Якубович Петр Филиппович
Переводы из "Цветов зла" Шарля Бодлера

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 9.70*5  Ваша оценка:


   Шарль Бодлер

Цветы зла

  
   Перевод Петра Якубовича (В кн.: Ш. Бодлэр. Цветы Зла. СПб., 1909)
  
   II. Альбатрос. Перевод П. Якубовича
IX. Дурной монах. Перевод П. Якубовича
LVI. Осенняя мелодия. Перевод Эллиса
LXV. Кошки. Перевод П. Якубовича
LXXIV. Сплин ("Февраль, седой ворчун и враг всего живого..."). Перевод П. Якубовича
LXXX. Алхимия скорби. Перевод П. Якубовича
LXXXVI. Предупредитель. Перевод П. Якубовича
LXXXVII. Непокорный. Перевод П. Якубовича

ПАРИЖСКИЕ КАРТИНЫ

XCV. Пейзаж. Перевод П. Якубовича
С. Маленькие старушки. Перевод П. Якубовича
СIII. Скелет-земледелец. Старинная виньетка. Перевод П. Якубовича
СIХ. "Служанка скромная с великою душой...". Перевод П. Якубовича
   ВИНО
CXV. Хмель убийцы. Перевод П. Якубовича

ЦВЕТЫ ЗЛА
CXVIII. Эпиграф к одной осужденной книге. Перевод П. Якубовича
CXXVII. Амур и череп. Старинная виньетка. Перевод П. Якубовича

РАЗНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ
Неожиданное. Перевод П. Якубовича
Оскорбленная луна. Перевод П. Якубовича 
  
  
   ==========================================================
  
   II. АЛЬБАТРОС
  
   Когда в морском пути тоска грызет матросов,
Они, досужий час желая скоротать,
Беспечных ловят птиц, огромных альбатросов,
Которые суда так любят провожать.

И вот, когда царя любимого лазури
На палубе кладут, он снежных два крыла,
Умевших так легко парить навстречу бури,
Застенчиво влачит, как два больших весла

Быстрейший из гонцов, как грузно он ступает!
Краса воздушных стран, как стал он вдруг смешон!
Дразня, тот в клюв ему табачный дым пускает,
Тот веселит толпу, хромая, как и он.

Поэт, вот образ твой! Ты также без усилья
Летаешь в облаках, средь молний и громов,
Но исполинские тебе мешают крылья
Внизу ходить, в толпе, средь шиканья глупцов.


   IX. ДУРНОЙ МОНАХ
  
   На сумрачных стенах обителей святых,
Бывало, Истина в картинах представала
Очам отшельников, и лед сердец людских,
Убитых подвигом, искусство умеряло.

Цвели тогда, цвели Христовы семена!
Немало иноков, прославленных молвою,
Смиренно возложив свой крест на рамена,
Умели славить Смерть с великой простотою.

Мой дух - могильный склеп, где, пОслушник дурной,
Я должен вечно жить, не видя ни одной
Картины на стенах обители постылой...

- О, нерадивый раб! Когда сберусь я с силой
Из зрелища моих несчастий и скорбей
Труд сделать рук моих, любовь моих очей?
  
   XXIX. ПАДАЛЬ
  
   Было ясное утро. Под музыку нежных речей
   Шли тропинкою мы; полной грудью дышалось.
   Вдруг вы вскрикнули громко: на ложе из жестких камней
   Безобразная падаль валялась...
   Как бесстыдная женщина, нагло вперед
   Обнаженные ноги она выставляла,
   Открывая цинично зеленый живот,
   И отравой дышать заставляла...
   Но, как будто на розу, на остов гнилой
   Небо ясно глядело, приветно синея!
   Только мы были хмуры, и вы, ангел мой,
   Чуть стояли, дрожа и бледнея.
   Рои мошек кружились вблизи и вдали,
   Неприятным жужжаньем наш слух поражая;
   Вдоль лоскутьев гнилых, извиваясь, ползли
   И текли, как похлебка густая,
   Батальоны червей... Точно в море волна,
   Эта черная масса то вниз опадала,
   То вздымалась тихонько: как будто она
   Еще жизнию смутной дышала.
   И неслась над ней музыка странная... Так
   Зерна хлеба шумят, когда ветра стремленьем
   Их несет по гумну; так сбегает в овраг
   Говорливый ручей по каменьям.
   Формы тела давно уже были мечтой,
   Походя на эскиз, торопливо и бледно
   На бумагу набросанный чьей-то рукой
   И закинутый в угол бесследно.
   Из-за груды каменьев на смрадный скелет
   Собачонка глядела, сверкая глазами
   И как будто смакуя роскошный обед,
   Так не вовремя прерванный нами...
   И однако и вам этот жребий грозит --
   Быть таким же гнилым, отвратительным сором,
   Вам, мой ангел, с горячим румянцем ланит
   С вашим кротко мерцающим взором!
   Да, любовь моя, да, мое солнце! Увы,
   Тем же будете вы... В виде столь же позорном,
   После таинств последних, уляжетесь вы
   Средь костей, под цветами и дерном.
   Так скажите ж червям, что сползутся в свой срок
   Пожирать ваши ласки на тризне ужасной,
   Что я душу любви моей мертвой сберег,
   Образ пери нетленно-прекрасный!
  
  
   LXV. КОШКИ
  
   От книжной мудрости иль нег любви устав,
Мы все влюбляемся, поры достигнув зрелой,
В изнеженность и мощь их бархатного тела,
В их чуткость к холоду и домоседный нрав.

Покоем дорожа и тайными мечтами,
Ждут тишины они и сумерек ночных.
Эреб в свой экипаж охотно впрег бы их,
Когда бы сделаться могли они рабами!

Святошам и толпе они внушают страх.
Мечтая, вид они серьезный принимают
Тех сфинксов каменных, которые в песках

Неведомых пустынь красиво так мечтают!
Их чресла искр полны, и в трепетных зрачках
Песчинки золота таинственно блистают.
  
  
   LXXIV. СПЛИН
  
   Февраль, седой ворчун и враг всего живого,
Насвистывая марш зловещий похорон,
В предместьях сеет смерть и льет холодный сон
На бледных жителей кладбища городского.

Улегшись на полу, больной и зябкий кот
Не устает вертеть всем телом шелудивым;
Чрез желоб кровельный, со стоном боязливым,
Поэта старого бездомный дух бредет.

Намокшие дрова, шипя, пищат упрямо;
Часы простуженной им вторят фистулой;
Меж тем валет червей и пиковая дама, -

Наследье мрачное страдавшей водяной
Старухи, - полные зловонья и отравы,
Болтают про себя о днях любви и славы...
  
  
   LXXX. АЛХИМИЯ СКОРБИ
  
   Один рядит тебя в свой пыл,
Другой в свою печаль, Природа.
Что одному гласит: "Свобода!" -
Другому: "Тьма! Покой могил!"

Меркурий! ты страшишь меня
Своею помощью опасной:
Мидас алхимик был несчастный -
Его еще несчастней я!

Меняю рай на ад; алмазы
Искусно превращаю в стразы;
Под катафалком облаков

Любимый труп я открываю
И близ небесных берегов
Ряд саркофагов воздвигаю...
  
  
   LХХXVI. ПРЕДУПРЕДИТЕЛЬ
  
   В груди у всех, кто помнит стыд
И человеком зваться может,
Живет змея, - и сердце гложет,
И "нет" на все "хочу" шипит.

Каким ни кланяйся кумирам, -
Предайся никсам иль сатирам, -
Услышишь: "Долга не забудь!"

Рождай детей, малюй картины,
Лощи стихи, копай руины -
Услышишь: "Долог ли твой путь?"

Под игом радости и скуки
Ни одного мгновенья нет,
Когда б не слышался совет
Жизнь отравляющей гадюки.
  
  
   LXXXVII. НЕПОКОРНЫЙ
  
   Крылатый серафим, упав с лазури ясной
Орлом на грешника, схватил его, кляня,
Трясет за волосы и говорит: "Несчастный!
Я - добрый ангел твой! узнал ли ты меня?

Ты должен всех любить любовью неизменной:
Злодеев, немощных, глупцов и горбунов,
Чтоб милосердием ты мог соткать смиренно
Торжественный ковер для Господа шагов!

Пока в твоей душе есть страсти хоть немного,
Зажги свою любовь на пламеннике Бога,
Как слабый луч прильни к Предвечному Лучу!"

И ангел, грешника терзая беспощадно,
Разит несчастного своей рукой громадной,
Но отвечает тот упорно: "Не хочу!"
  
   ПАРИЖСКИЕ КАРТИНЫ
  
   ХСV. ПЕЙЗАЖ
  
   Чтоб целомудренно слагать мои эклоги,
Спать подле неба я хочу, как астрологи, -
Из окон чердака, под мирный лепет снов,
Гуденью важному внимать колоколов.
Там, подперев щеку задумчиво рукою,
Увижу улицу я с пестрой суетою,
И мачт Парижа - труб необозримый лес,
И ширь зовущих нас к бессмертию небес.
Отрадно сквозь туман следить звезды рожденье,
В завешенном окне лампады появленье,
И дыма сизого густые пелены,
И чары бледные колдующей луны.
Там будут дни мои неслышно течь за днями.
Когда ж придет зима с докучными снегами,
Все двери, входы все закрою я гостям
И чудные дворцы в ночи моей создам!
И буду грезить я о горизонтах синих,
О сказочных садах, оазисах в пустынях,
О поцелуях дев небесной красоты,
О всем, что детского бывает у мечты.
Пусть под окном моим мятеж тогда бушует, -
Меня он за трудом любимым не взволнует:
В искусство дивное всецело погружен -
По воле вызывать весны волшебный сон,
Из сердца извлекать я буду волны света,
Из мыслей пламенных - тепло и роскошь лета.
  
  
   С. МАЛЕНЬКИЕ СТАРУШКИ
  
   Посвящено Виктору Гюго
   I
   В изгибах сумрачных старинных городов,
Где самый ужас, все полно очарованья,
Часами целыми подстерегать готов
Я эти странные, но милые созданья!

Уродцы слабые со сгорбленной спиной
И сморщенным лицом, когда-то Эпонимам,
Лаисам и они равнялись красотой...
Полюбим их теперь! Под ветхим кринолином

И рваной юбкою от холода дрожа,
На каждый экипаж косясь пугливым взором,
Ползут они, в руках заботливо держа
Заветный ридикюль с поблекнувшим узором.

Неровною рысцой беспомощно трусят,
Подобно раненым волочатся животным;
Как куклы с фокусом, прохожего смешат,
Выделывая па движеньем безотчетным...

Меж тем глаза у них буравчиков острей
Как в ночи лунные с водою ямы, светят:
Прелестные глаза неопытных детей,
Смеющихся всему, что яркого заметят!

Вас поражал размер и схожий вид гробов
Старушек и детей? Как много благородства,
Какую тонкую к изящному любовь
Художник мрачный - Смерть вложила в это сходство!

Наткнувшись иногда на немощный фантом,
Плетущийся в толпе по набережной Сены,
Невольно каждый раз я думаю о том -
Как эти хрупкие, расстроенные члены

Сумеет гробовщик в свой ящик уложить...
И часто мнится мне, что это еле-еле
Живое существо, наскучившее жить,
Бредет, не торопясь, к вторичной колыбели...

Рекой горючих слез, потоком без конца
Прорыты ваших глаз бездонные колодцы,
И прелесть тайную, о милые уродцы,
Находят в них бедой вскормленные сердца!

Но я... Я в них влюблен! - Мне вас до боли жалко,
Садов ли Тиволи вы легкий мотылек,
Фраскати ль старого влюбленная весталка
Иль жрица Талии, чье имя знал раек.
  
   II
   Ах! многие из вас, на дне самой печали
Умея находить благоуханный мед,
На крыльях подвига, как боги, достигали
Смиренною душой заоблачных высот!

Одних родимый край поверг в пучину горя,
Других свирепый муж скорбями удручил,
А третьим сердце сын-чудовище разбил, -
И слезы всех, увы, составили бы море!
  
      III
   Как наблюдать любил я за одной из вас!
В часы, когда заря вечерняя алела
На небе, точно кровь из ран живых сочась,
В укромном уголку она одна сидела

И чутко слушала богатый медью гром
Военной музыки, который наполняет
По вечерам сады и боевым огнем
Уснувшие сердца сограждан зажигает.

Она еще пряма, бодра на вид была
И жадно песнь войны суровую вдыхала:
Глаз расширялся вдруг порой, как у орла,
Чело из мрамора, казалось, лавров ждало...
   IV
   Так вы проходите через хаос столиц
Без слова жалобы на гнет судьбы неправой,
Толпой забытою святых или блудниц,
Которых имена когда-то были славой!

Теперь в людской толпе никто не узнает
В вас граций старины, терявших счет победам;
Прохожий пьяница к вам с лаской пристает
Насмешливой, гамэн за вами скачет следом.

Стыдясь самих себя, вы бродите вдоль стен,
Пугливы, скорчены, бледны, как привиденья,
Еще при жизни - прах, полуостывший тлен,
Давно созревший уж для вечного нетленья!

Но я, мечтатель, - я, привыкший каждый ваш
Неверный шаг следить тревожными очами,
Неведомый вам друг и добровольный страж, -
Я, как отец детьми, тайком любуюсь вами...

Я вижу вновь рассвет погибших ваших дней,
Неопытных страстей неясные волненья;
Чрез вашу чистоту сам становлюсь светлей,
Прощаю и люблю все ваши заблужденья!

Развалины! Мой мир! Свое прости вам вслед
Торжественно я шлю при каждом расставанье.
О, Евы бедные восьмидесяти лет,
Увидите ль зари вы завтрашней сиянье?..
  
  
   CIII. СКЕЛЕТ-ЗЕМЛЕДЕЛЕЦ
  
   Старинная виньетка
Среди ученых книжных груд,
Что в виде мумий позабытых,
Слоями пыли перевитых,
В лавчонках уличных гниют,
В глаза бросаются порою,
Будя толпу печальных дум
И поражая вместе ум
Какой-то важной красотою,
Рисунки странные: скелет
Иль остов, мускулов лишенный,
С лопатой, в землю погруженной,
Стоит, как пахарь древних лет.

- Колодник, взятый у могилы,
Всегда зловещий и немой,
Скажи: чьей волей роковой
Ты напрягаешь снова силы
Давно разбитых позвонков?
В чьей это ферме захудалой
Плодами жатвы небывалой
Ты закрома набить готов?

Иль хочешь ты, эмблемой странной
Пророча всем одну судьбу,
Нам показать, что и в гробу
Неверен сон обетованный?
Что все нам может изменить,
Что даже смерть с могилой лживы,
И там, где смолкнет гул наживы,
Увы! придется, может быть,
В полях неведомого края
Взрывать нам девственную новь,
Ногой, истерзанною в кровь,
На край лопаты налегая?..
  
  
   CVIII
  
   Служанка скромная с великою душой,
Безмолвно спящая под зеленью простой,
Давно цветов тебе мы принести мечтали!
У бедных мертвецов, увы, свои печали, -
И в дни, когда октябрь уныло шелестит
Опавшею листвой над мрамором их плит,
О, как завидуют они нам бесконечно,
Нам, дремлющим в тепле, в уютности беспечной,
В то время, как они, под гнетом черных снов,
Без доброй болтовни, в стенах сырых гробов,
Скелеты мерзлые, изрытые червями,
Лежат... И сыплются беззвучными клоками
На них снега зимы... И так года текут.
И свежих им венков друзья не принесут!

Холодным декабрем, во мраке ночи синей,
Когда поют дрова, шипя, в моем камине, -
Увидевши ее на креслах в уголку,
Тайком поднявшую могильную доску
И вновь пришедшую, чтоб материнским оком
Взглянуть на взрослое дитя свое с упреком, -
Что я отвечу ей при виде слез немых,
Тихонько каплющих из глаз ее пустых?
  
  
  
   ВИНО
  
   CXV. ХМЕЛЬ УБИЙЦЫ
  
   Жена в земле... Ура! Свобода!
Бывало, вся дрожит душа,
Когда приходишь без гроша,
От криков этого урода.

Теперь мне царское житье.
Как воздух чист! Как небо ясно!
Вот так весна была прекрасна,
Когда влюбился я в нее.

Чтоб эта жажда перестала
Мне грудь иссохшую палить,
Ее могилу затопить
Вина хватило бы... Не мало!

На дно колодца, где вода,
Ее швырнул я вверх ногами
И забросал потом камнями...
- Ее забуду я - о, да!

Во имя нежных клятв былого,
Всего, чему забвенья нет,
Чтоб нашей страсти сладкий бред
И счастья дни вернулись снова,

Молил свиданья я у ней
Под вечер, на дороге темной.
Она пришла овечкой скромной...
Ведь глупость - общий грех людей!

Она была еще прелестна,
Как труд ее ни изнурил,
А я... я так ее любил!
Вот отчего нам стало тесно.

Душа мне странная дана:
Из этих пьяниц отупелых
Свивал ли кто рукою смелых
Могильный саван из вина?

Нет! толстой шкуре их едва ли
Доступна сильная вражда,
Как, вероятно, никогда
Прямой любви они не знали,

С ее бессонницей ночей,
С толпой больных очарований,
С убийством, звуками рыданий,
Костей бряцаньем и цепей!

- И вот я одинок, я волен!
Мертвецки к вечеру напьюсь
И на дороге растянусь,
Собою и судьбой доволен.

Что мне опасность и закон?
Промчится, может быть, с разбега
С навозом грузная телега,
Иль перекатится вагон

Над головой моей преступной,
Но я смеюсь над Сатаной,
Над папой с мессою святой
И жизнью будущею купно!
  
  
  
   ЦВЕТЫ ЗЛА
  
   CXVIII. ЭПИГРАФ К ОДНОЙ ОСУЖДЕННОЙ КНИГЕ
   Друг мира, неба и людей,
Восторгов трезвых и печалей,
Брось эту книгу сатурналий,
Бесчинных оргий и скорбей!

Когда в риторике своей
Ты Сатане не подражаешь,
Брось! - Ты больным меня признаешь
Иль не поймешь ни слова в ней.

Но, если ум твой в безднах бродит,
Ища обетованный рай,
Скорбит, зовет и не находит, -

Тогда... О, брат! тогда читай
И братским чувством сожаленья
Откликнись на мои мученья!
  
  
   CXXVII. АМУР И ЧЕРЕП
  
   Старинная виньетка
Не то шутом, не то царем,
В забавно-важной роли,
Амур на черепе людском
Сидит, как на престоле.

Со смехом мыльных пузырей
За роем рой вздувает
И света призрачных детей
В надзвездный мир пускает.

Непрочный шар в страну небес
Летит, блестя, играя...
Вдруг - лопнул, брызнул и... исчез,
Как сновиденье рая!

И череп, слышу я, с тоской
Не устает молиться:
"Забаве дикой и смешной
Ужели вечно длиться?

Ведь то, что твой жестокий рот
Так расточает смело,
Есть мозг мой, мозг, о злой урод,
Живая кровь и тело!"
  
   РАЗНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ
  
   НЕОЖИДАННОЕ
  
   Отец еще дышал, кончины ожидая,
А Гарпагон в мечтах уже сказал себе:
"Валялись, помнится, средь нашего сарая
Три старые доски - гроб сколотить тебе".
"Я - кладезь доброты, - воркует Целимена. -

Природа создала прекрасною меня..."
Прекрасною?! Душа, исполненная тлена,
Трещит, как окорок, средь адского огня.
Мня светочем себя, кричит газетчик пыльный
Тому, кого он сам во мраке утопил:
"Где этот Всеблагой, Всезрящий и Всесильный,
Который бедняка хоть раз бы защитил?"
И всех их превзойдут развинченные фаты,
Которые, входя в молитвенный экстаз,
И плачут, и твердят, раскаяньем объяты:
"Мы станем добрыми, о небо... через час!"
Часы же счет ведут: "У ада житель лишний!
Грозили мы ему, шептали: близок враг.
Но он был слеп и глух, он был подобен вишне,
Которую грызет невидимый червяк".
И вот приходит Тот, над кем вы все смеялись,
И гордо говорит: "Уже немало дней
Из дароносицы моей вы причащались,
За черной радостной обеднею моей.
Вы храм воздвигли мне в душе богопротивной,
Тайком лобзали вы меня в нечистый зад...
Признайте ж Сатану, услышав клич призывный
И хохота его торжественный раскат!
Иль вы надеялись, трусливые лисицы,
Хозяина грехов лукаво провести, -
Не бросив журавля, не выпустить синицы,
Сокровища сберечь и с ними в рай войти?
Чтоб дичь мою добыть, я натружал мозоли,
Я ночи проводил, не закрывая глаз...
Ко мне, товарищи моей печальной доли,
Я отвести пришел в свои владенья вас!
Под грудой вашего наваленного праха,
Под толщею земли чертог сияет мой,
Чудовищный, как я, облитый морем страха,
Из цельных черных глыб, над бездною немой...
Он создан из грехов всего земного мира,
В нем скорбь моя живет, любовь моя и честь!"

А где-то высоко, - там, в глубине эфира, -
Архангел между тем трубит победы весть,
Победы вечной тех, чье сердце повторяло:
"Благословен твой бич, карающий Отец!
Благословенна скорбь! Твоя рука сплетала
Не для пустой игры колючий наш венец".
И в эти вечера уборки винограда
Так упоительно, так сладостно звучит
Неустрашимый рог... Он светел, как награда
За дни страданий и обид!
  
  
   ОСКОРБЛЕННАЯ ЛУНА
  
   Луна, моих отцов бесхитростных отрада,
Наперсница мечты, гирляндою цветной
Собравшая вокруг звезд раболепный рой,
О, Цинтия моя, ночей моих лампада!

Что видишь ты, плывя в воздушной синеве?
Восторги ль тайные на ложе новобрачном,
Поэта ль над трудом, в его раздумье мрачном,
Иль змей, резвящихся на мягкой мураве?

Под желтым домино, царица небосклона,
Спешишь ли ты, как встарь, ревнуя и любя,
Лобзать увядшие красы Эндимиона?

- Нет! Я гляжу, как грудь, вскормившую тебя,
Сын оскуделых дней, беля и притирая,
Над зеркалом твоя склонилась мать седая.

Оценка: 9.70*5  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru