# Забайкалье и в гостях у ламайского епископа

Николай Михайлович Ядринцев

## Забайкалье и въ гостяхъ у ламайскаго епископа.


Переѣхавъ чрезъ Байкалъ, на что употреблено почти 5 часовъ, мы очутились на южномъ берегу этого озера-моря. Горы здѣсь были выше и величественнѣе; мѣстами онѣ напоминали альпы съ ихъ цирками и голыми вершинами. Это виднѣлся забайкальскій хребетъ Хамаръ-Дабанъ. Мы неслись отъ станціи Мишихи по берегу Байкала къ Мысовой, далѣе идетъ почтовый трактъ, но намъ посчастливилось проѣхать болѣе короткой дорогой къ Селенгинску и Кяхтѣ -- купеческимъ трактомъ. Купеческій трактъ -- кратчайшій -- созданъ кяхтинскими купцами для сокращенія пути почти вдвое; разстояніе отъ Кяхты до Байкала 160 в.; проѣзжающіе дѣлаютъ этотъ путь въ сутки, да полсутки до Иркутска, по почтовому-же тракту сутокъ 3 minimum. Нечего говорить, насколько облегчена этимъ перевозка чаевъ. Эта частная иниціатива въ проведеніи дороги, это проложеніе пути чрезъ ущелья и горы напомнили намъ то время, когда прелагались пути въ Сибири смѣлыми промышленниками до учрежденія казенныхъ трактовъ. Еслибы наше торговое сословіе побольше имѣло иниціативы и выходило-бы, какъ на сей разъ, смѣло для проложенія новыхъ путей, оно, конечно, уподобилось-бы американцамъ. Къ сожалѣнію, это бываетъ не всегда и мы вспомнили несчастный чуйскій трактъ въ Алтаѣ, гдѣ бійское купечество также употребляло усиліе проложить дорогу въ Китай по скаламъ, но дѣло это до сихъ поръ не выгорѣло, а проектъ проведенія этой дороги застрялъ въ какой-то канцеляріи.

Кяхтинскій купеческій трактъ представляетъ счастливое исключеніе. Все создано на немъ купечествомъ и потому все отражаетъ здѣсь оригинальность. Въ Мысовой и въ Усть-Кяхтѣ вы останавливаетесь по на казенныхъ станціяхъ, а у зажиточныхъ торговцевъ-старожиловъ. Типами ихъ являются гг. Суворовѣ и Самаринъ въ Усть-Кяхтѣ; все вѣетъ здѣсь зажиточностью, гостепріимствомъ и удобствами. Это не казенныя почтовыя станціи, неуютныя, какъ сараи, холодныя, или съ угаромъ, гдѣ ѣдятъ клоны и слышатся тяжкіе вздохи проѣзжающаго, ждущаго цѣлые часы лошадей, дагдѣ безмолвно лежитъ жалобная книга, въ которую пиши, не ниши -- толку не будетъ, станціи съ царьками-смотрителями и ихъ женами чиновницами, расположившимися съ хозяйствами и курятниками, только не для проѣзжающихъ, у которыхъ животъ отъ голода подводитъ, станціи росписаній, табелей, скверныхъ изморенныхъ лошадей и ямщиковъ, бродящихъ вѣчно съ синяками.

На купеческой станціи видѣнъ слѣдъ стараго сибирскаго радушія. И проѣзжающіе -- особые. Хозяинъ знаетъ проѣзжающаго купца, они дружны. Бойкія лошади всегда готовы, ямщикъ сытый, хорошо одѣтъ въ дохѣ, въ шарфѣ. Встрѣчи и сцены на станціяхъ тоже иныя. Съ бывалымъ хозяиномъ поговорите, или встрѣтитесь съ довѣреннымъ, приказчикомъ, который, не торопясь, закусываетъ и развызываетъ всякіе кулечки и мѣшечки съ снадобьемъ,-- разговоръ степенный, ровный, разсказъ всегда интересный. За чайкомъ вы узнаете много новаго о разныхъ уголкахъ Сибири, о жизни и бытѣ народа, о сокровенныхъ его интересахъ, иногда выслушаете затаенную исповѣдь простаго человѣка, мыкающагося, трудящагося, пробивающаго себѣ дорогу, исповѣдь не эффектную, но полную простоты и жизненной правды, исповѣдь, которая тѣмъ не менѣе моглабы украсить страницы въ разсказахъ гр. Л. Толстаго. Все это дѣйствуетъ какъ-то успокоительно и отрезвляюще. Нѣтъ здѣсь бойкаго проѣзжающаго съ казенной подорожной, который ломить и кричитъ.-- Эй, ты! лошадей! Нѣтъ здѣсь того характернаго типа заѣзжаго человѣка, котораго никто не ждалъ, не просилъ, но который явился, рветъ и мечетъ, клянетъ и ругаетъ Сибирь и ея разстоянія, куда-то спѣшить и бьетъ въ усъ и въ рыло, точно кто-нибудь виноватъ, что онъ заѣхалъ въ несчастную страну, которая должна быть искупительницей чужихъ неудачъ и чужихъ фантазій.

Я радъ быль, что на купеческомъ тракту избавился отъ этихъ сценъ. Вотъ она, станція въ глухомъ лѣсу, маленькая, но теплая, какое-то инородческое лицо караульщика, женщина полуинородка, шипящій самоваръ, кругомъ тишина и глухая тайга. Слава Богу, можно забыться, на минуту отдохнуть. Тайга повѣяла на меня родной, знакомой обстановкой. Мы ѣхали въ долинѣ или почти ущельи. Среди утесовъ темные лѣса спускались съ горъ, около дороги, ворочая груды камней, журчалъ мѣстами незамерзшій неугомонный горный ключъ. Дикіе виды и тайга охватывали своимъ обаяніемъ. Выдвигались темныя лиственницы съ развѣсистыми вѣтвями, пни, буреломы и повалившіеся деревья торчали около дороги, иногда виднѣлись вывороченные корни сосенъ. Этотъ таежный безпорядокъ, глушь, такъ любы нашему сердцу, они такъ просятся на лѣсную картину Шишкина.

Какъ хороша эта ель, а вонъ уродливый пень и все это покрыто теперь огромными шапками снѣга. Среди темной зелени хвойныхъ деревъ эти бѣлыя шапки выглядываютъ какими-то головами фавновъ и сатировъ.

Изъ темной чащи лѣса такъ и ждешь выйдетъ медвѣдь (кяхтинскіе стрѣлки ѣздятъ сюда охотиться). Вотъ выплыла и луна, темные стволы лиственницъ стали фантастичнѣе, надъ безмолвной тайгою мерцаютъ тысячи звѣздъ въ синемъ небѣ. Кругомъ безмолвіе пустыни.

Почему-то мнѣ вспомнились такія же скалы и кручи на Рейнѣ, когда я послѣ путешествія на пароходѣ, сѣлъ на поѣздъ желѣзной дороги вечеромъ и понесся обратно среди крутыхъ горъ. Тогда также всходила луна, Рейнъ фантастически былъ освѣщенъ ею, чернѣли лѣса, скалы, виллы, замки. Но тамъ нѣтъ-нѣтъ, да и озарять полосы огня мракъ ночи. Вонь промчался локомотивъ, бросая огненную вуаль позади себя, вонъ освѣтился замокъ точно иллюминаціей, вонъ засверкали огни на рейнскихъ судахъ. Здѣсь нѣтъ ничего подобнаго. Мертвая, величественная природа охватывала васъ. Но человѣкъ постранствовавшій, извѣдавшій многое, изстрадавшійся жаждетъ именно этого безмолвія и покоя.

Я смотрѣлъ на стройные, какъ пики, лѣса, на живописныя скалы, на выси дальнихъ сопокъ, гдѣ охотятся за козами и соболями. Виды были дики и живописны. Таежныя станціи стояли одиноко на перевалахъ, кругомъ не было жилья. Такъ мы проѣхали Улетай, Гужиръ и, наконецъ, Удушу, переваливъ хребетъ Хамаръ-дабана. Отъ Удунги мы должны были перемѣнить экипажъ, такъ какъ началась колесная дорога вплоть до Кяхты. Снѣгъ здѣсь сносится, а около Кяхты и не бываетъ цѣлую зиму. По кочковатой лѣсной дорогѣ мы направились въ долину Темника, которая все болѣе расширялась. Здѣсь выступалъ рѣзче характерный забайкальскій пейзажъ. Лѣсистыя горы, среди которыхъ чередуются лиственница, сосна съ осиной и березой, постоянно мѣшаясь, иногда высокіе сухіе стволы съ вѣтвями высятся надъ остальнымъ лѣсомъ; лѣсной характеръ придастъ особый колоритъ горамъ, сопки чернѣютъ вдали и иногда подергиваются малиновымъ заревомъ заката. Не доѣзжая ст. Темника, мы остановились на заимкѣ Ю. Л. Лумбунова, гостепріимнаго и довольно образованнаго инородца; заимка его, однако, представляетъ прекрасную русскую постройку и находится среди живописной мѣстности. Отсюда мы взяли лошадей, чтобы ѣхать въ дацанъ или буддійскій монастырь, гдѣ живетъ Бандидо Хамбо-лама. Быть за Байкаломъ и не видѣть ламантинъ съ ихъ обстановкой мы считали бы упущеніемъ, итакъ, мы поѣхали къ ламайскому епископу.

Долина р. Темника очень живописна. Съ причудливыми выступами скалъ, розсыпями среди зелени, съ прекрасной панорамой горъ, вьющейся рѣкою, идиллическими островами, она должно быть особенно роскошна лѣтомъ, мѣстность здѣсь напоминала скорѣе какую-нибудь саксонскую Швейцарію. Но вотъ за Темникомъ все измѣнилось. Дорога пошла по какой-то холмистой стеки, усѣянной мелкой травой, галечникомъ, обломками щебня и высовывающимися кое-гдѣ пучками степной травы (дарасуна). Степь эта напоминала Монголію. Нигдѣ виды и впечатлѣнія такъ быстро не смѣняются, какъ здѣсь. Недавно вы были въ ущельяхъ горъ среди глухой тайги, потомъ перенеслись въ живописную идиллическую долину, а потомъ все смѣнила степь -- настоящая Монголія, точно въ подвижной панорамѣ. идете вы по этой степи, качаетъ васъ въ монгольской телѣгѣ, предъ вами спина бурята и голова его съ косою въ монгольской шапкѣ, а кругомъ холмистая даль, томительное однообразіе, сопки, лежащія вдали. Ѣдете, ѣдете по равнинѣ и кажись никогда не доѣдете. Предвѣстіемъ буддійской обстановки и, такъ сказать, ея преддвѣріемъ являются бурятскія зимовки съ развевающимися, какъ знамена, буддійскими священными платками, груды камней, обоны, какіе-то жертвенники съ шестами, камни съ начертанной молитвой "Онъ-ма-ни бад-ме-хомъ". Теперь нужно нѣсколько погрузиться вамъ и въ эту степь, и въ эту обстановку, чтобы проникнуться вѣяніемъ ламаизма. Какъ все, это дается не съ разу. Тамъ, въ дальней Монголіи, та-же мѣстность, также среди холмовъ и горъ между кочевьями стоятъ дацаны и буддійскіе монастыри съ ихъ своеобразной обстановкой. Ламайскіе монахи въ ихъ пустынно-жительствѣ созерцаютъ эту природу и проникаются религіознымъ настроеніемъ, что навѣваетъ имъ эта даль, эти холмы, эти тянущіяся вдали горы? Бе соотвѣтствуетъ-ли это однообразное созерцаніе безконечной дали ровному, спокойному созерцанію буддиста, навѣвая на него тишину, религіозно-философское спокойствіе, которое отражается во всей обстановкѣ ламайскаго мистицизма.

Вонъ за дальними холмами, на утомительной степи, мелькнуло цлрское озеро, а затѣмъ какія то постройки и что-то бѣлое. Бурятъ оживился, началъ погонять лошадей, но степь скрадываетъ пространство и мы все ѣдемъ-не доѣдемъ. Холмъ выступилъ яснѣе, постройки скрылись за нимъ, но мы уже близко. Обогнувъ холмъ, въѣзжаемъ въ дацанъ. Осматривая мѣстность съ высоты кумирни, мы увидѣли, что монастырь построенъ на берегу озера, носящаго названіе Гусинаго. Озеро (Голотуй-норъ) длиной въ 20 в., шириною въ 8 в. Кругомъ его огромная равнина, обставленная невысокими горами, съ которыхъ у горизонта спускается мѣстами лѣсъ, но въ общемъ мѣстность, покрытая мелкимъ караганомъ и обломками камней, представляетъ удивительное однообразіе и монотонность. Вѣетъ чѣмъ-то унылымъ. Дацанъ состоитъ изъ маленькихъ домиковъ кумиренъ и убѣжищъ монаховъ; домики чистенькіе, но скромные, окруженные заборами и симметрически расположенные вокругъ главной кумирни, которая одна выдается оригинальностью постройки съ обширнымъ дворомъ, носящимися субурганами, колоннадой и китайской крышей, на которой сверкаетъ вызолоченный цилиндръ и ниже, надъ портикомъ, вызолоченное-же "колесо міра" съ двумя газелями по бокамъ -- буддійскій символъ. Мы не беремся подробно описывать эту кумирню и всѣ ея принадлежности, но передадимъ общее впечатлѣніе при посѣщеніи монастыря. При первомъ уже обзорѣ всѣхъ окружающихъ его построекъ виденъ былъ слѣдъ извѣстнаго порядка, чистоты и буддійской симметричности. Видно, что здѣсь все было разсчитано, размѣрено и предусмотрѣно.

Мы остановились въ чистенькомъ домикѣ съ дворикомъ, занятымъ домашними кумирнями. Домикъ представляетъ обыкновенное жилое помѣщеніе въ двѣ-три комнаты, весьма опрятное. Здѣсь замѣняютъ мебель особаго рода помосты, покрытые мягкими коврами и алашанскими плоскими подушками; подушки эти -- разныхъ цвѣтовъ съ вышитыми крестами--отличаются по красотѣ и достоинству; даже въ этихъ подушкахъ видна нѣкоторая іерархія, которая соблюдается при употребленіи ихъ и пріемахъ гостей. Къ услугамъ пріѣзжающихъ русскихъ есть, однако, и европейская мебель. Пріемный покой почтеннаго Хамбо-ламы, буддійскаго епископа, представляетъ не блестяще, но хорошо меблированный залъ съ картинами, портретами Императорской фамиліи и массой фотографическихъ портретовъ посѣщавшихъ дацанъ знатныхъ гостей.

Съ самаго въѣзда въ дацанъ васъ начинаетъ окружать замѣчательная предупредительность и вѣжливость, которая не оставляетъ васъ до выѣзда. Къ вамъ является ширетуй, настоятель, съ утонченной любезностью. Это старшій лама. Онъ приходитъ, одѣтый въ парадный костюмъ, желтый, яркій халатъ, съ красной мантіей, родъ плаща; черезъ правое плечо (оркимджи) и въ остроконечной жатой шапкѣ -- родъ тіары; онъ вѣжливо кланяется No передаетъ привѣтствіе Хамбо-ламы, прося васъ пожаловать къ нему. Толпа второстепенныхъ ламъ-посредниковъ окружаетъ васъ, монастырскіе послушники (хмуараки), молодые люди, гладко выбритые, съ женоподобными лицами и подобострастно пугливымъ взоромъ, ловятъ ваши движенія, отворяютъ двери. Все къ услугамъ вашимъ, переводчики, служителя {Надо замѣтить, что дацанъ посѣщаетъ иногда масса гостей, нерѣдко начальство съ цѣлою свитою, и въ дацанѣ всегда находятся и помѣщеніе, и комфортъ для нихъ. При насъ былъ выписанный прекрасный поваръ-бурятъ, бывавшій въ Москвѣ, готовившій отличный гастрономическій столъ. Все это только на случай гостей; обыкновенно монахи питаются мѣстною кухней.}.

Наконецъ вы у почтеннаго Хамбо-ламы Д. П. Гомбоева. Васъ встрѣчаетъ старичокъ, буддійскій монахъ, 57 лѣтъ, съ открытымъ, выбритымъ лицомъ, съ выбритыми, едва отростающими волосами на головѣ, среди которыхъ видна сильная просѣдь, лицо выражаетъ полное безстрастіе, взоръ спокойный и мягкій, ни одна фибра лица не двигается у него во все время разговора. Въ пріемахъ монаха величайшее смиреніе. Ни малѣйшаго высокомѣрія не видно въ немъ, въ обхожденіи преобладаетъ только утонченная любезность, граничащая съ церемонностью. Во все время бесѣды, которая ведется чрезъ переводчика (Хамбо-лама не говоритъ по-русски), я не слыхалъ ни одного неосторожнаго, лишняго, необдуманнаго слова. Не видно проявленія чувства недовольства, горечи, намъ всѣмъ царитъ безстрастное спокойствіе и покорность. Но берусь судить, есть-ли это отраженіе душевнаго состоянія или результатъ воспитанія, буддійской дисциплины, выдержанности. Во всякомъ случаѣ внутренній; душевный міръ буддиста остается для васъ какъ-будто замкнутъ и скрытъ подъ ледянымъ спокойствіемъ. Проникать его, гадать о немъ предоставляется вашей проницательности и вашему уму. Первый визитъ къ Бандидо Хамбо-ламѣ оканчивается вѣжливыми вопросами о томъ, довольны-ли вы и затѣмъ на вашу просьбу посмотрѣть буддійскія святыни получается полнѣйшее соизволеніе. Васъ провожаемъ самъ епископъ не только до дверей, но и до воротъ, вѣжливо кланяясь Онъ одѣтъ въ такой-же, какъ ламы, шелковый халатъ. красный кусокъ матеріи черезъ плечо и островерхая желтая шапка, опушенная соболемъ.

Теперь для васъ уже открыто все въ дацанѣ. Вы можете свободно посѣщать кумирни въ сопровожденіи ламъ. Я не берусь описывать подробности этихъ кумиренъ, обстановки всѣхъ принадлежностей буддійскаго культа, его кумировъ, обрядностей, потому что это заняло-бы цѣлыя страницы {Эти принадлежности можно было недавно видѣть на этнографической выставкѣ въ Иркутскѣ. Обрядностямъ буддійскаго богослуженія посвящена прекрасная книга А. М. Позднѣева.}. Не беремся мы также обрисовывать ученіе буддизма и тѣмъ менѣе дѣлать о немъ приговоры Эта задача въ высшей степени трудна даже для многихъ ученыхъ, хотя по этому предмету написано множество трактатовъ, и цѣлая богатая литература о буддизмѣ, на нѣмецкомъ и англійскомъ языкахъ. Сама эта религія столѣ древняго происхожденія, что имѣла массу переходникъ степеней. Центръ буддизма, Тибетъ, остается еще недоступнымъ для европейца; на тибетскомъ языкѣ существуетъ вѣковая литература о буддизмѣ, неисчерпанная еще оріенталистами. Буддизмъ въ его отечествѣ, можетъ быть,-- другой, чѣмъ вдали отъ него. Нашъ бурятскій буддизмъ, какъ преемственный, переданный чрезъ нѣсколько рукъ и внѣдрившійся среди населенія нашихъ инородцевъ, уступающихъ въ своемъ развитіи индусамъ, китайцамъ и тангутамъ, можетъ быть, иной. Поэтому, избѣгая легкомысленнаго отношенія къ предмету, мы можемъ передать только свои впечатлѣнія при обзорѣ кумиренъ.

Выдается прежде всего главная кумирня въ три этажа, украшейная ганджиромъ; это причудливая постройка съ колоннадой и, обширной нижней залой, поддерживаемой колоннами въ 6 рядовъ. Между колоннами 14 лавокъ для молящихся; въ первомъ ряду передъ алтаремъ мѣста для ламъ со столикомъ, на которомъ лежитъ колокольчикъ, маленькій бубенъ и жертвенныя чашки. Мѣста устланы плоскими подушками. Между 5 и 6 колонной престолъ Хамбо-ламы. Я какъ будто теперь вижу застывшую, безстрастную фигуру его на этомъ тронѣ, далѣе рядъ смиренныхъ ламъ въ великолѣпныхъ костюмахъ и въ высокихъ и бранныхъ шапкахъ съ діадемами; буддійскую кумирню украшаютъ хадаки ленты, платки-знамена, спускающійся жертвенникъ дискъ -- мандалъ. Между 4 и 5 коллонной пестрые разрисованные образа, высеребряное металлическое зеркало "толи", между 1 и 2 колонной кадила, тарели и огромный бубенъ-хенгырэхэ, все это по своей яркости и эффектности содѣйствуетъ торжественности буддійскаго богослуженія. Въ глубинѣ кумирни за колоннадой помѣщается алтарь и рядъ бурхановъ. Прежде всего обращаетъ вниманіе статуя Шиге-муни въ 1 1/2 саж. съ стоящимъ предъ нимъ "Колтесомъ міра" и "субурганомъ" -- символами буддистовъ. Но сторонамъ его два ученика, у Шиге-муни вызолоченное лицо и серьги. Направо и налѣво идутъ другіе многочисленные бурханы, деревянные, вызолоченные, предъ ними обращаетъ вниманіе на себя огромный щитъ съ прекрасной лѣпной работой животныхъ и людей, на немъ виденъ храмъ, боги, драконы и т. п. Направо также бурханы. Вы видите здѣсь Майдери, Цаганъ-Дерихе, Арьябало съ 13 головами-бога, разбившаго себѣ голову, смотря на людское зло, причемъ каждая изъ частей по прежнему начала жить. Множество аллегорическихъ фигуръ то съ мышами, то съ музыкальными инструментами въ рукахъ, затѣмъ 7 драгоцѣнностей Будды. Далѣе по стѣнамъ кумирни идутъ шкафы съ драгоцѣнными монгольскими и тибетскими священными книгами, завернутыми въ толковые платки и матеріи. Это цѣлая богословская литература буддистовъ. Во 2-мъ этажѣ, куда вы поднимаетесь по узкой лѣстницѣ, вторая кумирня, гдѣ также 16 причудливыхъ бурхановъ; вторая комната въ этомъ этажѣ загромождена костюмами, масками и оружіемъ, бутафорскими вещами при хуралѣ въ праздникъ Цама, когда совершаются пляски боговъ и представленія. Въ 3-мъ этажѣ, подъ самой крышей, мы встрѣчаемъ статую Чжомсаранъ съ мечомъ въ рукѣ, съ черепомъ на головѣ и съ ожерельемъ также изъ человѣческихъ головъ.

Съ верхняго этажа идетъ четыреугольное отверстіе до нижняго и открывается видъ на все три этажа; этотъ проходъ весь увѣшанъ большими буддійскими картинами и изображеніями. Съ верхняго этажа вы можете видѣть окрестныя горы, и озеро въ живописной панорамѣ. На верхней галлереѣ, вмѣсто нашего колокола, виситъ огромная металлическая тарелка (хорлонго), въ которую ударяютъ, созывая къ молитвѣ. Для довершенія обстановки мы должны прибавить, что сзади кумирни находится часовня съ изображеніемъ "Мандари" -- статуи въ 6 саженъ высоты; у нея въ рукахъ штосъ, лицо вызолочено, около нея сдѣланы двѣ прислужницы въ 2 саж. и 1 арш., кругомъ множество украшеній. Статуя эта весьма внушительна, хотя сдѣлана и не изящно изъ дерева. Она напоминаетъ огромныхъ буддійскихъ статуй, высѣченныхъ въ скалахъ южной Азіи. Кругомъ часовни, около стѣнъ, множество вертящихся на стержнѣ металлическихъ мельницъ съ молитвами, которыя предоставляютъ вертѣть молящимся. Все это, вмѣстѣ съ пирамидами, красующимися на дворѣ кумирни субурганами, конечно, поражаетъ воображеніе богомоль-цаламаиста. Для простаго наивнаго бурята это ламское великолѣпіе ослѣпительно. Представьте себѣ въ заключеніе богослуженіе со множествомъ музыкантовъ, огромными трубами, тарелками или лучше, торжественный хуралъ, празднуемый разъ въ годъ -- богослуженіе докшитамъ съ представленіями Представьте себѣ въ яркій лѣтній день цѣлую вереницу ламъ въ желтыхъ шелковыхъ, сверкающихъ одеждахъ, съ красными мантіями, тіары, шлемы, кортежъ со слономъ, множество причудливыхъ масокъ, сдѣланныхъ превосходно и изображающихъ характерныхъ боговъ въ фантастическихъ костюмахъ, иногда до 100 музыкантовъ съ барабанами, тарелками, чудовищными трубами, Все это движется въ стройномъ порядкѣ подъ руководствомъ церемоніймейстера. Эти мистеріи производятъ глубокое впечатлѣніе на богомольца. Ламаисты, какъ католики, употребили по мало искусства для своего декорума. Буддійскій ламанизмъ можетъ быть названъ азіатскимъ католицизмомъ. Здѣсь также есть свой Римъ -- Хласса. Свой папа Далай-лама, свои епископы, прелаты. Не даромъ на фотографіяхъ, видѣнныхъ нами, насъ поразили римскіе типы Тангутовъ-ламъ бритыхъ съ строгими физіономіями, задрапированныхъ въ матеріи. Во внѣшнемъ блескѣ богослуженія, въ сплоченной могучей іерархіи, но строгой дисциплинѣ, ламайство также похоже на католицизмъ; выдержка, утонченная вѣжливость дамскаго духовенства весьма напоминаютъ умныхъ прелатовъ. Видно, что эта долгая культура и воспитаніе дали выработку, положили печать и здѣсь нужно дѣйствовать осторожно. Насиліемъ, грубостью здѣсь ничего не возьмешь. Буддійскіе монастыри напомнили намъ средневѣковые монастыри Европы и ихъ ученость. У буддистовъ и ламаистовъ также единственное образованное сословіе -- ламы. Въ ихъ богословской литературѣ также находятся пока въ совокупности всѣ науки, всѣ отрасли знаній, въ монастырѣ есть ламы-медики, ламы-астрологи и можетъ быть, алхимики. Монгольскіе монастыри могли дать своихъ Бертольдовъ, Шварцевъ {Намъ пришла также мысль что эти монастыри являются зачатками и сосредоточіемъ осѣдлости, ремесленности, какъ средневѣковые бурги, но мы не смѣемъ утверждать это. не изучивъ, какое значеніе эти центры имѣютъ среди кочеваго населенія Монголіи и Средней Азіи.}.

Какъ-бы то ни было, эта древняя образованность была шагъ отъ дикарства и вторая стадія отъ шаманскаго пантеизма и язычества. Проповѣди Шакія-муни создали религіозное ученіе, которое сначала, какъ всегда, вольно разносилось по Азіи и дробилось на секты, но вотъ въ XIV вѣкѣ появляется Зункаба, который создаетъ іерархію, буддизмъ является формальной религіей, ламаизмомъ съ строгой дисциплиной, уставами, онъ создаетъ, правда, застой, но вносить порядокъ, организацію, которой нельзя не удивляться.

Если образованности предстоитъ пробить дорогу здѣсь и разомкнуть буддійскій міръ, создать нормальное развитіе и теченіе человѣческой мысли, то, конечно, нужно для этого способныхъ представителей знанія, много умѣнья и много терпѣнія. Скоро мы оставили монастырь съ его кумирнями, причудливыми бурханами субурганами, онъ оставилъ у насъ впечатлѣніе какъ пестрая картина на полѣ азіатскаго однообразія. Оставляя монаховъ, ламъ и добраго ламайскаго епископа, мы узнали передъ отъѣздомъ, что почтенный старикъ и начальникъ многихъ монастырей (а ихъ 36 большихъ, съ 285 штатными ламами) не имѣетъ возможности выѣхать безъ особаго разрѣшенія. Онъ никогда не бывалъ и въ Россіи. Не знаемъ", чѣмъ это обусловливается, но отсутствіе сношеній ламаитовъ съ міромъ и незнакомство съ русскимъ государствомъ и населеніемъ едвали можетъ быть благопріятно въ нашихъ-же собственныхъ интересахъ. Мы поняли теперь какой-то слѣдъ угнетенности и грусти на лицѣ гусино-озерскаго анахорета. Въ этомъ безстрастномъ, покорномъ" взорѣ, въ" этой утонченной вѣжливости и любезности, въ оказываемомъ особомъ вниманіи каждому русскому гостю мы почувствовали какъ-бы маленькій упрекъ себѣ, молчаливый, сдержанный, но все-же упрекъ, но чѣмъ мы могли помочь тутъ!


Н. Ядринцевъ.


"Восточное Обозрѣніе", No 15--16, 1889