# Очерки общественной жизни и нравов

Николай Михайлович Ядринцев

Довольно о скучных делах.- Перейдем к людям с легким сердцем.- Когда началась ложь.- Эпохи упадка нравов и мгновения искания правды.- Как бесстыжие глаза по являются опять на свет.- Фельетон одной газетки и имя уважаемого ученого.- Ехидна и Юз в качестве моралиста.- Великие тени и клевета.- Новые типы и юные герои с практическими инстинктами.- Ласковые дитятки и их нутро.- Слепорожденные.- Два штриха.- Умирающие и доживающие.

## Очерки общественной жизни и нравовъ.


Довольно о скучныхъ дѣлахъ.-- Перейдемъ къ людямъ съ легкимъ сердцемъ.-- Когда началась ложь.-- Эпохи упадка нравовъ и мгновенія исканія правды.-- Какъ безстыжіе глаза по являются опять на свѣтъ.-- Фельетонъ одной газетки и имя уважаемаго ученаго.-- Эхидна и Юзъ въ качествѣ моралиста.-- Великія тѣни и клевета.-- Новые типы и юные герои съ практическими инстинктами.-- Ласковыя дитятки и ихъ нутро.-- Слѣпорожденные.-- Два штриха.-- Умирающіе и доживающіе.


Какой скучный разговоръ прошлый разъ, мой читатель; мы затѣяли съ тобой объ исканіи "правды"! Сколько мукъ, печалей разочарованій и неудачъ изъ-за, нея переживаетъ наивный человѣкъ, ищущій этой, правды, подобно Діогену, съ фонаремъ. Когда и гдѣ, изъ какого житейскаго колодца, изъ какихъ глубинъ она возстанетъ, сверкающая, классически гордая, величественная, сватая и дѣвственная? кто знаетъ, гдѣ угадаемъ ея образъ? подъ рубищемъ ли нищаго или подъ золотою тіарой, гдѣ услышимъ ея голосъ -- отъ вдохновеннаго-ли пѣвца, великаго философа или грядущаго пророка,-- нее это загадка. Но блаженъ тотъ. кто объ этой правдѣ не думаетъ, кто исканіемъ правды не мучится, а снялъ съ себя эту лишнюю тяжесть и плыветъ безпечно по волнамъ жизни.

Не знаю, были-ли времена когда люди не лгали, а были честны, правдивы. Какая то индійская легенда, передавая жизнь древнѣйшаго мифическаго царя, говоритъ, что на 3000 году его существованія у него посѣдѣлъ первый волосъ, потому что человѣкъ человѣку въ первый разъ солгалъ. Съ тѣхъ поръ -- я не знаю, сколько посѣдѣло волосъ у индійскаго царя и достало-ли у него для этого волосъ. Полагаю -- пѣть!

Но знаю одно, что людямъ, презирающимъ правду, давно живется хорошо на свѣтѣ и имъ меньше они ее ищутъ, тѣмъ лучше. Замѣчаютъ, что исканіе правды и совѣсть въ отдѣльныхъ личностяхъ въ послѣднее время какъ-бы исчезаетъ все болѣе и болѣе, и люди даже возрождаются, Это, говорятъ, бываетъ въ извѣстныя эпохи упадка нравовъ. Но бываетъ въ исторіи, однако, и подъемъ духа, когда вдругъ какъ-бы вспомнить человѣчество что-то потерянное и начнетъ искать его. "Совѣсти, правды подайте! Ради неба подайте ее!" вопіютъ они, какъ умирающіе отъ жажды послѣ долгихъ скитаній. И вотъ появится она, какъ-бы по зову, скромная, стыдливая, а люди оживутъ, расцвѣтутъ, громко заговорятъ "по другому", "по правдѣ". Подлецъ не смѣетъ тогда выходить на улицу, облыжные писатели скрываются, какъ пугливыя змѣи, лжецъ не раскрываетъ рта. А потомъ, немного спустя, все пойдетъ по старому и "безстыжія рѣчи" раздадутся и "безстыжіе глаза" вылѣзутъ, вылѣзутъ, да какъ еще! Начнутъ насмѣхаться и надъ "старыми временами" исканія правды, и надъ разными "вѣяніями", и надъ доблестными именами, оставшимися въ памяти потомства, и надъ одинокими осиротѣвшими представителями стараго идеализма, видѣвшаго и познавшаго эту правду.

-- Ишь, чѣмъ хотятъ удивить насъ, раздадутся наглые голоса -- "искатели правды"! да откуда взялись они? да ихъ никогда и ни было, а было одно правило chantons et aimons, а затѣмъ "объегоривай"!

"Честными людьми!" называются, а гонорары съ ученыхъ обществъ даромъ получаютъ, закричать другіе, они пряниками торгуютъ, они у купцовъ на откупу. Мы же честные адвокаты, ходатаи по бракоразводнымъ дѣламъ, мы -- представители банковыхъ операцій, мы -- безукоризненные люди, а это поджигатели!... Что?! Шантажъ, доносъ? Эко, чѣмъ хотятъ насъ запугать? Знаемъ эти слова, продолжаетъ безсовѣстный, ну да, шантажъ и доносъ! Струсили!.. Да и доносить-то на васъ не стоитъ, почище найдемъ! "Честные люди"! Мы васъ разоблачимъ. Да что съ ними церемониться! Эй, публика, принимайся-ка за обличителей, за "гражданъ", за этихъ "патріотовъ". Насъ вѣдь больше, помните! все это сыплется изъ безстыжихъ устъ, а затѣмъ крикъ: Ату! Раскачивай! да въ воду ихъ! Эхъ, дубинушка, да ухнемъ! ррр -- а! И глядитъ появившійся сонмъ какихъ-то добровольцевъ съ опухшими рожами, съ синяками, съ подвязанными щеками, появившійся неизвѣстно изъ какихъ притоновъ, стекается на этотъ воинственный кличъ и кого то уже поймали и терзаютъ, и раскачиваютъ на крутомъ берегу. Какъ быстро все измѣнилось даже не опомнишься! А вѣдь когда-то эта глотка пикнуть не смѣла, эта плюгавая заморенная фигура гдѣ то подъ колодой лежала и, какъ хитрый жукъ. притворялась, что умерла "подлость умерла! не бойтесь добрые люди"! говорила она своимъ видомъ. И вдругъ вылѣзла, ожила, да еще съ какими кулачищами.

На такія мысли недавно навелъ меня фельетонъ одной газетки. Въ сущности это былъ сумбуръ, выписки изъ какихъ то дохлыхъ воспоминаній, какой-то банальный развязный юморъ фельетониста Булгаринской "Пчелы" и старческая злость противъ молодости, мораль глупца и безстыжіе глаза, на кого-то подмигивающіе. Между прочимъ упоминалось здѣсь и имя умершаго ученаго, для многихъ памятное и славное; они третировалось съ цинизмомъ, достойнымъ сотрудника этой газетки. Говорилось о человѣкѣ, который оставилъ имя въ наукѣ, въ исторіи Литературы, какъ о проходимцѣ, развращавшемъ учениковъ, и чѣмъ-бы вы думали? не какими-нибудь кретиническими фельетонами, а "лекціями". Какъ будто право читать лекцію дастся безъ заслугъ, какъ будто съ именами ученыхъ дѣятелей, профессоровъ, оставившихъ учениковъ, послѣдователей и многочисленные и великіе труды, можно обращаться, какъ съ тѣми растлителями чести и совѣсти, которые, обворовавъ какую-нибудь кассу, выходить предъ публикой изрекать приговоры и плевать на гробы, повитые славой, засыпанные вѣнками. И что-же ставилось въ обвиненіе, чѣмъ виноватъ былъ этотъ покойный ученый? а тѣмъ, что онъ сближался съ учениками, былъ доступенъ имъ, былъ дружески откровененъ и простъ съ ними, что онъ не кричалъ "руки по швамъ!" а подавалъ руку своимъ взрослымъ ученикамъ! Бросивъ своей, ядовитой и смрадной слюной на эту могилу, фельетонистъ издаетъ затѣмъ ехидное шипѣнье -- "тенденція" и направляетъ намеки уже не на мертвыхъ, ибо доносить на нихъ безполезно,-- ихъ уже донесли до могилы,-- а на живыхъ. Тенденція! съ, какимъ презрѣніемъ говорится это, какъ будто тенденція такой-же позорный поступокъ, такъ, напримѣръ, загресть деньги довѣрителей. Кому читается, наконецъ, эта проповѣдь? представителямъ ученаго сословія, профессорамъ? Кто читаетъ имъ эту мораль, какъ держаться съ юношествомъ? Если бы поднять маску?! Я расхохотался. Старая лиса, "банковская птица", пострадавшая за грѣхи и озлобленная на всѣхъ, кто пугаетъ совъ и стремится къ свѣту, а не ищетъ тьмы. Кто явился моралистомъ? старый юсъ, кляузникъ и одна изъ тѣхъ гіенъ, которыя, когда являются въ общество, заставляютъ собесѣдниковъ умолкать и толкать другъ друга локтемъ въ бокъ. И кто это бьетъ себя въ перси за молодежь, кто ея предстатель? Старая ханжа, желающая, чтобы молодая голова была создана не для мыслей и восторговъ юности, а для того, чтобы таскать ее за вихры! Онъ, топчущій и чужія репутаціи, и восходящую юность, и честныя могилы, долженъ самъ сказать, гдѣ его собственныя симпатіи. А если эти симпатіи и идеалъ на сторонѣ создавателей банковскихъ краховъ, если это другъ разнымъ "дѣятелей" изъ области темныхъ аферъ! Если онъ не можетъ появиться даже подъ собственнымъ именемъ? Кто далъ ему право читать наставленія?...

Но мало ли недавно и другихъ покойниковъ писателей клеймилось, подумалъ я. Недавно еще разбирали на всѣ лады жизнь Помяловскаго, какъ и приводимаго ученаго. А Помяловскій также оставилъ имя въ литературѣ. Получимъ, они имѣли слабости, "были человѣки", но вѣдь они имѣли и таланты, и геній; и не за слабости внесли ихъ въ пантеонъ.

Когда ехидствуетъ надъ памятью подобныхъ людей старая отживающая эхидна, я это понимаю, но рядомъ съ этимъ мнѣ рисуется еще печальнѣе картина... Я вижу другихъ, свѣжихъ, гладенькихъ, красненькихъ молодыхъ людей. Они юрки, способны, смѣтливы, талантливы. Это изъ молодыхъ, да ранніе, проникнутые, однако, опытомъ жизни, понявшіе быстро savoir vivre и нашедшіе разгадку жизни. Они, какъ розовые купидоны, не похожи на старую озлобленную эхидну-кляузника, котораго деморализировали жизнь и обстоятельства; тотъ до своего безсердечія, кощунства надъ правдою дошелъ долгимъ опытомъ озлобленія, онъ изучилъ людей и презираетъ ихъ. Но эта юность, эта свѣжесть? Почему у ней появилась та-же черта полнаго отсутствія вѣры въ правду жизни, отсутствіе всякаго чутья къ ней и присутствіе такого практическаго нюха, какого трудно было ожидать? Это не жажда жизни, не страстность, свойственная возрасту. Нѣтъ, это умѣнье снимать ловко пѣнки и "ловко" развратничать, развратничать, такъ сказать, разсудительно (я разумѣю это слово въ смыслѣ развратовъ жизненныхъ, начиная съ аферъ).

Вотъ какъ рисуется этотъ геній,-- "сынъ вѣка", въ одной изъ газетъ, занимающейся собственно изученіемъ уголовныхъ типовъ.

"Тонкій плутъ и архиканалья, великій знатокъ законовъ и уставовъ, геніальный крючкотворъ и Колумбъ по части открытія невѣдомыхъ лазеекъ, это "дитя вѣка" являетъ собою въ высшей степени интересный типъ, достойный вниманія лучшаго бытописателя. Онъ геройски смѣлъ и отваженъ, онъ душа и вдохновитель дѣла. Сфера объегориванія ближняго, повидимому, составляетъ его родную стихію въ которой онъ чувствуетъ себя какъ, рыба въ водѣ, и гдѣ обнаруживаетъ проблески чисто "творческой" фантазіи. Точно сказочная сирена, онъ намѣчаетъ легковѣрную жертву и сладкими, вкрадчивыми пѣснями кружитъ ей голову о грядущемъ счастьи. Рѣдко, чтобы не сказать никогда, "золотыя" рѣчи пропадаютъ даромъ" {"Суд. Газ.", No 49, 1888 г.}.

Да, эти типы мнѣ знакомы, они очерчены здѣсь неподкрашенными и вѣрно разоблачены съ ихъ цѣлями и дѣйствіями и съ ихъ "уголовной подкладкой"! Но на самомъ дѣлѣ, въ жизни, ихъ не узнаешь съ разу. По виду приличны, милы, любезны и, даже почтительны; и къ ученому умѣютъ подладиться и старость почтутъ, и къ старушкѣ-матери молодой богатой невѣсты подстроятся, на все они ловки, и вкрадчивы. Въ обществѣ и собраніяхъ говорятъ рѣчи о правдѣ, о долгѣ, другихъ обличатъ, себя ангелами выставятъ и, однако, вы узнаете инстинктомъ что въ душѣ у нихъ ничего нѣтъ, не только нѣтъ жажды правды, а наоборотъ, сложилась даже насмѣшка надъ ней. У нихъ, какъ у циничныхъ стариковъ, эхиднъ юзовъ усвоена мудрость. "А развѣ съ правдой проживешь? только по міру пойдешь!" а ласковое дитятко двухъ матокъ сосетъ".

Но откуда это? Когда я смотрю на знакомаго красненькаго, гладенькаго, улыбающагося. ласкающаго и обольщающаго своимъ взглядомъ "молодаго героя" и когда я прозрѣваю, что таится въ его натурѣ и чего другіе не замѣчаютъ, т. е. безсердечіе и безсовѣстность, мнѣ становится страшно. И это фальшиво-добродушное лицо преображается предо мною: оно мнѣ напоминаетъ или barbe bleue, или такого героя, который не задумается вслѣдъ за улыбочкой пырнуть васъ ножомъ въ бокъ. Я знаю, что подобные люди не задумаются ни предъ какимъ злодѣйствомъ.

-- Какъ, однако, все это привилось къ нимъ скоро? Когда было создаться этимъ инстинктамъ? Смотря на это свѣжее лицо я думаю: когда было пережить несчастіе, страданіе, озлобленіе, впитать невѣріе и стать мстителями язвою для людей? И вдругъ мнѣ приходитъ въ голову ужасная догадка. Боже, да вѣдь это слѣпорожденные!... это -- продуктъ новой деморализованной жизни, продуктъ того времени, когда нить съ старымъ идеализмомъ оборвалась, новый не восторжествовалъ, а жизнь что дала имъ святаго?

И вотъ они живутъ безпечно, у нихъ есть таланты, фразы, успѣхѣ въ жизни, дѣла; они веселы, но у нихъ нѣтъ одного: нѣтъ чувства скорби, которую порождаетъ исканіе правды, нѣтъ совѣсти, потому такъ легко имъ и живется.

Но довольно... Вонъ изъ этой атмосферы, читатель. Я надоѣлъ тебѣ, но еще одинъ штрихъ!

Рядомъ съ торжествующими старыми озлобленными эхиднами и представителями новаго практическаго направленія, жуирами и карьеристами я вижу сходящихъ понемногу со сцены представителей стараго поколѣнія, непринадлежащаго къ нимъ. Газеты приносятъ извѣстіе за извѣстіемъ о смертяхъ. Это все люди болѣе или менѣе знакомые когда-то. Покорные судьбѣ, но гордые сознаніемъ своей честности до конца, сошли они въ могилы и закрыли глаза на этотъ міръ растлѣнія и смрада. Строгіе, спокойные они лежатъ въ своихъ гробахъ.

Остаются еще не многіе сотоварищи. Они рисуются мнѣ одинокими, стоящими среди хаоса этой жизни, среди деморализаціи, погони за наживой. Сѣдые волосы ихъ развѣваются, они мертвенно-блѣдны, но лица ихъ спокойны, торжественны, какъ лики мучениковъ въ послѣднія минуты жизни. Они спокойно ждутъ своей очереди сойти со сцены, и тогда наступитъ окончательно время практическихъ людей.


Д. С.


"Восточное Обозрѣніе", No 4, 1889