситъ: или меня, Зельнина, палачъ Камчатниковъ, или я, Зельнинъ, того палача Камчатникова!
   Въ то время палачомъ въ Орлѣ былъ орловскій мѣщанинъ Камчатниковъ. Услыхалъ Камчатниковъ про похвальбу Зельнина.
   -- Ну, говоритъ, посмотримъ! Богъ не выдастъ, говоритъ пословица, свинья не съѣстъ!
   А зналъ Камчатниковъ, что Зельнину трехъ здоровыхъ мужиковъ на одну руку было мало... Зельнинъ силачемъ во всему городу слылъ.
   Пришло время Зельнину расплачиваться за свои тяжкіе грѣхи; сперва повели его въ церковь, исповѣдали, причастили святыхъ таинъ; послѣ дали въ руки толстую желтаго воску свѣчу и повели на висѣлицу его за большимъ карауломъ; какъ ни хвастался Зельнинъ своей силой, а пришло дѣло къ расправѣ, задрожалъ... пока дошелъ изъ церкви до висѣлицы, -- всѣ руки воскомъ закапалъ. Пришли въ висѣлицѣ, взвели его на рундукъ, который былъ поставленъ спереди висѣлицы... а народу собралось весь городъ: самъ воевода пріѣхалъ смотрѣть, какъ палачъ Камчатниковъ будетъ съ Зельнинымъ поступать.
   Когда взвели Зельнина на рундукъ, Камчатниковъ, же трогая еще Зельнина, закричалъ громкимъ голосомъ:
   -- Господинъ воевода! прикажи мнѣ надъ нимъ свою волю взять!
   -- Когда онъ тебѣ даденъ въ руки, отвѣчалъ воевода:-- то воля твоя съ нимъ, какъ хочешь!
   Тогда Камчатниковъ вынулъ изъ кармана припасенную веревочку, связалъ Зельнину руки, ладонь къ ладони, пальцы къ пальцамъ, и перевязалъ ему пальцы по парно, потомъ надѣлъ ему на голову шнурокъ, а послѣ петлю и толкнулъ это съ рундука. Зельнинъ рванулся всей силой, -- думалъ веревку перервать. Тогда былъ законъ такой: кто съ висѣлицы сорвется, тому все прощалось. Но какъ Зельнинъ ни силенъ быхъ, веревки все-таки не оборвалъ; палачъ Камчатниковъ за похвальбу на него сердитъ былъ и веревку припасъ крѣпкую; такъ и кончился Зельнинъ.
   Убійство матери, съ единственною цѣлію видѣть ребенка во чревѣ, приписываютъ многимъ; подобное преступленіе должно быть было сдѣлано давно и такъ поразило всѣхъ, что его приписываютъ многимъ злодѣямъ-разбойникамъ.
  

Орелъ, 4-ю апрѣля.

   Лѣтъ около ста тому назадъ, жилъ купецъ Никита Ивановичъ Давыдовъ; на дочери этого Давыдова былъ женатъ Медвѣдевъ, а у Медвѣдева въ домѣ жилъ самъ воевода; стало быть Давыдовъ былъ въ силѣ. Нанялъ онъ у купца Олябьева харчевню, въ которой самъ Олябьевъ калачи пекъ.
   Приходитъ Давыдовъ рано по утру въ харчевню; Олябьевъ подрѣзалъ калачи ножомъ, хотѣлъ въ печь сажать; Давыдовъ сталъ Олябьева гнать изъ харчевни.
   -- Дай, говоритъ Олябьевъ:-- калачи спеку, тогда сей же часъ и выйду изъ харчевни.
   -- Ступай, кричитъ Давыдовъ: -- ступай сейчасъ!
   Давыдовъ сильно на воеводу надѣялся.
   Слово за слово, дошло дѣло до драки; у Олябьева на бѣду былъ ножикъ, которымъ онъ калачи подрѣзалъ, и пырнулъ онъ тѣмъ ножомъ Давыдова въ животъ.
   Давыдовъ бросился изъ харчевни въ тайную канцелярію къ воеводѣ; только добѣжалъ до половины дороги -- упалъ; изъ окна увидала лекарка, схватила иголку и зашила Давыдову животъ; тотъ сперва пошелъ все-таки въ тайную канцелярію, показалъ воеводѣ раны и тогда уже отправился домой пѣшкомъ, а къ вечеру умеръ.
   Олябьева взяли подъ караулъ.
   Бургомистромъ тогда былъ Степанъ Степановичъ Кузнецовъ; человѣкъ онъ былъ великій; любилъ честь, чтобы всѣ его боялись и кланялись; когда что говоритъ, чтобы всѣ его слушали. Въ несчастію Олябьева, Кузнецовъ дослуживалъ срокъ, и на слѣдующихъ выборахъ онъ зналъ, что его не выберутъ. Народъ сталъ Кузнецову смѣяться: "вотъ ты бургомистръ, а Олябьева дѣла не могъ кончить, да и не кончишь. Не твоего ума это дѣло!..." и эти слова показались Кузнецову за великую обиду. Не долго думалъ онъ, приказалъ привести на площадь Олябьева, кликнулъ палача Ивана, онъ же Голованъ-Волокитинъ-Кореневъ, и сталъ Олябьевымъ разыскивать. Пытки тогда были разныя: какого обливали на морозѣ холодною водою, иныхъ сѣкли и перекресткахъ плетьми, инымъ крячили головы, инымъ хомутъ надѣвали; и какъ добьются правды, тогда станутъ по винѣ наказывать: кнутомъ бить, да ноздри рвать, а то и совсѣмъ повѣсятъ... сталъ Кореневъ разыскивать Олябьевымъ: надѣли на него хомутъ; Олябьевъ закричалъ благимъ матомъ... разнеслось по улицамъ: "Кузнецовъ разыскиваетъ Олябьевымъ." Одни побѣжали смотрѣть на казнь, другіе бросились къ Степану Окулову. Степанъ Окуловъ по всему Орлу за перваго силача слылъ, да и работники у него были подобраны молодецъ въ молодцу -- ребята удалые... Прибѣжалъ народъ къ Окулову, кричитъ:
   -- Кузнецовъ на площади Олябьевымъ разыскиваетъ! Олябьевъ кричитъ не своимъ голосомъ, жалостнымъ голосомъ!
   Какъ Окуловъ вскочитъ, крикнетъ своихъ работниковъ, сейчасъ прибѣжало человѣкъ 18 работниковъ, ухватили дубье, рогачи да на площадь -- Олябьева отбивать. Окулову очень жалко стало Олябьева: у Окулова сердце было очень жалостивое. А тѣмъ временемъ прибѣжали на площадь къ Кузнецову сосѣди Окулова.
   -- Убѣгай куда, кричатъ ему:-- бѣжитъ вонъ самъ Степанъ Окуловъ съ товарищами!
   Бургомистръ Кузнецовъ зналъ ухватку Степана Окулова, узналъ, что тутъ придется многимъ пить смертную чашу, не сталъ дожидаться Окулова, и побѣжалъ чрезъ рѣку Оку въ бродъ, а на ту пору былъ поводокъ; прібѣжалъ онъ на дворъ къ Ивану Пастухову, да такъ и спрятался... Увидѣлъ народъ, что бургомистръ убѣжалъ и народъ разсыпался во всѣ стороны. Палачъ Кореневъ видитъ -- дѣло плохо! Самъ бѣжитъ... на площади остался одинъ Олябьевъ въ хомутѣ, безъ всякаго движенія: какъ хомутъ ему надѣли, такъ руки и вывихнулись -- лопатки назадъ, такъ до смерти и ходилъ...
   -- Гдѣ бургомистръ? крикнулъ Окуловъ Степанъ, прибѣжавъ съ своими товарищами на площадь.
   Только никто ему не отвѣтилъ: на площади народу не было, а Олябьевъ только стоналъ, а отвѣчать не могъ.
   -- Отыскать Кузнецова!
   Товарищи Окулова бросились за Кузнецовымъ, отыскивая по всему городу, но отыскать не могли, а привели только одного палача Коренева.
   -- Гдѣ бургомистръ? спросилъ его Окуловъ, весь дрожа отъ ярости, замахиваясь на него дубовымъ рогачомъ.
   -- Не знаю, едва проговорилъ палачъ отъ страху.
   Онъ думалъ, что тутъ его смертный часъ насталъ.
   -- Снять съ Олябьева хомутъ, сказалъ Окуловъ своимъ товарищамъ: -- надо высвободить его.
   Какъ ни старались товарищи, какъ ни хлопоталъ самъ Окуловъ, все-тали хомута снять не могъ: станутъ снимать, Олябьевъ закричитъ, у тѣхъ и руки опустятся.
   -- Снимай ты! приказалъ тогда Степанъ Кореневу-палачу.
   Палачъ сейчасъ же снялъ хомутъ, тогда Олябьевъ поклонился Окулову и всѣмъ это товарищамъ.
   -- Спасибо какъ, сказалъ онъ:-- спасибо всѣмъ какъ, добрые поди, что не оставили меня у моего смертнаго часу!
   -- Не на чемъ, отвѣчалъ Окуловъ, и пошелъ домой; Олябьевъ тоже, какъ его ни измучили, а пѣшкомъ побрелъ во-свояси.
   Когда выздоровѣлъ Олябьевъ, пошелъ въ Петербуртъ къ царицѣ Екатеринѣ Алексѣевнѣ, съ просьбой на бургомистра Кузнецова; царица за такой его, Кузнецова поступокъ, приказала: Кузнецова сослать въ Таганрогъ, Олябьева отъ всякаго суда освободить, да еще въ пользу его со всего суда штрафъ взять.
   Сослали Кузнецова въ Таганрогъ; только онъ такъ недѣлю прожилъ; вышелъ манифестъ, а по тому манифесту его вернули опять въ Орелъ, гдѣ Кузнецовъ жилъ до самой смерти своей.
   -- Кузнецовъ былъ сердитъ за что нибудь на Олябьева? спрашивалъ я разсказчиковъ.
   -- Нѣтъ, отвѣчали мнѣ:-- Кузнецовъ былъ человѣкъ большой, а Олябьевъ маленькій; бургомистръ Кузнецовъ, чай, и совсѣмъ не зналъ Олябьева.
   -- Какъ же Кузвецовъ рѣшился, не дождавшись суда, разыскивать Олябьевымъ?
   -- Да такъ сдуру! порядки старые забросили, а къ новымъ еще не привыкли. Сперва такія-то дѣла на міру рѣшали; міръ, извѣстное дѣло, не ошибается: одинъ совретъ, десять человѣкъ правду скажутъ; а какъ подѣлали бургомистровъ, да поставили ихъ по городамъ, они и задумали, что бургомистръ замѣстъ цѣлаго міра дѣла рѣшать можетъ. Отъ этой-то необразованноcти Кузнецовъ и разыскивалъ самъ собою Олябьевымъ; ну, Кузнецова и хотѣли наказать, а міръ -- какъ накажешь? Міра наказать нельзя!
  

Орелъ, 7-го апрѣля.

   Здѣсь разсказываютъ про многихъ разбойниковъ; но замѣчательно, что народъ про нихъ вспоминаетъ съ сочувствіемъ. Сироту, Дуброву, Тришку Сибиряка, Засарина и другихъ народъ выставляетъ протестовавшими и -- только; злодѣянія разбойниковъ, злодѣйства безъ цѣли, я разсказалъ всѣ, или почти что всѣ; но удалыя шутки всѣ разсказать довольно трудно; только въ нихъ есть одно: это защита слабыхъ отъ сильныхъ, бѣдныхъ отъ богатыхъ, и въ особенности господскихъ крестьянъ отъ злыхъ помѣщиковъ. Разскажу нѣсколько такихъ происшествій.
   Тришкѣ Сибиряку, который жидъ