Яковлев Н.
Как он прозрел

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Из воспоминаний ех-адвоката).
    Текст издания: журнал "Отечественныя Записки", No 2, 1878.

   

КАКЪ Я ПРОЗРѢЛЪ.

(Изъ воспоминаній ех-адвоката).

I.

   ...Я торжествовалъ и мое торжество было совершенно законно. Я воображалъ себя не послѣдней спицей въ колесницѣ Сонногородскаго правосудія и имѣлъ на то самыя прочныя основанія. Слава обо мнѣ, какъ опытномъ и притомъ даже честномъ адвокатѣ, гремѣла по всѣмъ градамъ и весямъ Сонногородской губерніи. Кліенты осаждали меня толпами и даже иногда поздно ночью ломились ко мнѣ въ двери, оскорбленные людской неправдой. Синіе листы, большіе синіе листы съ неровными краями, испещренные словами "а буде ежели", "свято и нерушимо", узенькія полоски бумаги, являвшія, что тогда-то такой то повиненъ такому-то столько то, наполняли ящики моего письменнаго стола, сверху совсѣмъ загроможденнаго бумагами. Я отводилъ, апеллировалъ, кассировалъ, защищалъ, обвинялъ, однимъ словомъ, совершалъ все, что требовалось отъ меня для водворенія счастія на землѣ... Мѣстные адвокаты злобствовали и скрежетали зубами, ибо къ нимъ не шелъ никто изъ жаждущихъ отыскать свои права, и я могъ наслаждаться всѣми выгодами положенія монополиста...
   Торжество было полное, результаты моей дѣятельности очевидны, осязаемы. Я разливалъ благодѣянія кругомъ себя. Кліенты мои ликовали, проливали слезы умиленія и благодарили небо, ниспославшее имъ такого благодѣтеля. Благодарность ихъ ко мнѣ доходила до того, что (я навѣрное знаю это) одна вдова предпринимала путешествіе въ монастырь за 18 верстъ отъ города съ единственной цѣлью вынуть за мое здравіе просфору... Да одна ли она!
   Почетъ и уваженіе окружали меня, возрастая съ каждымъ днемъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ возрастало и вознагражденіе, получаемое мной за веденіе дѣлъ, по таксѣ, для присяжныхъ повѣренныхъ установленной.
   Въ свою очередь, я тоже ликовалъ, но вовсе не потому, что мои доходы увеличивались. Нѣтъ, я торжествовалъ, потому что былъ глубоко убѣжденъ въ томъ, что, служа Сонногородскому правосудію, я служу правосудію вообще и всей своей дѣятельностью какъ нельзя болѣе способствую торжественному шествію впередъ той колесницы, на которой возсѣдаетъ слѣпая неумытная богиня со своими никого не обмѣривающими вѣсами и мечемъ, карающимъ только неправду.
   Да, причина моего торжества заключалась вовсе не въ томъ, что я получалъ полную возможность обставлять цвѣтами лѣстницы моей квартиры, заводить рысаковъ, бить зеркала и стекла въ трактирахъ, немедленно и щедро расплачиваясь за все это чистоганомъ. У меня нетолько не было такихъ артистическихъ наклонностей, но мнѣ становилось даже больно, когда въ публикѣ начало укореняться мнѣніе, что подобныя доблести составляютъ необходимую принадлежность хорошаго адвоката, что онѣ мѣрило адвокатскихъ способностей. Вслѣдствіе всего этого, меня сначала обѣгали. Наученные опытомъ Сонногородцы, видя, что я живу смирно, недоумѣвали, какой я адвокатъ, и полагали, что я ничего не знаю. Но я все-таки продолжалъ вести спартанскій образъ жизни, считалъ себя обязаннымъ вести его для того, чтобы доказать, что можно быть хорошимъ адвокатомъ, неизломавши ни одного стакана въ трактирѣ -- и доказалъ...
   Я бился не изъ-за денегъ, у меня не было даже желанія скопить что-нибудь и потомъ оставить адвокатуру. Напротивъ, я всю жизнь хотѣлъ быть адвокатомъ и вотъ почему. Несмотря ни то, что я былъ адвокатъ, я все таки былъ вмѣстѣ съ тѣмъ идеалистъ. Я какъ-то умѣлъ сочетать и полученіе вознагражденія по таксѣ и идеальныя стремленія. Я торжествовалъ, потому что, по моему мнѣнію, я служилъ правдѣ и наглядно доказывалъ ту совсѣмъ забытую истину, что адвокатъ и жуликъ вовсе ни синонимы. Дѣйствительно, жульничества въ моей дѣятельности немогли отыскать, несмотря на всѣ свои старанія, даже самые заклятые враги мои, Сонногородскіе адвокаты. Ни одинъ изъ нихъ нетолько не могъ сказать, чтобы я продалъ кого-либо изъ своихъ кліентовъ, но не смѣлъ даже заикнуться и о томъ, что бы я, воспользовавшись невѣденіемъ довѣрителя, получилъ лишній рубль сверхъ того, что мнѣ слѣдовало по таксѣ.
   Я всей душой былъ преданъ правдѣ и стремился водворить ее на землѣ. Водворить же ее, по моему мнѣнію, было очень легко. Правда представлялась мнѣ не въ видѣ какихъ-нибудь новоявленныхъ истинъ, для которыхъ надо было ломать старое и очищать такимъ образомъ мѣсто. Синіе листы, явленные у нотаріуса и записанные въ реестрѣ подъ такими-то NoNo, а также многоразличные, нигдѣ не явленные документы -- скрижали, на которыхъ начертывалась правда. Осуществлять то, что было написано въ этихъ листахъ и разсчитываться за это по таксѣ -- вотъ что было нужно для водворенія правды на землѣ. Я былъ такъ глубоко въ этомъ убѣжденъ, что не спалъ ночи, размышляя надъ синими листами; даже помышленіемъ я никогда не рѣшался нарушить таксу.
   Въ чемъ состояла правда -- было видно изъ синяго листа съ перваго взгляда. Надо было только осуществить. Трудность для этого представлялась только въ началѣ моей практики и заключалась въ томъ, что содержаніе синихъ листовъ было до нельзя разнообразно. Сегодня скрижаль гласила одно, завтра другое. Для того, чтобы осуществить, надо было доказать справедливость того и другого. Это было не легко, но только сначала. Потомъ трудность совершенно исчезла, и я дошелъ въ умѣніи доказывать до полной виртуозности. Часто въ одномъ и томъ же засѣданіи у меня оказывались два совершенно противорѣчивые листа. Я нисколько не унывалъ. Бралъ одинъ листъ и начиналъ восхвалять, напримѣръ, тѣхъ, кто, снимая съ вола шкуру, помнитъ, что больше одной драть не полагается. Рѣчь моя приводила всѣхъ въ восторгъ, залъ потрясали рукоплесканія, предсѣдатель звонилъ... Волненіе публики, вызванное моей рѣчью, затихало. Судъ изрекалъ, что я правъ. Переходили къ слушанію другого дѣла, Прежній листъ откладывался, я бралъ новый, начиналъ и... Я самъ себѣ дивился, но рѣчь была еще блистательнѣе. Тѣ, кто къ дѣламъ о сдираніи шкуръ, находили возможнымъ припутывать ариѳметику, втаптывались въ грязь. Необыкновенное знаніе, иронія такъ и блистали. Истина торжествовала. Стѣны суда грозили рухнуть отъ грома рукоплесканій, звонокъ предсѣдателя не помогалъ... приходилось очищать залъ.
   Единственное препятствіе было побѣждено, и я сдѣлался настоящимъ насадителемъ правды. Дѣло пошло какъ по маслу. Стоило только взглянуть въ синій листъ, осуществить -- и правда сіяла. Въ интересахъ послѣдней мудрствовать лукаво не полагалось, ибо тогда легко было вдаться въ обстоятельства, къ дѣлу неотносящіяся. Синій листъ и больше ничего! Ни взадъ, ни впередъ смотрѣть было не нужно. Да и къ чему... Какое дѣло мнѣ: было до того, какъ образовался этотъ листъ, что за человѣкъ мой кліентъ, и что онъ сдѣлаетъ съ той неустойкой, которую я взыщу ему. Все это ко мнѣ не относилось. Я долженъ былъ только взыскать, не касаясь обстоятельствъ постороннихъ и не смотря ни на какихъ лицъ.
   Итакъ, я ежечасно, ежеминутно насаждалъ на землѣ правду, а мои кліенты благоденствовали и спали спокойно, поручивъ мнѣ свои дѣла.-- "Этого, небось, за 100 руб не купишь! Нѣтъ, братъ, этотъ срока не проглядитъ!" -- "Теперь ты о дѣлѣ не горюй. Все равно, что выиграно, коли онъ взялъ!" Такіе возгласы слышались обо мнѣ отовсюду.
   Что мнѣ еще было нужно! Мнѣ завидовали не одни адвокаты. О нихъ нечего и говорить, ибо совершенно понятно, до чего они бѣсновались, вида, какъ мои доходы возрастаютъ и возрастаютъ. Глядя на мою дѣятельность, умилялись всѣ, кто также какъ и я, обладали похвальной наклонностью послужить правдѣ. Я живо помню, какъ одинъ изъ этихъ людей рисовалъ то, что ждетъ меня впереди, и онъ не ошибался. Дѣйствительно, меня ждала слава на всю Сонногородскую Губернію, а, можетъ быть, и дальше, слава человѣка, который не пожалѣетъ живота для своихъ кліентовъ, слава человѣка, котораго нельзя купить, хотя бы противная сторона прибавила 2 красненькихъ сверхъ того, что слѣдовало отъ довѣрителя по таксѣ.
   Упоенный торжествомъ, я думалъ всю жизнь трудиться на избранномъ поприщѣ, но вдругъ...
   Какъ хорошо а помню этотъ день! Предо мной совершенно неожиданно предсталъ тотъ, кого я уже началъ забывать. Это былъ одинъ мой старый пріятель. (Мы учились съ нимъ вмѣстѣ, и тогда еще онъ казался мнѣ какимъ-то особеннымъ). Попалъ онъ въ Сонногородскъ проѣздомъ, просидѣлъ у меня нѣсколько часовъ, только нѣсколько часовъ, въ продолженіе которыхъ, пожалуй, ничего почти и не сказалъ, но мое торжество было омрачено. Отчасти я самъ былъ виновникомъ этого омраченія. Я не утерпѣлъ, и передъ нимъ, даже передъ нимъ, явилъ признаки своего ликованія, начавъ распространяться о своихъ подвигахъ. Впрочемъ, думаю, и не начни я, онъ самъ бы узналъ, что я ликую. Какъ теперь помню, я тогда былѣвоплощенное ликованіе. Даже лицо у меня было какое то особенное. Оно такъ и сіяло.
   Онъ молча слушалъ разсказъ о моихъ подвигахъ, но слушалъ такъ, какъ слушаютъ ребенка, который разсказываетъ объ игрушкахъ, только что подаренныхъ папой. На губахъ моего друга такъ и застыла улыбка, которою онъ ясно говорилъ, что ребенку тѣшиться ничѣмъ не возбраняется. Увлеченный своимъ ликованіемъ, я не вдругъ замѣтилъ такое отношеніе моего друга къ моему разсказу, но, признаюсь, какъ только мнѣ сталъ ясенъ смыслъ его улыбки, я точно онѣмѣлъ. Хотя тогда я ужь давно практиковалъ, а потому долженъ былъ бы, кажется, привыкнуть ко всякому отношенію къ своимъ рѣчамъ, но тутъ я замолчалъ... Мой другъ всегда былъ для меня тѣмъ, чего не понимаешь какъ слѣдуетъ, надъ чѣмъ иногда (только, впрочемъ, за глаза) непрочь и подтрунить, но чего, вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ-то боишься.
   Я сконфузился и замолчалъ, а онъ сидѣлъ и ждалъ, что вотъ-вотъ я опять начну. Мнѣ показалось даже, что онъ удивленно взглянулъ на меня, когда я замолчалъ.
   Нѣсколько секундъ мы безмолвствовали.
   -- Торжествуешь? спросилъ онъ наконецъ, вида, что я молчу, и по прежнему улыбнулся.
   -- Самъ посуди! произнесъ я, но больше говорить уже не могъ. Я чувствовалъ, что глаза мои разбѣгаются и не смотрятъ прямо. Улыбка моего друга стѣсняла меня.
   -- Я, братъ, давно разсудилъ, сказалъ онъ.-- И тебѣ бы, кажется, разсудить-то не мѣшало.
   -- Ты, кажется, смѣшиваешь меня съ прочими адвокатами, но я, другъ, кляузами не занимаюсь...
   Онъ какъ-то очень не хорошо захохоталъ и у меня опять прилипъ языкъ.
   -- А ты что же, добро дѣлаешь? спросилъ онъ.
   -- Я... конечно...
   -- И всегда знаешь, что добро дѣлаешь?
   -- Всегда.
   -- Гм, протянулъ онъ.-- Приглядись.
   -- Не понимаю.
   -- Конечно, гдѣ понять, если не хочешь...
   -- Да къ чему приглядываться-то? недоумѣвалъ я.
   -- Къ чему? Ко всему. Къ людямъ, для которыхъ добро дѣлаешь, къ тому, что изъ этого добра выходитъ, ну, словомъ, ко всему... Коли умъ и честь есть -- увидишь.
   Онъ замолчалъ. Я пробовалъ было, когда робость съ меня сошла, вступить съ нимъ въ трактатъ, но онъ не пожелалъ.
   Только между нами всего и было. Я проводилъ его на желѣзную дорогу. Передъ отъѣздомъ онъ высунулся изъ окна вагона, протянулъ мнѣ руку и, улыбаясь такъ же, какъ во время разговора со мной, нѣсколько секундъ смотрѣлъ на меня.
   Поѣздъ ушелъ. Я остался одинъ на платформѣ. Въ первый разъ съ тѣхъ поръ, какъ я прицѣпилъ себѣ на фракъ бѣлый значекъ, я задумался.
   Можетъ быть, въ томъ, что мой другъ такъ говорилъ со мной, и была причина того, что я вдругъ какъ-то пересталъ ликовать. Пустись онъ разсуждать, доказывать и т. д., кто знаетъ, можетъ быть, я бы по прежнему торжествовалъ. Вѣдь я былъ адвокатъ и, по всей вѣроятности, подыскалъ бы какія-нибудь возраженія... Но въ разсужденія онъ не пустился. Точно для него въ моей дѣятельности все было до того ясно, что и разсуждать объ этомъ не стоило. Это-то и сразило меня.-- Приглядись! Да, это было ужасное слово, отъ котораго я не могъ отдѣлаться. Оно, да обидный презрительный смѣхъ перевернули во мнѣ все. Въ самомъ дѣлѣ, нетолько я былъ убѣжденъ, но и другіе увѣряли меня въ томъ, что я служу правдѣ, а онъ, мой другъ, захохоталъ и притомъ такъ, что во мнѣ явилось сомнѣніе... Да, чуть ли онъ не подозрѣваетъ меня въ томъ, что я сфальшилъ, что все, передъ чѣмъ мы когда-то преклонялись, забыто... Онъ даже ни о чемъ почти не говорилъ со мной, несмотря на то, что я нѣсколько разъ старался начать разговоръ... Онъ только смотрѣлъ на меня, да улыбался...
   Надо было идти домой писать какую-то жалобу, а я, вмѣсто того, пошелъ бродить около вокзала.
   Отъ сонногородской желѣзной дороги вела вѣтвь въ пристани. Работа кипѣла. Грязные, оборванные, съ испитыми лицами работники стояли по колѣно въ вязкой, жидкой грязи и рыли землю. Тачки, наваленныя землей, сновали повсюду. Надсмотрщики, съ палками въ рукахъ, кричали на рабочихъ, укоряя ихъ въ лѣности.
   Недалеко, въ сторонѣ отъ работъ, виднѣлись какія-то конуры, вырытыя въ землѣ и покрытыя досками, на которыхъ кое-какъ была набросана земля. Я подошелъ ближе и долженъ былъ тотчасъ же зажать носъ. Непреодолимый смрадъ и вонь неслись изъ этихъ конуръ. Внутри ихъ грязь, плѣсень. На земляномъ полу, подъ нарами, стояли лужи. Дождь, очевидно, протекалъ черезъ крышу. Въ одной конурѣ двое рабочихъ лежали на нарахъ и по временемъ громко стонали. Ихъ трясла лихорадка.
   Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ работы уже кончились и землекопы приготовлялись ужинать. Въ огромномъ, до нельзя грязномъ котлѣ, вмазанномъ въ печку, кипѣла какая-то бурда. Рабочіе черпали изъ котла и разносили бурду по конурамъ, въ грязныхъ деревянныхъ посудинахъ. Своимъ отвратительнымъ мутнымъ цвѣтомъ, жидкая бурда напоминала помои, и единственно чѣмъ отличалась отъ нихъ -- это сѣрыми червями, въ изобиліи плававшими по ея поверхности. Сходство бурды съ помоями еще болѣе увеличивалось тѣмъ, что ее разливали въ такія грязныя посудины, что невозможно, кажется, было и думать о томъ, что она предназначается въ снѣдь. Посудины, какъ видно, никогда не мылись и пристававшая къ нимъ ежедневно бурда, засыхая слоями, образовала грязную толстую оболочку.
   Вмѣстѣ съ бурдой разносился хлѣбъ, но, впрочемъ, это былъ на столько же хлѣбъ, насколько бурда походила на кашу. Онъ заплѣсневѣлъ, позеленѣлъ и былъ ужасно твердъ.
   -- Ахъ, мошенники, подумалъ я:-- что надъ народомъ дѣлаютъ! Мнѣ захотѣлось узнать имя строителя этого участка, но только что я собирался подойти съ этою цѣлью къ кучкѣ рабочихъ, какъ сзади меня раздался знакомый голосъ.
   Мой кліентъ Кузницынъ привѣтствовалъ меня.
   -- Посмотрѣть? освѣдомился онъ.-- Дѣло хорошее, полюбопытствуйте.
   Оказалось, что заправлялъ этими работами никто иной, какъ тотъ же Кузницынъ.
   -- Мое, мое дѣло, докладывалъ онъ, весело ухмыляясь.-- Вѣдь я ужь давно по этой части... Только прежде отъ другихъ работалъ. А вотъ какъ вы мнѣ взыскали съ Пантелеева деньги, повелъ отъ себя... Вамъ говорю спасибо.
   Я молчалъ.
   -- Съ народомъ ничего не подѣлаешь, сѣтовалъ Кузницынъ.-- Народъ избалованъ. Такой сталъ мошенникъ народъ, что не приведи Богъ. Видите, сколько ихъ у меня осталось (онъ указалъ на работниковъ), а нанялъ больше трехсотъ... Третьей части теперь нѣтъ, разбѣжались, а работа спѣшная. Непремѣнно думаю къ мировому, надо показать примѣръ.
   Я полюбопытствовалъ, отчего землекопы разбѣжались.
   -- Такъ, ни отъ чего, развелъ руками Кузницынъ.-- Просто, народъ мошенникъ. Работой, говорятъ, морю, пищей не довольны... А что дома ѣдятъ, вы бы посмотрѣли... Работой морю!.. Посудите сами, ну, стану я имъ за то деньги платить, чтобы они на боку лежали.
   Подошелъ надсмотрщикъ. Кузницынъ поговорилъ съ нимъ о чемъ-то и потомъ опять обратился ко мнѣ.
   -- Мироваго не миновать... Проучить ихъ, разбойниковъ, надо хорошенько. Ужь я ни къ кому, какъ къ вамъ съ этимъ дѣломъ. У меня контракты; вытребовать ихъ изъ жительства и заставить работать.
   Онъ еще нѣсколько времени поговорилъ и потомъ ушелъ куда-то. Я отправился по направленію къ городу. Бурда, которой угощали рабочихъ, не выходила у меня изъ головы.
   Послѣ мнѣ еще многое пришлось узнать о подвигахъ Кузницына. Рабочимъ денегъ онъ не платилъ почти вовсе, или обсчитывалъ ихъ самымъ невѣроятнымъ образомъ. Около его конторы сидѣли цѣлыя толпы народа, дожидаясь разсчета и всячески ругая моего кліента. Но этому народу приходилось дожидаться долго, а иногда и вовсе ничего не дождаться. По сотнямъ Кузницынъ назанималъ въ Сонногородскѣ огромныя суммы и потомъ, кончивъ кое-какъ работы, тайкомъ скрылся куда-то.
   А я-то какъ для него старался! Мнѣ казалось, что его такъ обижаетъ Пантелеевъ. Кузницынъ былъ тогда, положимъ, правъ, но что же, въ концѣ-концовъ, вышло изъ моихъ стараній?..
   Сильно стемнѣло. При въѣздѣ въ городъ, у кабаковъ горѣли фонари. На улицѣ было тихо, пусто, темно. Гдѣ-то изрѣдка лаяла собака, да издали доносились протяжные звуки гармоніи. Кто-то, подъ аккомпанементъ ея, необыковенно сильно пуская въ носъ и страшно коверкая слова, докладывалъ, что
   
   Въ Петербургѣ родилася,
   Въ Новѣгородѣ росла,
   Во Москву переселилась,
   А, мнѣ кажется, тюрьма.
   
   Я подходилъ къ кабаку, который мнѣ былъ обязанъ своимъ существованіемъ. Хозяину его, Карнаухову, грозило очень непріятное возмездіе за нѣкоторыя его дѣла, но я, тронутый мольбами кабатчика, приложилъ все свое стараніе. Карнауховъ былъ спасенъ, и послѣ этого такъ ревностно занялся своимъ дѣломъ, что воздвигъ еще два новыхъ заведенія.
   Я поровнялся съ кабакомъ. Въ этотъ самый моментъ дверь его распахнулась такъ быстро, что ударилась о что-то. Стекла зазвенѣли и посыпались на крылечко. Въ дверяхъ на мгновеніе показались двѣ фигуры, между которыми шло единоборство. То сей, то оный на бокъ гнулся... но вотъ одна фигура вдругъ отдѣлилась отъ другой, щукой скатилась съ крылечка и грохнулась на землю. Судя по полету, фигурѣ этой должно быть дали здороваго тумака въ шею.
   -- Караулъ, караулъ! пронеслось въ воздухѣ.
   Но побѣдитель, оставшійся на крылечкѣ заведенія, не обратилъ особеннаго вниманія на крики своего врага и съ бранью принялся разсматривать поврежденіе, причиненное двери. При свѣтѣ фонаря, висѣвшаго у кабака, мнѣ легко было признать въ побѣдителѣ своего кліента, Карнаухова.
   -- Я къ мировому пойду, грозилъ вытолкнутый, оправившись отъ пораженія.-- Лучше добромъ отдай.
   -- Проваливай, отвѣтилъ Карнауховъ.
   Вслѣдъ затѣмъ, онъ ушелъ въ кабакъ. Другой человѣкъ остался передъ крыльцемъ и, очевидно, придумывалъ, что ему надо предпринять.
   Черезъ нѣсколько домовъ, за воротами стояли два обывателя. Когда я поровнялся съ ними, громкое "караулъ!" опять раздалось сзади меня. Около кабака, значитъ, дѣло не кончилось.
   -- Все тамъ кричатъ, разсуждалъ одинъ обыватель.-- Такое у этого Карнаухова озорство каждый день, что не приведи Богъ. Вчера десять рублей у одного вытащили; охмѣлѣлъ -- и вытащили; а самого на улицу.
   -- Поди, самъ сидѣлецъ, догадывался другой.
   -- Кромѣ его некому. Одно слово, дневной грабежъ... Того и гляди, убьютъ кого нибудь.
   -- Какъ онъ не боится!
   -- Что ему бояться! Ужь разъ судился, правъ вышелъ. Ему все ни по чемъ... Найму, говоритъ, адвоката...
   Мнѣ вдругъ стало страшно неловко: я почему-то вообразивъ, что мѣщанинъ скажетъ, какого именно адвоката найметъ Карнауховъ. Я зашагалъ скорѣе.
   Вотъ я въ самомъ центрѣ города. Тоже тихо. Изрѣдка кое-гдѣ горятъ необыкновенно тусклые фонари. Народа на улицахъ нѣтъ, только извозчики стоятъ на перекресткахъ. Въ обывательскихъ домахъ, по большей части, темно... Освѣщенныя окна клуба привлекли мое вниманіе. Домой все еще не хотѣлось, скучно... зайти развѣ? Черезъ нѣсколько секундъ, я уже былъ въ залѣ, установленномъ зелеными столами. Сонногородцы отдыхали за картами отъ дневныхъ трудовъ и весело привѣтствовали меня. Я былъ рѣдкій гость въ клубѣ.
   Мой кліентъ, Налетовъ, оказался тутъ же и тоже съ радостью встрѣтилъ меня. Впрочемъ, онъ всегда былъ радъ меня видѣть. Онъ былъ такъ благодаренъ мнѣ за то, что я помогъ ему получить наслѣдство, на которое онъ уже махнулъ рукой, потому что получить его было трудно. А получить наслѣдственныя имѣнія не мѣшало. Собственныя, конечно, тоже не благопріобрѣтенныя, не удерживались въ рукахъ и понемногу переходили къ тѣмъ, кого предки Налетова, вѣроятно, не разъ чистили по зубамъ. Получивъ наслѣдство, Налетовъ могъ продолжать прежній образъ жизни, т. е. отходить отъ карточнаго стола только для того, чтобы отправиться въ театръ, или на пикникъ съ актрисами.
   Налетовъ схватилъ меня подъ руку, и мы пошли по заламъ. Всегда беззаботный, веселый, на этотъ разъ онъ былъ что-то очень задумчивъ. Оказалось, что подписка на подарокъ актрисѣ Зарнициной шла не совсѣмъ успѣшно. Это не могло не печалить Налетова, который хотѣлъ устроить овацію Зарнициной въ пику одному важному сонногородцу, поднесшему подарокъ другой актрисѣ, Ланитиной. Зарницина и Ланитина разодрали Сонногородскъ на двѣ партіи, изъ которыхъ каждая хотѣла превзойти другую.
   Налетовъ вынулъ изъ кармана листъ и предложилъ мнѣ его для подписки, но я отказался.
   -- Ну, вамъ простительно, вы не ходите въ театръ, а другіе... посмотрите!
   При этомъ онъ съ негодованіемъ ткнулъ въ листъ. Подписано было, по мнѣнію Налетова, не много. Только одинъ онъ выдѣлялся своей щедростью.
   -- Обойдемся и такъ, замѣтилъ онъ многозначительно и спряталъ листъ.
   Спустя немного, мы сидѣли на диванчикѣ. Съ нами былъ еще удивительно добродушный съ виду старичекъ Перфильевъ. Съ нимъ познакомилъ меня тутъ же въ клубѣ Налетовъ. Перфильевъ, по его собственнымъ словамъ, сгоралъ желаніемъ познакомиться съ мной, ибо отъ всѣхъ слышалъ о моихъ подвигахъ и, какъ оказалось, испыталъ мои доблести даже на своей шкурѣ.
   -- Какъ же! давно имѣю удовольствіе слышать о васъ, объяснялъ Перфильевъ, привѣтливо глядя на меня.-- Даже, можно сказать, знаю васъ.
   И онъ, при послѣднихъ словахъ, мотнулъ головой. Я освѣдомился, какъ онъ меня знаетъ.
   -- А по дѣлу то Обиралова, воскликнулъ старичекъ.-- Помилуйте, вѣдь съ меня вы тогда взыскали!..
   Я припомнилъ, что, дѣйствительно, такое дѣло у меня было.
   -- Съ меня, съ меня, заговорилъ опять Перфильевъ.-- Обидѣли только вы меня тогда, вдругъ прибавилъ онъ, перемѣняя тонъ и какъ-то склоняя на бокъ свою голову.
   Я высказалъ удивленіе.
   -- Васъ я не виню, вы тутъ не при чемъ, успокоивалъ меня старичекъ.-- Вексель-то былъ вѣдь вдвойнѣ написанъ, прибавилъ онъ тише.-- Взялъ я у Обиралова всего тысячу, а написали двѣ. Понадѣялся я на него, а онъ всѣ взыскалъ, да еще съ процентами.
   Налетовъ заступился за меня.
   -- Николай Павловичъ почему же это знаетъ? сказалъ онъ.
   -- Конечно, живо согласился Перфильевъ.-- Они почему знали! Имъ принесли вексель, написано двѣ тысячи. Ихъ дѣло только взыскать.
   -- А. однако, каналья этотъ Обираловъ замѣтилъ Налетовъ.
   -- Такой подлецъ, что не приведи Богъ, загорячился Перфильевъ.-- Мерзавецъ! Отца роднаго продастъ.
   -- На него не вы одни жалуетесь.
   -- То же вотъ, что со мной, и съ Григорьевымъ сдѣлалъ. Вы же взыскивали, обратился ко мнѣ старичекъ.-- Помните, полторы тысячи?
   Я принужденъ былъ молча выслушивать очень нелестные отзывы о моемъ кліентѣ, при чемъ оказывалось, что во всѣхъ его дѣлахъ я непремѣнно участвовалъ въ качествѣ адвоката. Но за это меня нетолько не обвиняли, а изъ словъ Перфильева было видно, что меня уважаютъ какъ нельзя больше.
   -- Вы вѣдь этого не знаете, дѣлъ-то Обиралова, объяснялъ старичекъ.-- Такъ васъ уважаютъ, такъ вами всѣми дорожатъ... Дай Богъ намъ такихъ людей, какъ вы, побольше.
   И онъ до того умилился при этомъ, что трясъ мою руку.
   Подошелъ землевладѣлецъ Свистулькинъ.
   -- О чемъ, господа, бесѣдуете? освѣдомился онъ.
   -- А вотъ объ Обираловѣ разговаривали, объ его мошенничествахъ, объяснилъ Перфильевъ.
   -- Грабитель! немедленно согласился и Свистулькинъ.
   -- Ему бы только на большую дорогу. На себѣ испыталъ, загорячился Перфильевъ.
   Свистулькинъ даже вздохнулъ.
   -- Да развѣ вы одни на него жалуетесь, сказалъ онъ опускаясь на диванъ.-- Недавно, вотъ онъ старуху Канюкину обдѣлалъ. Заплатила она ему, при мнѣ заплатила, а вексель, по своей глупости, не взяла. Снова взыскалъ.
   Я вдругъ сталъ бояться, чтобы Свистулькинъ не сталъ припоминать, кто былъ адвокатомъ Обиралова по дѣлу его съ Канюкиной, но припоминать это Свистулькинъ не сталъ, и я успокоился. Однако, на голову моего кліента снова посыпались всякія обвиненія. Всѣ негодовали на его подлости. Негодованіе было неожиданно прервано появленіемъ самого Обиралова, который, незамѣтно подкравшись сзади, схватилъ вставшаго съ дивана Свистулькина за руки.
   Всѣ, за исключеніемъ, впрочемъ, Перфильева, точно обрадовались появленію Обиралова, и начали трясти его руку. Перфильевъ раскланялся довольно холодно, но все таки раскланялся.
   Черезъ нѣсколько секундъ, Свистулькинъ уже стоялъ съ Обираловымъ у буфета и, отмѣривая самую малую часть своего мезинца, торжественно объявлялъ, что даже на такую величину Обираловъ не долженъ вѣрить какому-то Порхачеву, потому что съ такими людьми, какъ Порхачевъ, дѣлъ имѣть нельзя.
   -- Развѣ сыграемъ на билліардѣ партійку? пригласилъ Свистулькинъ своего собесѣдника послѣ того, какъ Порхачевъ былъ ошельмованъ. Обираловъ согласился. Свистулькинъ выпилъ рюмку водки и, необыкновенно дружелюбно обхвативъ станъ Обиралова, удалился съ нимъ въ билліардную.
   Перфильевъ посмотрѣлъ имъ вслѣдъ.
   -- И самъ-то не лучше Обиралова, кивнулъ онъ головой по направленію удалявшемуся Свистулькину.-- Ахъ, люди, люди!
   Налетовъ, молча сидѣвшій на диванчикѣ и задумчиво гладившій себѣ колѣно, вдругъ почему-то предложилъ выпить шампанскаго; но я на отрѣзъ отказался. Какъ Налетовъ ни упрашивалъ, я все-таки не согласился.
   Подошелъ еще какой-то сонногородецъ и у Налетова поднялся съ нимъ ужасно жаркій разговоръ о подпискѣ на подарокъ Зарнициной. Они нѣсколько времени перебирали разныя фамиліи и высчитывали по пальцамъ членовъ своей партіи. Потомъ оба побѣжали, должно быть, агитировать.
   Я остался съ Перфильевымъ.
   -- Хорошій человѣкъ Павелъ Николаевичъ, началъ онъ на этотъ разъ о Налетовѣ.-- Только не хозяинъ. Не надолго ему хватитъ того имѣнія, что вы отыскали.
   Я ничего не сказалъ.
   -- Помилуйте, продолжалъ Перфильевъ какъ-то таинственно, взявши меня за пуговицу сюртука.-- Вчера больше двухъ тысячъ здѣсь проигралъ. Нехорошо, очень нехорошо.
   -- Неужели двѣ тысячи?
   -- Двѣ. Я одинъ взялъ съ него семьсотъ. Другіе, пожалуй, по стольку же... Очень горячится. Опять эти подписки, подарки; вѣдь постоянно почти что онъ одинъ отдувается... Ужь лѣску-то въ новомъ имѣніи немного осталось и въ карманѣ ничего.
   Вернулся я домой поздно, но заснуть долго не могъ... Въ конечномъ результатѣ моей дѣятельности фигурировали передо мной Карнауховъ, нагоняющій страху на весь околодокъ, Обираловъ, дерущій по нѣсколько шкуръ съ каждаго и притомъ непре