# Прежде и теперь

Николай Михайлович Ядринцев

## Прежде и теперь.


(Фельетонъ).


Лѣтнія удовольствія и Рейзенауэръ! Вотъ новости иркутской жизни. Прекрасная погода, весенній воздухъ, чары весны и музыка! Что можетъ быть пріятнѣе? Я завидую тѣмъ, кто можетъ имъ отдаваться, забывая все на свѣтѣ. Поцѣлуй весны, ликующая природа когда то также были знакомы мнѣ въ годы блаженнаго и ранняго дѣтства. Это было давно. Тогда мы наслаждались патріархально дѣвственной, полудикой природой, ѣздили въ тайгу. въ лѣсъ; помню нашихъ барышень, которыя скакали по 20 в. верхомъ на лихихъ коняхъ, помню телѣги, полныя грибовъ, поѣздки на покосы. Это были наши лѣтнія удовольствія. Кто не живалъ на покосахъ, кто не ночевалъ въ балаганахъ, кого не искусывалъ комаръ, тотъ не испытывалъ всѣхъ удовольствій сибирскаго лѣта. Мы наслаждались когда-то нашей природой попросту, одинаково съ мужикомъ, сидя съ нимъ рядомъ около курева. Мы сами были дѣти природы. Весна имѣла тогда для насъ свою первобытную музыку. Это было пѣніе птицъ, или весенній деревенскій гомонъ. То бывало выйдешь въ лѣсокъ за деревню, прислушаешься въ поле и вдругъ насъ поразить этотъ гомонъ какіе-то голоса, бойкіе, живые, разомъ гудящіе, слышатся пѣсни, сливающіяся въ общій гулъ, исполненный какого-то беззаботнаго веселья и ликованья. Это шумятъ деревенскіе ребята. Свѣтъ солнца, окружающая зелень пробудили этотъ ребячій шумъ, эти звуки.

Теперь времена измѣнились: около нашихъ городовъ Построены дачи и мы живемъ по тину, пожалуй, столичныхъ дачниковъ. Только громыхающіе патріархальные телѣги съ кучей дѣтей въ соломенныхъ шлицахъ и съ патріархальнымъ патеръ-фамиліасъ, правящимъ лошадью, да корзина съ самоваромъ на задкѣ изрѣдка напоминаютъ прежнее. Нынѣ даже бѣдный канцелярскій чиновникъ, ранѣе довольствовавшійся скромнымъ хожденіемъ на рыбалку, стремится теперь "на дачу".

Я смотрю теперь на мелькающія шляпки, бѣлыя кисейныя платья, прогулки съ кавалерами, игры въ серсо, на всю нашу бонтонность и не знаю одного: полно-ли все это тоже непосредственнаго веселья и удовольствія, какимъ мы наслаждались въ дѣтствѣ., на покосѣ, сидя съ Иваномъ кучеромъ около костра. О, сколько тутъ было восхищенія! Пойдемъ бывало караулить лошадей и вотъ вамъ "Бѣжинъ лугъ", сонная рѣка и мракъ, костеръ пылаетъ, кучеръ Иванъ разсказываетъ о своихъ приключеніяхъ въ бродяжествѣ. Становится жутко, но мы внимаемъ разсказамъ. Цѣлый міръ тайги бывало развернется предъ нами, цѣлыя эпопеи изъ жизни народной. Много страшнаго, реальнаго слышалось въ этихъ повѣстяхъ, но мы ихъ впитывали, и нерѣдко задумывались. Какъ сказки крестьянки-няни вводятъ насъ въ область народной поэзіи, такъ вводили насъ эти разсказы въ жизнь народную и давали матеріалъ, который впослѣдствіи въ жизни незамѣтно всплывалъ, дополнялъ житейскіе выводы и поправлялъ разныя отвлеченныя умозаключенія.

Не знаю, какими наблюденіями полна новая дачная жизнь, какимъ содержаніемъ наполняютъ ее. Повидимому, мы стали болѣе сознательными "народниками", вездѣ рѣчи о народѣ, но разговоры выходить дачные, абстрактные, платоническіе, кисейные. Дышешь деревенскимъ воздухомъ и въ серсо играешь, и утомленіе въ костяхъ даже чувствуешь, а въ концѣ концовъ ощущается какая-то неудовлетворенность, кости разломило, спать хичотся; осталось отъ удовольствія какая-то немогота да пустота. И вспомнишь вечера съ Иваномъ около костра, и раннія зорьки и росы, вспомнишь живую бодрость тѣла и здоровую силу, мощь, которую Антей получаетъ, прикоснувшись къ землѣ. Повидимому, тянетъ насъ и теперь къ народу, но народники мы стали въ соломенныхъ шляпахъ, съ предметомъ нашихъ влеченій мы давно разошлись, разъѣхались. И къ мужичку то тянетъ да и самимъ-то пожить хочется, и вышло что-то ни два, ни полтора.

Мужику досталась въ удѣлъ тяжелая черная работа, намъ нужна мѣщанская идилія, ему -- кусокъ хлѣба, намъ -- пріятный модный разговоръ. При чемъ тутъ наши фразы, наше кажущееся участіе, наши заботы?

-- Няня, уноси скорѣе Петиньку! Холодно! говоримъ мы, смотря на своего краснощекаго наполеончика въ одѣяльчикѣ.

-- Нина, надѣнь поскорѣе калоши, видишь -- сыро! Супругъ тащить колоши и шаль женѣ.

-- Иванъ Онуфріевичъ, вы, кажется, получили уже насморкъ, скорѣе въ городъ, съ дачи! Ахъ, Боже мой, сколько у насъ у самихъ своихъ заботъ.

Однако, на что мы промѣняли прежнюю свою природную идилію, за что мы ее продали, занимаетъ меня вопросъ. Купили ли мы настоящую поэзію жизни, счастіе, гармонію. Я припоминаю иную поэзію. Не мечтали-ли всѣ мы когда-то объ этой другой поэзіи? Вѣдь если ужь нужна поэзія, то берите не аплике, а настоящую. Пусть Шекспиръ, Шиллеръ и Гейне научить васъ понимать ее. Возьмите широкое море, смотрите на широкое небо, на вѣчныя звѣзды и мыслите! Гдѣ теперь плоды вашихъ наслажденій, торжество духа, гдѣ. звуки, рвущіеся изъ сердца, гдѣ дрожитъ наша арфа? Гдѣ сладкіе рифмованные звуки, гдѣ наши пѣсни, сливомъ создали ли мы, наслаждаясь природой, свое искуство? Вопросъ объ искуствѣ и зарожденіи его интересный вопросъ и я столкнулся съ нимъ. на веденный на мысль пріѣздомъ піаниста г. Рейзснауэра. Вѣдь вотъ сколько у насъ музыкальныхъ обществъ. Они почти въ каждомъ городѣ (въ Тобольскѣ, Омскѣ, Томскѣ, Иркутскѣ, Нерчинскѣ и т. д.), сколько фортепьянъ и сколько усердныхъ піанистовъ, и пріѣхалъ Рейзснауеръ -- сколько удивленія, восторговъ! Отчего это? Точно показали вамъ кусочекъ другого неба, точно вы услышали шопотъ невѣдомаго моря съ его прибоемъ.

-- Вы любите музыку? у васъ есть артисты? спрашиваетъ Рейзенауэръ одного обывателя.

-- Какъ-же? у насъ была Леонова.

-- Вотъ тоже Славянскій пріѣзжалъ!

-- Богемцы недавно были, пріѣзжіе.

-- Пріѣзжіе! подчеркиваетъ музыкантъ. А свои? Обыватель начинаетъ пересчитывать. Думалъ-думалъ. Указать развѣ пріятеля Тимочку, который у насъ считается знатокомъ музыки? Тимочка? Кто его знаетъ? Que ce que c'est Timotschka?

Гм.! Тимочка, положимъ, артистъ и палочкой махаетъ, волосы на лбу подстригъ, но можетъ-ли его обыватель выдвинуть, какъ нашего генія, импровизатора?

-- Я читалъ книги о Сибири, говорить обывателю Рейзенауэръ, но, знаете, я тамъ не нашелъ главы объ искуствѣ.

Точно осѣнили васъ какія то грезы, вѣра и надежда смѣняютъ отчаяніе, и мерцаютъ отблески зари съ свѣтлыми призраками, несущимися съ дивной пѣсней звуковъ по голубому небу.

Гдѣ-же все это скрывалось? Развѣ все это не было въ вашей собственной душѣ? Но вотъ нужно было кому-то пробудить это и вы почувствовали, что въ васъ таится и исполнились доселѣ невѣдомымъ восторгомъ. Да, дѣйствительно, замѣчательная страна! въ ней масса искусниковъ, но нѣтъ доселѣ искустна.

Какія у насъ процвѣтаютъ, искуства, Рейзенауэръ, конечно, не догадается. Но спрашивали-ли вы когда нибудь себя читатель. Почему окружающій васъ живой міръ, полный такихъ плотоядныхъ инстинктовъ, представляетъ человѣка, у котораго и утроба и ротъ, повидимому, отверзты, но который нѣмъ какъ рыба, нѣтъ у него звуковъ, а слышится только, что кто-то жуетъ такъ, что только кости похрустываютъ?!


Д. С.


"Восточное Обозрѣніе", No 23,1889