# Путевые картины Монголии

Николай Михайлович Ядринцев

## Путевыя картины Монголіи.


## Возвращеніе.


Вотъ и конецъ пути. Вдали изъ-за горъ съ перевала показался городъ; этотъ городъ еще не русскій, но уже близь сибирской границы. Три дня и мы въ отечествѣ. Въ головѣ роится масса новыхъ впечатлѣній, картинъ, фономъ ихъ Азія, пестрымъ рисункомъ китайская Монголія. Безконечныя степныя пространства; одинокія юрты, ихъ очаги, монголы, стада, ночлеги и дневки въ степяхъ. И все это вдругъ перемѣшалось съ другомъ проснувшимся чувствомъ и цѣлымъ рядомъ иныхъ представленій и картинъ. А что теперь дѣлаютъ буланжисты? что парижская выставка? что Бисмаркъ? что дѣлается вообще въ Европѣ? Такъ выступали вопросы на время забытые и оттѣсненные другими впечатлѣніями. Воспоминанія, какъ извѣстно, всегда выступаютъ живѣе и рѣзче но возвращеніи. А мы несемся верхомъ на коняхъ по направленію къ Урсѣ. Я скачу въ толпѣ монголовъ спутниковъ и компаніоновь (я обзавелся уже по пути знакомствами). Ровная степь всегда инстинктивно заставляетъ стремиться перебѣжать разстояніе (отсюда бѣшеная скачка монголовъ), а тутъ еще ожиданіе города, собственно не города, а куреня, монастыря Урги.

Онъ мелькаетъ вдали въ смутномъ контурѣ какъ вообще монгольскіе монастыри, виднѣется что-то не то сѣрое, не то зеленое, а въ общемъ все сливается и перемѣшивается съ синевою горъ.

Вотъ по пути лежащіе близь дороги длинной шеренгой верблюды около "Майхана", синей съ бѣлыми узорами монгольской палатки, тянущійся караванъ, какіе-то наѣздники, скачущіе по дорогѣ. Это предвѣстіе торговаго монгольскаго центра, Я стараюсь запечатлѣть эти послѣднія картины Монголіи. Но далѣе виды и сцены только мелькаютъ, такъ какъ мы ѣдемъ очень поспѣшно. Вотъ при переправѣ въ бродъ чрезъ рѣку, я послѣдній разъ съ особымъ удовольствіемъ поджалъ ноги подъ сѣдло, вотъ встрѣтился человѣкъ съ монгольскимъ типомъ, но въ картузѣ и сапогахъ,-- это былъ нашъ бурятъ, служащій у русскихъ въ Ургѣ. Картузъ и сапоги произвели особое впечатлѣніе, какъ я ихъ долго не видалъ! Картузъ, что можетъ быть неуклюжѣе, а вотъ что-то знакомое; близкое, даже кунгурскіе сапоги высматривали ласково. А тамъ опять пошла Азія, остатки какой-то стѣны, китайская крѣпость изъ глины, какіе-то ворота Мы быстро понеслись въ городъ. Вотъ и монастырь, цѣлая куча частокола и глинобитныхъ домовъ, пестрыя крыши кумиренъ, субурганы. Мы проскакали подъ двумя воротами съ субурганами на верху и очутились на пестромъ азіатскомъ базарѣ. Монголы, китайцы, ламы, ремесленники, торговцы, покупатели все это мѣшалось, представляя изъ себя пеструю и полуголую толпу какъ на азіатскихъ картинахъ Верещагина. Мы врѣзались въ самую толпу, но не успѣлъ я осмотрѣться и схватить подробности окружавшаго меня, какъ сталь самъ предметомъ любопытства. Со всѣхъ сторонъ окружили насъ монголы. Они щупали наши ноги, поводья лошадей; сѣдла. Мы давно привыкли къ этому. Монголъ не утерпитъ, удостовѣрится въ прочности кожи на вашихъ сапогахъ на ощупь, въ мягкости нашего пальто, погладитъ сѣдло, попробуетъ стремена,-- словомъ дастъ волю своему ощутительному аппарату. Онъ дивится всему не своему, чужеземному: шляпѣ, очкамъ, висящему чрезъ плечо портъ-сигару, высокимъ каблукамъ и пр.

Я привыкъ давно къ "тому любопытству монголовъ и покорился своей участи. Изъ толпы высовывались любопытныя широкія монгольскія лица съ косами, ламскія бритыя головы, китайскія шапки коронками. Нѣкоторые изъ толпы улыбались; показывался иногда кулакъ -- символъ доброжелательства,-- совсѣмъ на оборотъ, чѣмъ у насъ: кулакъ этотъ съ оттопыреннымъ большимъ пальцемъ означаетъ здѣсь привѣтствіе. И вотъ мы сами почувствовали нѣкоторую мягкость и дружеское расположеніе.

-- Соймъ эба-джи бейно {Хорошо-ли ѣдете?}! слышалось изъ толпы.

-- Сойнъ бейно {Очень хорошо.}! воскликнулъ и я.

Проводникъ-монголъ раздвинулъ толпу, дотронулся до моего плеча, и мы быстро понеслись вновь по закоулкамъ монастыря; выступили кумирни съ китайскими пестрыми крышами, съ золоченными гонжурами, монашескіе службы и дворы съ огромными чашами или котлами, выразителями скромнаго монашескаго аппетита {Заварки чаю -- 2 пуда.}, огромныя молитвенныя мельницы -- хурде, напоминающія большіе турецкіе барабаны; лама, сидящій около нихъ, съ провалившимся носомъ. Далѣе площадь, на которой опять толпа китайцевъ, монголы и среди нихъ виднѣлись сидящіе на солнцѣ люди съ деревянными колодками -- ошейниками на шеѣ: -- это наказанные монголы-конокрады, выставленные на показъ, "дабы другимъ воровать неповадно было". Все это мелькнуло. Мы въѣхали на бугоръ и все еще скакали мимо китайскихъ телѣгъ, экипажей, мимо монгольскихъ всадниковъ. Но вотъ проводникъ, проведя насъ въ бродъ чрезъ какую-то рѣчку, показалъ намъ многозначительно впередъ, кивнулъ и быстро скрылся. Мы увидѣли вдали красивый каменный домъ съ русскимъ гербомъ, домъ русскаго консульства, монголъ какъ будто боялся или не желалъ быть свидѣтелемъ нашего въѣзда. Мы увидѣли этотъ домъ съ золотымъ крестомъ, съ флигелями, обнесенными оградами, стоящимъ особымъ подворьемъ между Маймачиномъ, китайскимъ торговымъ городомъ и монастыремъ. Отъ послѣдняго къ первому шла широкая дорога, по которой двигался всякій народъ. Съ балкона консульства открывался прекрасный видъ на тотъ и другой городъ. Урга была очень оригинальна и красива. Наше консульство стояло на прекрасномъ мѣстѣ. Когда мы направили кони къ нему мимо монголовъ, у насъ шевельнулось чувство нѣкотораго довольства и достоинства. Можетъ быть, это нѣчто похожее на чувство англичанина, когда онъ видитъ далеко на азіатской землѣ британскій флагъ. Вѣдь и мы не лыкомъ шиты, и у насъ есть здѣсь представительство, подумали мы, это наша факторія, она обѣщаетъ намъ, можетъ быть, будущность въ Монголіи. И мы, ободривъ коня тишуромъ (монгольскою плетью), быстро въѣхали во дворъ консульства.

Вотъ бѣлокурый рослый казакъ принялъ коня. Съ вспотѣвшаго, взмыленнаго товарища долгаго пути соскочили вы и сказали первое русское слово "Здравствуйте"! Казакъ почтительно поддержалъ васъ и взялъ поводъ. Это уже не дикій разнузданный нахальный монголъ, который но поможетъ вамъ, не отвѣтить привѣтомъ, но своими рысьими глазами слѣдитъ васъ какъ врага. Въ сторону револьверъ, долой берданку, вы дома!

Мы воспользовались въ Ургѣ гостепріимствомъ милѣйшаго нашего консула Я. П. Шишмарева, въ комфортабельной покойной залѣ, убранной въ европейскомъ вкусѣ и уставленной цвѣтами. Мы забыли на минуту грязь и неопрятность юртъ, перенесенныя лишенія, дождливыя ночи въ палаткѣ, переправы чрезъ рѣки, перевалы чрезъ хребты и дикую непривѣтливую пустыню. Мягкій пейзажъ, красивыя горы, лѣсъ, спускающійся съ горъ, лѣсъ, давно не видѣнный, оживленіе города -- все это производило свое впечатлѣніе. Прохладная комната вмѣсто палящей жары, мягкая мебель, брошенный бинокль, пепельница, англійскій шлемъ съ вуалью, оставленный на стулѣ пріѣзжимъ путешественникомъ, французская газета,-- все напоминало европейскій комфортъ. Вы съ удовольствіемъ прислушивались къ французскому разговору въ сосѣдней комнатѣ и чувствовали, что васъ связываетъ родствомъ Европа, а не Азія. А между тѣмъ азіатскій міръ все еще виталъ предъ нашими глазами; но ужо въ иной формѣ; узоръ его въ Ургѣ былъ причудливѣе, изящнѣе, монгольская дикость здѣсь смягчалась китайской цивилизаціей.

Намъ доставлено было удовольствіе посѣтить китайскій Маймачинъ и именно въ весьма удачную минуту, въ день празднества Эрлику въ кумирняхъ, сопровождавшагося торжественной процессіей.

Въ этотъ вечеръ узенькія улицы Маймачина съ причудливыми китайскими лавками тщательно выметались. Проѣхавъ по нимъ мимо лавокъ съ писанными щитами, колонками, причудливыми воротами, обогнувъ какой-то бассейнъ, обсаженный деревьями, мы очутились близь кумирни, гдѣ слышалась музыка. Это былъ театръ, гдѣ шла китайская піеса. Такое представленіе сопровождало всегда праздничный день и ожидаемое богослуженіе. Подобный театръ мы уже видѣли въ Кяхтѣ. Китайскій театръ всегда при храмѣ, точно китайцы понимаютъ важность Театра. Театръ и его обстановка оригинальны, таже сцена, возвышеніе, какъ и вездѣ, но на декораціи мало обращается вниманія, Хотя кулисы есть, они никогда, однако, но перемѣняются. Около стѣнъ на самой сценѣ помѣщается рядъ музыкантовъ съ причудливыми и незнакомыми для европейца инструментами: какія-то тарелочки, дощечки, подобіе скрипки со смычкомъ, согнутымъ въ видѣ лука, барабанчики, флейта -- все йто звучитъ и производитъ рѣжущій, стучащій и скрипучій звукъ; мелодія какая-то слабая и едва уловимая. На сценѣ подобіе трона, старикъ съ поддѣльною сѣдою бородою въ царскомъ костюмѣ и блестящей діадемѣ, украшенной зеркалами; такими-же металлическими зеркалами украшено платье; по обѣ стороны старика стража, предъ старикомъ ницъ лежитъ кто-то. Выходитъ воинъ въ шлемѣ, съ зади плечъ его прикрѣплены флаги; актеры дѣлаютъ жесты, двигаются, говорятъ на распѣвъ неестественными голосами, но дѣйствіе остается для иностранцевъ непонятнымъ. Речитативъ и выходы сопровождаются звуками музыки, то усиливающейся, то смолкающей. Музыканты то дремлютъ, держа, трубки во рту, то по знаку оживляются и неистово стучатъ. Все здѣсь оригинально! Лежавшій ницъ актеръ встаетъ, онъ также загримированъ по-китайски; выходитъ китаянка, которую изображаетъ мужчина (женщинъ нѣтъ въ Ургѣ). Непривлекателенъ этотъ актеръ съ лицомъ опіумоѣда, безъ зубовъ и съ женской граціей, но для китайца-зрители видимо и ага иллюзія удовлетворительна. Воинъ поднимаетъ ноги, что-то лепечетъ, музыка звучитъ, а вотъ на сценѣ чей-то плачъ, это плачъ старика.

Плачъ, слезы, значитъ и здѣсь есть драма, человѣческая драма, хотя и непонятная. Tout comme chez nous! Піеса кончена. Народъ повалилъ отъ кумирни. Улицы приведены въ порядокъ: по нимъ теперь рысятъ или наѣзжаютъ рысаковъ китайскіе джентельмены, молодые люди, точь въ точь въ праздничный день наши жидкіе франтики, также трусящіе но нашимъ улицамъ. Эти китайскіе всадники безъ шапокъ съ косами очень сосредоточены и важны при своемъ занятіи, точь въ точь какъ чиновники въ канцеляріи. Между тѣмъ лавки запираются, освѣщены только внутреннія комнаты. Здѣсь можно видѣть веселыя сцены; купцы развлекаются. Тамъ идетъ игра на пальцы, вино, китайцевъ окружаютъ монголки-кокотки. Точь въ точь рестораны большихъ городовъ. Китайцы въ Ургѣ не имѣютъ женъ, но замѣнили ихъ монголками-кокотками, разукрасивъ ихъ китайскими шелками.

Но вотъ стемнѣло; около фанзъ и лавокъ замелькали китайскіе фонари, выдвинуты какіе-то столики съ курительными свѣчами, цвѣтными фонарями, блюдами, жертвенниками -- все это приготовлено въ честь ожидаемаго Эрлика. Во мракѣ ночи гдѣ-то, близь храма звучитъ музыка, все хлынуло по направленію къ ней. А вотъ и торжественная процессія, мы въ толпѣ. Монголки, китайцы все это тѣснится и давятъ другъ друга. Въ улицѣ показались китайскіе всадники,-- это ѣдущіе власти и полицейскіе; китайскія шапки съ перомъ изъ ласточкиныхъ грудей, фонари, штандарты, музыканты, мальчики съ дудочками, звонъ тарелокъ, барабановъ, трубъ сопровождаетъ шествіе, въ средѣ котораго участвуютъ также и колодники, неся на плечахъ покорно свои штрафныя доски, далѣе опять фонари, маски, конь Эрлика, самъ Эрликъ -- кумиръ на носилкахъ въ красной мантіи, опять маски и рыцари. Все это пестрѣетъ, мѣшается, волнуется представляя то фантастическое шествіе, какое мы привыкли видѣть ни. операхъ. И среди мрака ночи во время этого шествія лопаются китайскія ракеты, сыплются огни и все это сливается съ причудливой шумной музыкой. А сверху темное монгольское небо, южная ночь, кругомъ васъ фанзы и цвѣтные фонари. Это послѣдній спектакль на азіатской почвѣ. Послѣдней яркой картиной Востока пробѣгаетъ онъ предъ вашими главами. Еще не хочется разстаться съ Азіей, здѣсь тикъ все причудливо, оригинально, между чѣмъ какъ многое изъ своего стало банальнымъ и пошлымъ.

А сердце все стучитъ нетерпѣливо и тянетъ васъ куда-то къ другому болѣе знакомому міру...

Сегодня висъ ожидаетъ мягкая постель послѣ тревожной дороги, послѣ жесткаго ложа съ войлокомъ и сѣдломъ. Скоро и домъ! Какой-то огонекъ мелькаетъ вдали...

Ну что-же? Успокоили-ли тебя пустыня и одиночество; излечили-ли, размыкали-ли онѣ твой европейскій недугъ, твою тоску, капризный путникъ?!


Н. Я.


"Восточное Обозрѣніе", No 35, 1889