Ядринцев Николай Михайлович
Жизнь и труды А. П. Щапова

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

ЖИЗНЬ И ТРУДЫ А. П. ЩАПОВА.

   Сибирское общество не научилось еще дорожить писателями и учеными, вышедшими изъ его среды, уважать ихъ труды и чтить ихъ память. Ихъ могилы остаются заброшенными, забытыми, а имена почти не повторяются. Сибирское общество не имѣетъ біографіи Словцова, не знаетъ учениковъ его, не знаетъ многихъ и многихъ второстепенныхъ дѣятелей сибирскихъ, работавшихъ, мыслившихъ и страдавшихъ. Это, впрочемъ, естественный удѣлъ общества, неначинающаго еще гражданскую и умственную жизнь.
   По одно сибирское общество, однако, можно упрекнуть въ короткой памяти и забвеніи замѣчательныхъ дѣятелей. Нѣсколько лѣтъ назадъ, когда донеслась до Петербурга вѣсть о смерти Щапова, намъ случилось принести это извѣстіе въ одну изъ ежедневныхъ большихъ; газетъ и написать некрологъ о его смерти; при этомъ случился одинъ изъ новыхъ петербургскихъ журналистовъ, претендовавшій уже на либеральную славу,-- Кто такой умеръ? спросилъ онъ съ видомъ любопытства.-- Историкъ Щаповъ, отвѣтили ему.-- Ахъ, это тотъ писатель, у котораго былъ такой трудный языкъ, что невозможно читать... сказалъ разсѣянно журналистъ. "Человѣкъ, который писалъ невозможнымъ языкомъ"-- и больше ничего! Такъ вотъ единственная память и характеристика. А много-ли, много-ли прошло времени послѣ того, какъ имя Щапова гремѣло въ журналистикѣ, въ аудиторіяхъ университета? Гдѣ же связь поколѣній, солидарность писателей, гдѣ твой пантеонъ, русская журналистика?.. Стало быть, сибирскому обществу и Гогъ проститъ; оно даже не знало и не подозрѣвало своей связи съ Щаповымъ.
   Имя Щапова несомнѣнно останется достояніемъ русской и сибирской мѣстной литературы; забытое на минуту, имя это тѣмъ рѣзче выступитъ со временемъ, вмѣстѣ съ именами его современниковъ. Появляющіяся біографіи Щапова возобновляютъ и возстановляютъ предъ нами его образъ, его дѣятельность. Къ такимъ принадлежитъ и недавно вышедшая отдѣльно біографія, напечатанная предварительно въ "Историческомъ Вѣстникѣ", написанная профессоромъ Аристовымъ, знавшимъ жизнь покойнаго. Предъ этимъ было еще нѣсколько воспоминаній о Щаповѣ, въ томъ числѣ С. С. Шашкова. Всѣ эти біографіи весьма поучительны и полны любопытныхъ подробностей въ обрисовкѣ силы, страстности этой натуры и драматическихъ положеній, въ которыя его ставила жизнь.
   Многія подробности, собранныя біографами, къ сожалѣнію, затемняютъ главную канву жизни Щапова и рисуютъ его какимъ-то болѣзненнымъ и патологическимъ субъектомъ. То, что полезно для психолога и біографа, не всегда бываетъ понятно для публики. Разсматривая несчастную жизнь Щапова и его недуги, самъ г. Аристовъ, несочувствующій образу мыслей Щапова, впадаетъ въ односторонность и объясняетъ его дѣятельность болѣзненнымъ состояніемъ {"Причиной гибели Щапова является прежде всего онъ самъ, съ своимъ дикимъ нравомъ и непростительнымъ упорствомъ (въ чемъ?), а среда и настрой времени только разжигали его ребяческое сердце, кипятили и безъ того необузданную (?!) натуру", говоритъ г. Аристонъ. Несомнѣнно, что самъ покойный Аристовъ не понялъ ни натуры Щапова, ни коллизій, которыя онъ переживалъ.}. Біографъ забываетъ при этомъ, что у Щапова, въ лучшую пору, была иная натура. Разсказы о раздражительности Щапова, болѣзненныхъ припадкахъ и слабостяхъ могутъ дать, къ сожалѣнію, совершенно превратное понятіе о характерѣ этой, безъ всякаго сомнѣнія, замѣчательной, какъ ученый и гражданинъ, личности.
   Иркутское общество видѣло только обратную сторону его жизни и одну гибель Щапова.
   -- Знаемъ мы этихъ писателей! вонъ они каковы! скажетъ сибирскій кулакъ, выведшій свое имя сусальнымъ золотомъ на вывѣскѣ своего благотворительнаго учрежденія, и будетъ себя считать образцомъ нравственности.
   Но развѣ у этого дѣятеля и писателя ничего не было, кромѣ его слабостей, его нервности и раздражительности? Развѣ жертвы его были менѣе? Развѣ въ душѣ этого несчастливца не было когда-то высокихъ идей, священныхъ помысловъ, думъ благородныхъ и беззавѣтнаго самоотверженія?...
   Мы желали бы познакомить съ личностью Щапова въ иную эпоху жизни, благодаря матеріаламъ его біографовъ. Въ особой статьѣ мы покажемъ его значеніе для Сибири.
   Для возстановленія цѣльнаго образа Щапова и тѣхъ дарованій, которыя таила его натура въ поученіе сибирскому обществу, мы хотимъ возстановить нѣсколько чертъ изъ его біографіи. Не намъ касаться историко-литературнаго значенія Щапова; для этого потребовался бы цѣлый рядъ критическихъ этюдовъ. Онъ пробовалъ создать особую историческую школу въ наукѣ; очередь этой научно-литературной оцѣнки придетъ своимъ чередомъ. Мы беремся только напомнить происхожденіе, ростъ этого таланта, его генетическія черты, кровную связь съ сибирскимъ обществомъ и то трагическое положеніе на родинѣ, въ которое онъ былъ поставленъ.
   Щаповъ, по происхожденію, прежде всего--сынъ народа, изъ селенія Лиги въ Восточной Сибири; его родственники-крестьяне, отецъ -- дьячокъ, со стороны матери въ его натуру вливается капля инородческой крови. Происхожденіе свое онъ помнилъ цѣлую жизнь и гордился имъ. Впослѣдствіи, занимаясь исторіей, онъ открываетъ своего предка въ депутатахъ екатерининской коммисіи проекта уложенія. Этотъ сибирскій демократизмъ, или плебейство, проходитъ чрезъ всю его жизнь и составляетъ подкладку чувства во всѣхъ перипетіяхъ жизни, чему можно видѣть множество примѣровъ изъ біографіи. Этимъ народолюбіемъ объясняется его страсть къ изученію раскола, а впослѣдствіи и страсть къ русской исторіи, какъ и самое направленіе въ ней.
   Среди неблагопріятной обстановки возростаетъ этотъ талантъ. Оторванный отъ семьи, едва поднявшійся отъ полу ребенокъ попадаетъ въ Иркутскъ, въ суровую, безпощадную бурсу, гдѣ маленькихъ страдальцевъ видятъ въ оборванныхъ затрапезныхъ халатахъ, босыхъ, безъ шапокъ, гдѣ всё пропитано міазмами и дѣтей заѣдаютъ миріады грязныхъ паразитовъ. Здѣсь маленькій Щаповъ испытываетъ первое горе, хлѣбастъ одной ложкою со многими и учится по чужимъ книжкамъ, выказывая уже способности. Изъ душной и ужасной среды, гдѣ нѣтъ жалости, онъ вырывается только временами на вакатъ, въ деревню къ роднымъ, гдѣ любящая мать горько плачетъ надъ нимъ, лаская это изможденное, измученное маленькое тѣло и соскребая наросты и паразитовъ съ любимаго ребенка. Многіе не выдерживали и бѣжали изъ этой бурсы, и Щаповъ, припоминая впослѣдствіи эти бѣгства, сближаетъ ихъ съ побѣгами древнихъ церковниковъ въ лѣса, на Украйну и т. д. ("Земство и Расколъ").
   Вынесши 6 лѣтъ этой горькой жизни, Щаповъ поступаетъ изъ иркутскаго духовнаго училища въ семинарію; еще 6 лѣтъ -- и онъ дѣлается лучшимъ ученикомъ, въ 1852 г. окончиваетъ курсъ въ числѣ первыхъ и отправляется въ духовную академію. Вступивъ на дорогу высшаго образованія, онъ еще болѣе обнаруживаетъ свои способности и быстрый нравственный ростъ. "На первомъ курсѣ Щаповъ читалъ -- пишетъ его біографъ, много и упорно; онъ изумлялъ всѣхъ своимъ труженичествомъ, не принимая участія ни въ играхъ, ни въ прогулкахъ". "Часовъ но 17 онъ проводилъ время за конторкой, такъ что отъ его сапогъ образовалось углубленіе на полу; студенты водили другъ друга смотрѣть на это диво, и углубленія прозвали ямами новаго столиника, блаженнаго Аѳанасія".
   -- Что же онъ такъ трудится? развѣ не обладаетъ способностями? задавали вопросъ нѣкоторые, вступавшіе въ академію.
   -- Какое! самый даровитый и самый трудолюбивый человѣкъ.
   Въ этой академіи, годами онъ накапливаетъ огромную эрудицію, перерываетъ архивы, особенно изучаетъ соловецкій. Въ то же время, онъ интересуется литературой и современной жизнью. Изъ него но выходитъ схоластикъ, а за этой ученостью бьетъ живой родникъ чувства. Студенты читаютъ письма Погодина о славянахъ, слѣдятъ по газетамъ за исходомъ крымской войны; нервный Щаповъ горюетъ надъ павшими, переживаетъ душою страшную вѣсть о паденіи Севастополя, проклинаетъ виновниковъ несчастія. Въ такое-то время и среди такихъ событій развертывается эта жизнь.
   Скоро Щаповъ является баккалавромъ и адъюнктомъ академіи во всеоружіи учености. Онъ беретъ каѳедру русской исторіи и пишетъ первую диссертацію "Расколъ старообрядчества"; направленіе его вырисовывается уже въ первыхъ трудахъ и первыхъ лекціяхъ. Дальнѣйшія изслѣдованія заставляютъ его перейти къ земству въ связи съ расколомъ. "Какъ человѣкъ, вышедшій чуть не изъ среды крестьянъ, пишетъ Аристовъ, онъ сразу пораженъ былъ идеей силы народной, проповѣдуемой славянофилами, и почувствовалъ свое призваніе". При изученіи исторіи, онъ сосредоточиваетъ свое вниманіе на жизни массъ. "Когда я изучалъ, пишетъ онъ, исторію Устрялова и Карамзина, мнѣ всегда казалось страннымъ, отчего въ исторіи не видно нашей сельской Руси, исторіи массъ"? Это было совершенно новое направленіе и новое міросозерцаніе. Если мы цѣнимъ и возвеличиваемъ Некрасова за внесеніе народной струи въ поэзію, то во сколько же мы должны оцѣнить историческія работы Щапова? Мы въ правѣ сказать, что онѣ еще неоцѣнены. Цѣлая новая панорама исторіи, совершенно новые періоды, эпохи и, главное, новые факторы исторіи открываются предъ нимъ, онъ, такъ сказать, поднимаетъ новые историческіе пласты. Удѣльный періодъ получаетъ новую окраску (лекція 1859 г.); древній земскій складъ русской жизни, сложеніе Руси, колонизація, народосовѣтія, русскія земскія и областныя общины -- вотъ что открывается его взору. Онъ кидается со всѣмъ жаромъ на эту дѣвственную, неразработанную почву. Расколъ, движенія русскаго народа получаютъ новый смыслъ; въ этихъ массахъ онъ открываетъ не стихійную силу, а самобытную мысль, искусство, геній и политическій смыслъ. Русь ему рисуется сѣтью этнографическихъ общинъ съ разнообразными стремленіями, онъ открываетъ жизнь и среду совершенно иную, отдѣльную отъ мелкой кучки цивилизованныхъ руководителей, онъ поражается и благоговѣетъ самъ предъ открытою имъ силою. Въ это время его охватываетъ вдохновеніе. "Съ увлеченіемъ и жаромъ говоритъ онъ на лекціяхъ, когда дѣлъ касалось паденія земско-областной самобытности, и рядомъ съ лѣтописными картинами у него выступаютъ цѣлые художественные живые образы. Онъ съ поэтомъ плачетъ надъ вѣчевою свободою, вспоминаетъ Новгородъ и цитируетъ:
   
   На широкой Вадимовой площади
   Заунывно поетъ -- гудитъ колоколъ.
   (стр. 38, Истор. В.).
   
   Рядомъ съ этимъ онъ поражаетъ огромной эрудиціей. "Свои лекціи въ академіи онъ читаетъ съ увлеченіемъ и такъ быстро, что въ одинъ часъ прочитывалъ добрыхъ три лекціи"; "онъ говорилъ превосходно, съ воодушевленіемъ излагалъ интересовавшія его идеи и возвышался до художественныхъ образовъ".
   Жажда научной дѣятельности въ это время его пожираетъ. Ученики академіи были въ восторгѣ отъ Щапова; они помогали ему разработывать соловецкій архивъ и получили страсть къ русской исторіи; многіе изъ нихъ, разсѣявшись на разныхъ поприщахъ жизни, не могли но унести съ собою внушенную имъ любовь къ русскому народу.
   Въ 1860 г. очищается каѳедра русской исторіи въ казанскомъ университетѣ, и Щаповъ рекомендуется на нее, какъ даровитый ученый. Университетъ, однако, не былъ подготовленъ къ нему. Студенты даже ст. предубѣжденіемъ ждали вступительной лекціи: "что можетъ сказать путнаго семинаристъ-схоластикъ?" Не зналъ никто, какую силу выработала лабораторія молчаливой академіи, никто не подозрѣвалъ, что дало дикое растеніе съ дальнихъ береговъ Лены, воспитанное въ скромныхъ стѣнахъ монастыря, среди старыхъ рукописей, среди слабаго свѣта восковыхъ свѣчей, подъ покровомъ иноковъ.
   11-го ноября вошелъ Щаповѣ въ университетъ среди многолюднаго собранія слушателей; ни одна изъ аудиторій не вмѣщала ихъ, и потому была избрана актовая залѣ. Весьма оригинальная фигура сибиряка, полная простоты и вмѣстѣ сознанія силы, появилась на каѳедрѣ. Лекторъ избралъ темою "общій взглядъ на исторію великорусскаго народа."
   Щаповъ читалъ: "Скажу напередъ: не съ мыслью о государственности, не съ идеей централизаціи, а съ идеей народности я вступаю на университетскую каѳедру Русской Исторіи".
   "Русская исторія, въ самой основѣ своей, есть попреимуществу исторія различныхъ областныхъ массъ народа, исторія постояннаго территоріальнаго устройства, разнообразной этнографической организаціи, взаимнодѣйствія, борьбы, соединенія и разнообразнаго политическаго положенія областей до централизаціи и послѣ централизаціи. Только въ русской исторіи вы встрѣтите своеобразное территоріальное и этнографическое самообразованіе областей путемъ колонизаціи. Разнообразныя областныя лѣтописи долго будутъ повѣствовать вамъ про вѣковую, особную, самобытную, раздѣльную жизнь и взаимную борьбу областей. Потомъ московская лѣтопись заговоритъ о развитіи громадной государственной географической централизаціи московской, а въ областныхъ лѣтописяхъ раздастся самый энергическій протестъ, вопль областныхъ жителей противъ насилія москвичей, противъ централизаціи, противъ собиранія русской земли".
   "Такъ, областной элементъ былъ самымъ жизненнымъ, господствующимъ началомъ, главнымъ мотивомъ историческаго движенія до централизаціи; онъ выдержалъ энергическую вѣковую борьбу съ соединительной, централизующей силой государства; онъ многозначительно выразился въ смутное время, во время этой великой борьбы областныхъ общинъ, проявился на земскихъ соборахъ XVII вѣка, сказался въ разнообразныхъ областныхъ бунтахъ, демократическихъ и инородческихъ, надѣлалъ чрезвычайно много хлопотъ правительству въ теченіи всего XVIII-го и въ началѣ ХІX-го столѣтія, во время этой длинной процедуры учрежденія губерній и провинцій; онъ возбудилъ въ либеральныхъ умахъ, въ знаменитое время тайныхъ обществъ, разные планы и проекты относительно конституціоннаго устройства областей и т. под.
   "И мы, изучая русскую исторію, оставляемъ почти безъ всякаго вниманія этотъ областной элементъ, сколько загадочный, столько же, быть можетъ, зиждительный, плодотворный элементъ нашей будущей цивилизаціи"!.. ("Историч. Вѣстн." 1883 г.).
   Приковавъ вниманіе слушателей своимъ оригинальнымъ вступленіемъ, лекторъ выказалъ здѣсь весь блескъ и всю силу своего таланта. Успѣхъ былъ колоссальный и неожиданный; попечитель, профессора, студенты, публика -- все смѣшалось въ взрывахъ восторга, привѣтствій, апплодисментовъ. Щаповъ съ этого времени приковываетъ къ себѣ всѣ симпатіи. Онъ становится любимцемъ студентовъ; никогда университетъ не видалъ такого торжества, такого единенія науки и жизни, слушателей и профессора. Обь этомъ впечатлѣніи пишетъ очевидецъ: "Одно время во всемъ городѣ только и рѣчи было, что о Щаповѣ; публика стекалась слушать знаменитость, студенты ходили какъ ошалѣлые отъ восторга".
   Щаповъ съ перваго раза проливалъ уже слишкомъ новый, слишкомъ оригинальный взглядъ на русскую исторію, чтобы не поразить слушателей. Подъ вліяніемъ его, эта исторія получила иной видъ. Теорія областности выступила у него въ первый разъ новою школою. Ни ранѣе, ни послѣ не появлялось болѣе даровитаго представителя этой идеи, несомнѣнно имѣющей будущее въ русской жизни. Когда Щаповъ, открывая страницу за страницей исторіи, приближался къ недавнему прошлому передъ освобожденіемъ крестьянъ, онъ поражалъ слушателей откровенностью и доходилъ до непостижимой смѣлости, до вдохновенія, до экстаза.
   Для этого надо припомнить наступившее время 1860--61 г.; повсюду точно трепетали листья подъ вѣтромъ; какой-то шелестъ новой жизни шелъ по Россіи, весенніе лучи солнца вдругъ ударили на эту жизнь, въ воздухѣ гудѣлъ праздничный благовѣстъ колоколовъ, совершалась что-то великое, чувствовалось предзнаменованіе освобожденія крестьянства изъ-подъ вѣковаго ига, освобожденіе человѣческой мысли на Руси. Это было время, на минуту сверкнувшее яркою зарею надежды, дѣтскаго счастія, тепломъ и свѣтомъ юности, и его никогда, никогда не забудутъ пережившіе.
   Въ это время лилась пламенная рѣчь человѣка, преданнаго русскому народу. Давно, какъ говоритъ біографъ, онъ принималъ къ сердцу горе этого народа, онъ рыдалъ надъ этимъ горемъ иногда, какъ ребенокъ. "Крестьянская реформа наэлектризовала Щапова и надо было ожидать, если не громового удара, то сильнаго треска", пишетъ, г. Аристовѣ. "Своимъ страстнымъ увлеченіемъ и порывистой энергіей, страшной силой убѣжденія и непреклоннаго характера, необычайной задушевностью и горячею любовью къ народу онъ электризовалъ и другихъ".
   Несмотря на то, жажда научной дѣятельности не оставляла Щапова; онъ мечталъ ѣхать въ Петербургъ и Москву для научной подготовки въ библіотекахъ, о чемъ онъ подалъ прошеніе 12 апрѣля. Совершилось 19 февраля 1861 г., предвидѣнный ударъ грома разразился надъ Щаповымъ. Около Казани совершилась бездненская исторія усмиренія крестьянъ, гдѣ пало нѣсколько жертвъ. Происшествіе это произвело сильное волненіе въ городѣ. 17-го апрѣля студенты духовной академіи, университета собрались отслужить панихиду но убіеннымъ въ кладбищенской церкви. Ее служили, по описанію Аристова, два священника и іеромонахъ; духовный хоръ пѣлъ на клиросѣ. Траурная обстановка, грустныя думы и предчувствія. "Вѣчную память" пропѣли всѣ присутствующіе. Минута была потрясающая; на Щапова выпало произнести рѣчь: кому же, какъ не ему, кто училъ любить народъ, кто такъ пламенно и горячо любилъ его? Онъ вышелъ растроганный, потрясенный; рѣчь была краткая, но полная чувства. Эта рѣчь сгубила энтузіаста-профессора. Въ III отдѣленіи, въ Петербургѣ, Щаповъ откровенно выяснилъ, подъ вліяніемъ какихъ чувствъ онъ находился. Въ томъ же апрѣлѣ произошло разставанье съ студентами. Біографъ, г. Аристовъ, описываетъ подробно это прощанье. Толпы студентовъ академіи и университета стеклись проводить своего любимаго профессора; они наполнили квартиру, сѣни, крыльцо.
   Прощанье было трогательное, тѣ и другіе плакали. Съ профессора сняли портретъ. Проводы были тяжелые; всѣхъ томила горькая дума. Студенты провожали любимца на лодкахъ по Казанкѣ до пароходной пристани. Когда они сѣли, раздалась хоромъ грустная, надрывающая душу прощальная волжская пѣсня:
   
   Какъ по Волгѣ рѣкѣ съ Нижня города.
   
   Съ такою любовью, нѣжностью и грустью проводили Щапова его слушатели. Такъ цѣнили Щапова на чужбинѣ. Щаповъ не возвратился въ университетъ, какъ говоритъ біографія. Работая въ Петербургѣ, сначала въ архивѣ министерства внутреннихъ дѣлъ, онъ обратился къ литературной дѣятельности, популяризируя свои историческія лекціи, хотя и подъ новымъ угломъ зрѣнія {При біографіи Аристова приложенъ огромный библіографическій списокъ статей и трудовъ Щапова, изданныхъ и намѣченныхъ. Лекціи его особенно заслуживаютъ изданія.}.
   Эти черты біографіи рисуютъ намъ Щапова, какъ общественнаго дѣятеля, во весь ростъ. Мы видимъ его въ лучшую пору, со всѣми дарованіями. Онъ былъ замѣчательный ученый, философъ русской исторіи, представитель новой школы; но этого мало: одинъ изъ его современниковъ назвалъ его трибуномъ; дѣйствительно, онъ имѣлъ этотъ талантъ, хотя не имѣлъ для этого своей сферы. Когда онъ сталъ писать, онъ сдѣлался болѣе публицистъ, чѣмъ историкъ. Это также обусловливалось его живымъ отношеніемъ къ общественной жизни; онъ слишкомъ кипѣлъ, можно сказать, этою жизнью,-- отсюда крайности, увлеченія, нетерпѣніе, желчь, проявившаяся въ его работахъ; это же было источникомъ его душевныхъ страданій, недовольства, несчастій, болѣзни и гибели. Силы ума, стойкости убѣжденій, дарованій не отнимаютъ у него даже самые строгіе судьи его слабостей. Въ Петербургѣ, въ лучшую пору литературной эпохи, лучшіе писатели дорожили его знакомствомъ. Онъ умеръ больной, безпомощный, изстрадавшійся, въ Иркутскѣ и похороненъ при полномъ общественномъ безучастіи, окруженный немногими интеллигентными людьми, не менѣе терпѣвшими, чѣмъ онъ. Иркутское общество и не подозрѣваетъ, какая могила находится на его кладбищѣ, среди пышныхъ мавзолеевъ господъ золотопромышленниковъ!

Н. Ядринцовъ.

"Восточное Обозрѣніе", No 25, 1883

   
   

ЖИЗНЬ И ТРУДЫ А. П. ЩАПОВА.

(Продолженіе).

   Щаповъ, явившись въ Петербургъ, не могъ не остаться тѣмъ-же областникомъ по убѣжденіямъ, симпатіямъ, привычкамъ и происхожденію. Только на минуту Петербургъ обольщаетъ его блескомъ своей интеллигентной жизни, открываетъ шире кругозоръ, знакомитъ съ выдающимися талантами, создаетъ обмѣнъ мыслей,-- все это способствуетъ развитію Щапова и разомъ ставитъ его въ число видныхъ русскихъ дѣятелей. Но петербургская жизнь имѣла и обратную сторону. Вслѣдъ за первыми обольщеніями начинается ѣдкая критика. "Бойкая, суетливая петербургская жизнь, пишетъ Аристовъ, привлекла сильно вниманіе Щапова, и онъ любилъ разсуждать о ней съ экономической точки зрѣнія, что она истощаетъ На прихоти плоды трудовъ недостаточныхъ классовъ общества, что поглощаемые доходы областныхъ городовъ въ пользу Петербурга, при экономической централизаціи, весьма несоразмѣрны" ("Ист. Вѣстн." кн. 11, стр. 382). Щаповъ не могъ быть сторонникомъ централизаціи, онъ замѣчаетъ всѣ ея ненормальности, явленія петербургской жизни только наталкиваютъ его на анализъ этого факта. Въ тоже время онъ остается вѣрнымъ своему взгляду на русскую исторію. Къ вопросамъ иностранной политики государства онъ остается равнодушнымъ, какъ вообще ко всей внѣшней исторіи. Его задача, по его собственному опредѣленію, была "слѣдить за исторіей народа, жизнью народной, за проявленіемъ собственно народныхъ стремленій, инстинктовъ, исканій, дѣйствій, страданій, движеній" (Біогр.). Исторію государственную, исторію офиціальную, исторію централизаціи онъ не бралъ на себя. "Мы хотимъ знать въ историческомъ рожденіи, говорилъ онъ, ростъ и воспитаніе нашего народа, одно только то, что тяжкое перестрадалъ, перенесъ народъ, чего хорошаго, истиннаго, живого, свободнаго хотѣлъ онъ съ молоду..." "Мы совѣтуемъ лучше молодымъ воспитанникамъ, изучающимъ русскую исторію, выучить, вмѣсто нѣсколькихъ страницъ исторіи Устрялова, Важскую или какую-нибудь другую уставную грамату, особенно общинно-областную челобитную объ излюбленномъ самоуправленіи" (стр. 331 ibid). Изъ этого видно, что Щаповъ бралъ совершенно иную ноту въ русской исторіи и не походилъ на другихъ историковъ. Какъ образецъ его отношенія къ бюрократическому міру и выраженіе областно-народныхъ симпатій, служитъ слѣдующій отрывокъ, приводимый Аристовымъ: "Въ петербургскихъ присутствіяхъ, писалъ Щаповъ валяются сотни вопіющихъ провинціальныхъ горько-слезныхъ народныхъ дѣлъ, безсердечно, безучастно переписываемыхъ бюрократическими борзописцами, скрипачами живого горя народнаго, или недвижимо лежащихъ въ пыльныхъ связкахъ, или безъ рѣшенія сдаваемыхъ въ архивъ" ("Ист. Вѣстн.", ноябрь, стр. 334). Областные инстинкты его все болѣе и болѣе протестовали противъ склада бюрократической столичной обстановки. Профессура, однако, была потеряна для него навсегда, его пристроили въ архивъ, но сухая архивная работа, конечно, не могла удовлетворить его рефлективную, живую натуру; онъ появился въ литературѣ съ рядомъ статей, популяризируя свою историко-философскую идею. Эти статьи были полны интереса, оригинальности взгляда и исторической критики. Самые ярые западники по могли не признать ихъ достоинства. Одинъ изъ самыхъ завзятыхъ поклонниковъ Запада, Герценъ, признаетъ въ нихъ свѣжій голосъ, почти единственный, раздающійся среди хриплыхъ и разбитыхъ голосовъ. Дѣйствительно, отъ идеи Щапова вѣяло новою силою. Однако, и онъ приноситъ дань Западу и русскому западничеству. Журнальная среда и тогдашнее литературное направленіе не могли не наложить печати на Щапова: онъ слишкомъ былъ воспріимчивъ. Бокль и боклизмъ, появившіеся въ литературѣ, нашли въ немъ яраго поклонника и подражателя. Онъ вздумалъ разрабатывать русскую исторію по тому же плану. Цѣлый новый рядъ мыслей и плановъ пожираетъ его. Здѣсь, однако, нужна была новая подготовка, большая предварительная работа, на которую Щаповъ но имѣлъ ни времени, ни средствъ. Бокль создавалъ исторію годами, Щапову пришлось создавать днями. Онъ не зналъ естественныхъ наукъ. Естественно-историческое и антропологическое направленіе, занимавшее его умъ, не имѣло серьезной подкладки и отвлекло его только въ сторону. Выступивъ съ совершенно самостоятельнымъ направленіемъ въ наукѣ, обладая массой матерьяла и неотразимой логикой фактовъ, Щаповъ, къ сожалѣнію, въ столицѣ потерялъ свою настоящую дорогу. Онъ хотѣлъ сдѣлаться ярымъ западникомъ и разрабатывать исторію по новѣйшему антропологическому плану. Онъ упустилъ изъ виду, что это не его почва. Слѣдуя сравнительному изученію, онъ могъ отыскать въ Западно-Европейской жизни и исторіи ту-же идею, которую проводилъ и въ русской исторіи; онъ могъ изучать борьбу городовъ, общинъ, провинцій и начала чисто народно областной струи въ противоположность централизаціи; въ Европейскихъ теоріяхъ онъ могъ открыть идеи, родственные ему по духу, и примирить ихъ съ общечеловѣческимъ идеаломъ. Подкрѣпленный этимъ, Щаповъ могъ еще смѣлѣе и послѣдовательнѣе заняться разработкою своего направленія.
   По, какъ видимъ, столица совлекла его съ этой дороги, и всѣ послѣдующія работы его были ниже но достоинству первыхъ, цѣльныхъ и глубокихъ работъ.
   Журналистика и журнальная работа, со всѣми ея превратностями, требовали спѣшности, что весьма неудобно для историка и философа, да еще такого, у которого только-что еще совершился процессъ выработки взглядовъ. Поэтому, журнальныя статьи Щапова въ Петербургѣ имѣли видъ скорѣе этюдовъ. Онъ долженъ былъ принаровляться къ искусамъ и направленію журналовъ, невольно поддаваясь окружющимъ взглядамъ. Это имѣло свою невыгодную сторону. Прихотливая столичная централистская печать бываетъ неблагодарна, она снимаетъ съ дарованія пѣнку, требуетъ вѣчно высшаго діапазона, она деспотична въ модѣ, истощаетъ силы таланта и потомъ сама-же является его судьею. Щаповъ испыталъ на себѣ горькую долю столичнаго журналиста. Ему не платили, затягивали гонораръ, передѣлывали статьи и т. д. Къ этой журналистикѣ нея тону онъ однако никогда помогъ принаровиться,-- для этого онъ былъ слишкомъ самостоятеленъ, его мысль была слишкомъ свободна, не замаскирована, убѣжденія откровенны и смѣлы, языкъ былъ непосредственный, какъ самъ Щаповъ. Онъ но имѣлъ шлифовки, литературнаго лоска, по у него не было и столичнаго двуязычія, двусмыслія езоповщины. Онъ былъ любимецъ публики за идеи, за убѣжденія, онъ будилъ мысль, чувство, даже несмотря на обычный буреломъ своего языка. Въ этомъ случаѣ Щаповъ оставался настоящими провинціаломъ и мужикомъ въ литературѣ. Статьи его вызывали не разъ затрудненіе не по одной только формѣ, но заставляли смущаться и по содержанію, и по смѣлости критики. Прямая и откровенная мысль Щапова была непривычна для робкой литературы, она была и не по времени. Присутствуя при рожденіи двухъ честныхъ органовъ ("Вѣка" и "Очерковъ", обоихъ рано погибшихъ), онъ пробовалъ отдаться со всѣмъ пыломъ журнальной работѣ, но, вслѣдствіе распаденія редакцій, началъ терпѣть разочарованіе. Самый петербурскій Олимпъ, при ближайшемъ съ нимъ знакомствѣ, утратилъ для него величіе и прелесть. Обыденная журнальная братія, за немногими исключеніями нѣсколькихъ бойцовъ за идею, въ его глазахъ стояла низко, въ особенности, по словамъ біографа, не могъ онъ терпѣть записныхъ литераторовъ, которые судили и рядили о дѣлахъ и нуждахъ Россіи, не зная и не понимая ея интересовъ. Онъ сравнивалъ ихъ съ подъячими и чиновниками. "Развѣ они не такіе-же борзописцы?" говорилъ онъ. "Тѣ-же безжизненные скрипачи пера! Какъ водовозныя клячи, вымучиваютъ изъ себя жалкія и ничтожныя мыслишки за построчную плату" (стр. 323). Такъ онъ характеризовалъ петербургскихъ ремесленниковъ-литераторовъ. Нѣкоторыхъ онъ просто презиралъ и осыпалъ насмѣшками, какъ, напримѣръ, Льва Камбека. Понятно, что въ этой средѣ онъ не могъ найти удовлетворенія. Это не была аудиторія молодежи, жадно впивавшаяся въ него глазами, не былъ товарищескій кружокъ учениковъ. Столичная жизнь не давала ему народной простоты, естественности, которой искала его честная натура. Его начинала раздражать столичная пышность, какъ контрастъ народной нищеты,-- эти наружный блескъ и мишура, этотъ гробъ повапленный столицы. Онъ почуялъ, наконецъ, въ воздухѣ смрадъ. Времена перемѣнялись. Чѣмъ мрачнѣе становилось небо, чѣмъ грознѣе вздымались тучи, тѣмъ болѣе отчаянія находило на Щапова, слѣдившаго лихорадочно за парусомъ корабля русской жизни. Буря бушевала, смерть уносила гордыхъ бойцовъ, погибали лучшія силы. Наконецъ все стемнѣло, вѣтеръ рвалъ паруса, что-то сулило будущее! Гдѣ-же надежды, недавнія с