# Вдоль да по Сибири

Николай Михайлович Ядринцев

## Вдоль да по Сибири.


(Фельетонъ).


Ты, конечно, давно забылъ меня, читатель, а я все думаю о тебѣ! Читаю въ газетахъ, что на нашъ Востокъ, въ Сибирь, отправился теперь цѣлый рядъ путешественниковъ. Читаю письма г. Антона Чехова въ "Новомъ Времени", слѣжу за письмами профессора Исаева, узнаю, что въ Сибирь сбираются какіе-то иностранцы, а за ними велосипедисты. Что-то они найдутъ, какъ-то опишутъ Сибирь? спрашиваю я себя съ безпокойствомъ. Не въ первый разъ нападаетъ на меня это чувство скорби и тревожнаго ожиданія. Въ свое время я слѣдилъ за письмами Глѣба Успенскаго, путешествовавшаго въ Сибирь, и съ неменьшимъ трепетомъ читаю и стараюсь проникнуть въ самую суть очерковъ г. Астырева, дающаго отчетъ о видѣнномъ въ Сибири. Что-то они скажутъ? Вѣдь это будетъ судъ надъ моею родиною, надъ моими соотечественниками. Проѣздъ путешественника по Сибири -- это родъ экзамена, родъ генеральнаго смотра.

"Вы что-то ужь больно расхвалились своей Сибирью, а нуте-ка, покажитесь"!-- Хотя я и не хвастался, по долженъ отвѣчать за то, что кто-то другой хвастался. Затѣмъ, въ постановкѣ вопроса я ощущаю и самое рѣшеніе. Какъ часто ученикъ по одному взгляду экзаменатора чувствуетъ рѣшеніе своей судьбы, такъ и я вижу все въ первомъ взглядѣ, въ первомъ вопросѣ.-- "Сибирь обыкновенно восхваляютъ, особенно сибиряки, не чающіе души въ своей родинѣ"... начинаетъ путешественникъ весьма безпечно свое письмо. Но если даже путешественникъ и не явится съ предубѣжденіемъ, съ желаніемъ "сбить спѣсь" съ сибиряковъ, я все-таки предвижу, что онъ можетъ натолкнуться на такія явленія въ мѣстной жизни, можетъ заглянуть въ такіе углы и трущобы, которые обнаружатъ самыя непривлекательныя стороны нашей жизни и выкажутъ такіе "пейзажики", что только ахнешь. Мы къ нимъ привыкли, какъ привыкли къ толчкамъ и ухабамъ мѣстной дороги, къ встрѣчѣ съ "неспокойнымъ" засѣдателемъ на станціяхъ, привыкли и... молчимъ. Я проѣзжій человѣкъ что подумаетъ. Страшно!

Читаю я, напримѣръ, письма г. Антона Чехова; не знаю, куда и зачѣмъ онъ ѣдетъ. Одни говорятъ -- на золотые промысла Восточной Сибири, другіе увѣряютъ -- на Сахалинъ. Вѣдь выберутъ-же, думаю, мѣстечко. Ну ѣхали-бы въ какое-нибудь "благовоспитанное мѣсто" {Добродушный сибирякъ не знакомъ, вѣроятно, съ новѣйшей терминологіей, установившейся въ самое послѣднее время. Подъ "благовоспитанными" мѣстами у насъ разумѣютъ "Быковъ мысъ" ни крайнемъ сѣверѣ, на рѣкѣ Янѣ, куда сгоняютъ самыхъ отчаянныхъ каторжниковъ и позволяютъ имъ здѣсь умирать голодною смертью. Прим. наборщ.}, въ какой-нибудь губернскій городъ нашихъ провинцій, гдѣ есть порядочный отель на европейскій манеръ, съ хорошимъ номеромъ, съ метръ д'отелемъ, съ Пожарскими котлетами {Такія котлеты славятся въ Тверской губерніи и въ Москвѣ. Въ Торжкѣ увѣряютъ, что будто Пушкинъ очень любилъ эти котлеты. Прим. корректора.}. Пріѣхали -- полный покой-бы!-- Что прикажете, чайку или кофейку? или чего?-- Затѣмъ осмотръ города: господинъ полиційместеръ, мы проѣзжіе, обяжите,-- покажите намъ городъ?-- Съ удовольствіемъ, садитесь въ пролетку, валяй въ пожарную команду: "тревогу"!-- или въ острогъ. Въ корридорахъ чистота, двери отворены, арестанты во фронтѣ: "Здравія желаемъ, ваше высокоблагородіе". Вотъ номеръ, запертый на пятифунтовый замокъ. "За убійство съ -- двѣнадцать душъ загубилъ, звѣрь!! Полюбопытствуйте, какая рожа"!-- желательно на кухню -- входите: ароматъ! Дежурные чистехоньки. Смотритель улыбается, какъ дитя ангелоподобное. Вечеромъ путешественники на гуляньѣ.-- "Садикъ" миленькій, музыка изъ "Корневильскихъ" и изъ "Елены" (увѣряю васъ есть). "Mademoiselle, налейте господину путешественнику бокалъ!-- это у насъ съ благотворительною цѣлью-съ"! Все чинно и благородно. А то на Сахалинъ -- Богъ знаетъ, на что тамъ натолкнешься. А то еще на витимскихъ пріискахъ -- тайга, дичь, люди по колѣно въ водѣ, цынга, кайлы, тачки. Ну что тамъ пріятнаго?!

Но что встрѣтитъ и можетъ встрѣтить путешественникъ еще по дорогѣ, въ какой онъ сезонъ выѣдетъ, на что натолкнется,-- вѣдь это случайность! въ какомъ расположеніи, наконецъ, онъ будетъ -- отъ этого все зависитъ. Я помню, ѣхалъ одинъ исправникъ на службу къ намъ, такъ въ передній путь отъ дорогъ и разстояній въ ярость приходилъ и "сокрушалъ", а прожилъ нѣсколько лѣтъ въ Заморьѣ, женился на вдовѣ смотрителя какого-то склада, такъ въ какомъ ангельскимъ расположеніи духа выѣхалъ назадъ изъ Сибири. Вѣкъ, говоритъ, не забуду! Такая гостепріимная, такая пріятная страна! Вотъ оно что!

Вздумалось и Антону Чехову ѣхать въ маѣ, т. е. въ самую распутицу. Доѣхалъ до Тюмени,-- нѣтъ навигаціи. Рѣки -- это первый сюрпризъ. Разгорячился, поѣхалъ на дружкахъ черезъ Барабу въ Томскъ, а что такое Бараба весною въ распутицу -- кто не знаетъ: одни гати, да перевозы чего стоятъ! На одной-то станціи можно семь разъ утонуть, три раза сломать шею, переломать ребра. Такъ и вышло. Дождь не идетъ, а "капаетъ" и "льетъ", дорогу развело, мутныя желтыя рѣки выходятъ изъ береговъ. Еще-бы Ермаку не утонуть! "Дождь барабанитъ, какъ по крышкѣ гроба:"! Уныло, дико кругомъ. На берегу приходится дожидаться паромъ.-- На паромъ!!!-- Чорта дождешься его! Подождешь. Въ какой-то глухой деревнѣ сидитъ проѣзжающій и клянетъ свою жизнь. Надо ночевать. Клопы, ужасные клопы, которые невредимы только для тѣла закорузлаго сибирскаго обывателя, уже подбираются къ путешественнику {Антонъ Чеховъ полагаетъ, вѣроятно, что описанія путешествій въ томъ родѣ, какъ онъ дѣлаетъ, представляютъ что-либо новое,-- "нововременцы", вѣдь, усердно гоняются за всякими новинками, безъ идей и тенденцій. Увы! эта манера цѣликомъ заимствована изъ "Voyages en Calabrie" Александра Дюма съ тою только разницею, что итальянскіе москиты замѣнены сибирскими клопами. Обращаемъ на это обстоятельство просвѣщенное вниманіе г. Суворина, который постоянно плачется, что современные писатели, учившіеся и воспитывавшіеся не при даровомъ трудѣ крѣпостныхъ, не знакомы будто-бы съ европейскими литературами.}. Долгая безсонная ночь въ душной избѣ, а тутъ еще какого-то обывателя дернуло съ его откровенной исповѣдью отъ бездѣлья.-- Насъ, сударь, хоть ста дубинами пробирай -- но проберешь! Не такіе мы люди! У насъ, думаете, какое чувствіе есть, али образованность...

Господи! каково признаніе, сгубилъ онъ насъ! восклицаю я, чувствуя, что все это будетъ занесено въ лѣтописи. И дернуло одурѣлаго человѣка исповѣдываться съ похмѣлья. Вѣдь слова его будутъ приняты за правду.

А вотъ другой обыватель на станціи всталъ, открылъ буркалы, выспался, не обращая вниманія на клоповъ, и усѣлся за чай.-- Я знаю, какъ у насъ чай пьютъ: рожа красная, глаза тупо скошены въ блюдце, и ничего не интересуетъ въ то время, какъ только дно расписаннаго блюдца и горячая мутная жидкость ("вода-то въ озерахъ у насъ не особенно чтобы тово"), Лицо сосредоточено, щеки надуты, точно дѣло дѣлаетъ, важность въ осанкѣ, ноги разставлены. Что скажешь объ этомъ человѣкѣ? Нѣтъ ему дѣла ни до чего, онъ блаженъ и доволенъ, никакіе вопросы его но трогаютъ и ни на какіе вопросы онъ по отвѣчаетъ. Сколько разъ добродушному, ожирѣвшему сибиряку доставалось за это питье чая. Сколько разъ онъ сопоставлялся съ труженикомъ переселенцемъ, съ несчастнымъ крестьяниномъ внутреннихъ губерній. И хоть бы слово промолвилъ этотъ крово..... то бишь чаепійца. Вспоминаю я у Щедрина поручика Живновскаго, который говоритъ про какого-то ракалію обывателя: "Ну пилъ-бы чай, какъ слѣдуетъ,-- а то нѣтъ! Знаете -- тянетъ"! Ну, и поручикъ не утерпѣлъ... И этотъ, пьющій чай, обыватель не подозрѣваетъ, что онъ дѣлаетъ. Я вижу, какъ записная книжка уже вынута. Погубилъ! О, чтобъ тебѣ обвариться, предатель обыватель!

Ѣзжалъ я самъ по дорогамъ въ распутицу: и дождь мочилъ, и колеса ломались, по трубицу въ грязи сиживалъ, по шести дней на станціяхъ дожидался -- ждали, енаралъ побѣжитъ! На перевозахъ съ "парому" въ воду кидало, межъ льдинъ плавалъ, сколько разъ изъ экипажа выкидывало, въ тайгѣ плуталъ, ѣлъ чемоданы, былъ заметаемъ буранами, въ сугробахъ ночевывалъ,-- все это перетерпѣлъ, но записывать не думалъ. Развѣ въ жалобную книгу на станціи, да и то отъ скуки, зная, что ничего изъ этихъ жалобныхъ книгъ по будетъ. Теперь только припоминаю,-- въ 1848 году ѣхалъ на пріиски, вывалило, ямщикъ убился, двѣ пристяжныхъ сломали ноги, налетѣли на скаку на ель; въ 1852 году ѣхалъ къ винокуренному заводу, вывалило, сломалъ ключицу; въ 1861 году на иркутскомъ трактѣ провалились въ яръ, чуть не погибли; въ 1888 году слетѣлъ съ вершины Хамаръ-Дабана и чуть не утонулъ въ Байкалѣ. Боже мой! да развѣ сочтешь!

О, если-бы г. Чеховъ зналъ все!

Одна поѣздка къ Иркутску зимою чего стоитъ. Припоминаю непокрытую льдомъ Ангару. За нѣсколько станцій интересуешься, естьли проѣздъ? Стала-ли? Пущаетъ-ли? Никто не знаетъ. Ѣдемъ на авось. На послѣдней станціи узнаемъ: "не стала еще, но прибываетъ"! Сначала не поняли, но намъ растолковали, что въ рукавахъ и заливахъ вода прибываетъ и можетъ преградить путь, однако, пустились,-- авось, дастъ Богъ, пронесетъ! Летимъ по зимней дорогѣ, а около дороги точно полыньи. Трахъ! на всемъ скаку въ воду, загребли воды въ сани, глубина на аршинъ, но ничего! успѣвай! Ямщикъ мчитъ, а вода прибываетъ. Еще разъ трахъ! окунулись. Пропали, думалъ. Вывезла! Такъ до самой Ангары. Ощущеніе княжны Таракановой или, еще лучше, того мужика, котораго поймали немирные киргизы, да на веревкѣ въ воду кидали. Бросятъ, да вытащатъ. Тонять, не топятъ, а галятся (насмѣхаются), говорилъ мужикъ.

А переѣздъ черезъ Ангару среди плавающихъ льдинъ чего стоитъ! Но мы ко всему привыкли. Что описывать!

Привыкли мы и къ грязи, и къ пыли своихъ городовъ. Но вотъ какъ г. Исаевъ описываетъ первый сибирскій городь, первый, вѣроятно, потому что въ немъ открытъ первый въ Сибири университетъ: "Невыносимая пыль и непролазная грязь смѣняютъ другъ друга. Горе тому, кто имѣетъ расположеніе къ болѣзнямъ глазъ"! Томскъ въ жаркую нору на долго заставилъ его помнить о себѣ. При этомъ бросается въ глаза своеобразное представленіе Томска о требованіяхъ гигіены: "оздоровленіе города производится посредствомъ поливанія навозомъ въ самыхъ широкихъ размѣрахъ". Вотъ-те и первый городъ! выдалъ! и по тѣлу моему начинаетъ пробѣгать дрожь. "Гдѣ вешняя вода размоетъ берега рѣки, продолжаетъ путешественникъ, на сцену является навозъ. Навозъ выручаетъ и при выравниваніи бугровъ и овраговъ, которыми тоже изобилуетъ большинство улицъ. Подъѣзды къ мостамъ дѣлаются изъ навоза. Есть переулки и площади, въ которыхъ верхній слой на восемь, на десять вершковъ и болѣе состоитъ изъ навоза, частію перепрѣвшаго, частію свѣжаго. Въ этомъ царствѣ пыли, грязи и навоза участокъ земли, занимаемый университетомъ и принадлежащими ему зданіями, является какимъ-то оазисомъ" {"Русскія Вѣдомости" 1890 года No 213, корреспонденція изъ Томска.}!

"Царство пыли, грязи и навоза"! я не знаю сконфуженъ-ли томичъ, почувствуетъ-ли онъ что-либо, но я чувствую. Я чувствую тѣмъ глубже, что сознаю, что это правда. Я припоминаю родные города и деревни, берега и буераки, покрытые темножелтымъ перегноемъ, мѣстами даже съ выступающими бѣлыми пятнами селитры, которыя бываютъ вездѣ, гдѣ скопляются человѣческія нечистоты. "3аназмилисъ" по просту говорятъ у насъ. Но если перенести это слово: "заражаемся и дохнемъ" -- эффектъ будетъ другой. Пріѣзжій путешественникъ изумляется: то, что считается "вонью", "грязью" и "моромъ" въ другомъ мѣстѣ -- у насъ украшеніе и привычная атмосфера. Уничтоженіе нечистотъ, созданіе стоковъ, канавъ, сооруженіе водопроводовъ составляютъ насущную потребность годнаго для жизни людей города. Вмѣстѣ съ уничтоженіемъ этихъ нечистотъ, съ устройствомъ ассенизаціи идетъ борьба съ смертностью, и день ото дня вырываетъ у смерти большее число человѣческихъ жизней {Въ Парижѣ при Людовикѣ XIV умирало въ годъ 1 изъ 28 человѣкъ, теперь одинъ умершій приходится на 49 человѣкъ.}. У насъ на оборотъ. Кто-то изъ гигіенистовъ сравнивалъ городъ, покрытый нечистотами, съ кладбищемъ, заваленнымъ разлагающимися трупами. У насъ этого не знаютъ и первый университетскій городъ этого не чувствуетъ. Вездѣ, навозъ -- удобреніе; отъ него зависитъ плодородіе полей. У насъ, гдѣ уже раздаются вопли о неурожаяхъ, навозъ употребляется съ парфюмерными цѣлями, за то одеколонъ для питья {Одеколонъ на пріискахъ и сбываемый въ Якутскую область вымѣниваютъ на мамонтову кость. Амбре и слоновая кость -- о, Индія!}.

Когда насъ уличаютъ во всемъ этомъ, я чувствую себя въ положеніи школьника, у котораго открываютъ и разорванную куртку, и отсутствіе пуговицъ, и запачканные рейтузы. Но я знаю, что школьнику скажутъ: болванъ! и заставятъ перемѣнить куртку и рейтузы. Я-же чувствую, что куртку не могу перемѣнить сейчасъ. Я чувствую себя виновнымъ, я теряюсь, мечусь и суечусь въ совершенномъ отчаяніи. Подъ Парижемъ цѣлый подземный городъ, катакомбы, длинныя улицы съ канавами и стоками. Трубы огромною сѣтью идутъ подъ землею. Нѣкоторыя рѣки, какъ Біевръ, были отведены, потому что въ нихъ стекали нечистоты съ кожевенныхъ заводовъ и красиленъ. Даже подъ русла рѣкъ погружены желѣзныя трубы, чтобы отдѣлить грязныя, сточныя воды. Улицы выложены асфальтомъ, каменныя мостовыя изъ плитняка могутъ быть вымыты, какъ наши полы, при помощи водопроводовъ. Я знаю, что для здоровья, а не для украшенія въ Европѣ разведены сады, скверы и пущены фонтаны. А у насъ, гдѣ такое обиліе чистыхъ водъ и гигантскіе рѣки, у насъ стоятъ въ городахъ только зацвѣтшія лужи и течетъ банная Ушайка!

Ни римляне, ни золотопромышленники не оставили здѣсь каменоломенъ, а еще недавно всей ассенизаціей Томска заправлялъ Евграфъ Королевъ, который съизмальства былъ такъ закаленъ, что самъ съ приказчиками въ сорока-градусный морозъ могъ безъ всякихъ покрововъ въ снѣгъ садиться.

Мнѣ извѣстно, что проѣзжающіе, останавливаясь въ городахъ и на станціяхъ, задавались гораздо меньшими требованіями, чѣмъ мостовыя и ассенизація, они желали самыхъ элементарныхъ будокъ при домахъ и не находили.

Тотъ, кто проѣзжаетъ полъ-Россіи до Оренбурга и Тюмени по желѣзнымъ дорогамъ и на комфортабельныхъ пароходахъ, конечно, попадая на сибирскій трактъ и оставшись съ разбитымъ тарантасомъ въ осеннюю погодку, почувствуетъ весь ужасъ одиночества. Онъ будетъ безпощадно вопіять на берегу пустынной рѣки: паромъ давай, па-аромъ! а ему будетъ отвѣчать эхо. По проѣзжающій проползетъ ужасную дорогу-"черную оспу" -- и возвратится въ теплый уголъ, покатитъ въ вагонахъ, и не будетъ уже подвергать себя этимъ непріятностямъ. Я что сказать о человѣкѣ, который цѣлые года и десятки лѣтъ еще будетъ стоять "на берегу пустынныхъ волнъ", но "думъ великихъ полнъ", а будетъ все орать до потери голоса: перевозъ, на-а-ромъ!-- А парома все нѣтъ, и долго еще его не будетъ!

Я наведенъ на эти грустныя мысли не однимъ "отсутствіемъ желѣзной дороги" по Сибири, которая устранила-бы для щтешественниковъ всѣ неудобства пути и смягчила-бы ихъ приговоры. Несясь въ вагонахъ и любуясь въ окна, а пріѣзжая на станцію и находя вездѣ писсуары, они, можетъ быть, измѣнили бы свои взгляды на сибирское крестьянство. Дай Богъ имъ дождаться этого, но мы не можемъ сами, и паевой средства построить для нихъ этой дороги. Я готовъ былъ мечтать также объ водопроводахъ, фонтанахъ, но знаю, что это дорогой продуктъ культуры и цивилизаціи, которыя сразу не создаются. Мои мечтанія, какъ туземца, были-бы болѣе скромны. Но къ сожалѣнію вижу, что всѣ главные сибирскіе вопросы, вопросы культурные замолкли въ русской печати и господа отважные путешественники не обмолвились объ нихъ ни единымъ словимъ Какъ будто эти вопросы попали въ какую-то яму, и экипажъ застрялъ! А когда-то они были "на виду"...

Г. Астыревъ въ своихъ очеркахъ и впечатлѣніяхъ, печатающихся въ "Русской Мысли", рисуя Тунку, говоритъ о сытомъ довольствѣ или самодовольствѣ сибирской деревни, кушающей лепешки, пьющей чай и ни о чемъ болѣе но думающей, не имѣющей понятія о высшихъ духовныхъ потребностяхъ, о соціальной связи, о братской помощи. Мы допускаемъ тоску въ такомъ мѣстѣ интеллигентнаго человѣка. Но мы понимаемъ также, къ чему долженъ быть сведенъ вопросъ. Чтобы вывести человѣка изъ этого сытаго матеріальнаго довольства и неподвижности, нужно создать ему высшія духовныя потребности. Онѣ создаются школой, развитіемъ. "Самодовольство" -- съ нимъ-то какъ-нибудь и сладили-бы: мы не безнадежны относительно сибирскаго крестьянина. Мы полагаемъ, что и завзятаго чаепійцу можно навести на мысль о просвѣщеніи среды, а все остальное явится.

Мы могли-бы показать на признаки и порывы къ духовной жизни и въ этой средѣ. Но вотъ бѣда, оказывается, что не всѣ сыты, какъ сыта Тунка. По крайней мѣрѣ на этотъ вопросъ наводитъ корреспонденція "Русск. Вѣд." отъ 20 то іюля изъ Тобольска. Въ лучшихъ земледѣльческихъ округахъ -- засуха и предвидится страшное бѣдствіе. Кобылка поѣдаетъ даже траву. "Когда-то богатѣйшіе урожаи Курганскаго округа, доставившіе ему названіе сибирской житницы, отошли въ область преданій". Не много лѣтъ назадъ здѣсь также былъ весьма сильный неурожай и голодъ. Ясно-сибирскія земли истощаются. Ясно, что на помощь сибирскому хозяйству должно придти что-то,-- это новая культура. Какъ она придетъ туда, гдѣ нѣтъ никакихъ учрежденій и общественныхъ органовъ, которые-бы выражали эти заботы? Гдѣ тутъ "паромъ" -- я не знаю. Несомнѣнно для меня и то, что "сытое довольство" не вездѣ существуетъ, гдѣ-то просто грозитъ бѣда.

Предъ этими мрачными картинами, что ожидаютъ нынѣшнею осенью почти всю Тобольскую губернію, гдѣ бродитъ шалый голодный моръ, гдѣ предвидится голодъ у крестьянъ, блѣднѣютъ предо мною другіе вопросы и, между прочимъ, какъ поѣдутъ въ Западную Сибирь "велосипедисты".


Добродушный Сибирякъ.


"Восточное Обозрѣніе", No 37, 1890