# Судьбы талантов и ученых

Николай Михайлович Ядринцев

(По поводу биографии отца Иакинфа Бичурина).

## Судьбы талантовъ и ученыхъ.


(По поводу біографіи отца Іакинфа Бичурина).


Въ то время, когда Иркутскъ пышно праздновалъ 50-лѣтній юбилей учено-педагогической дѣятельности одного изъ своихъ мѣстныхъ ученыхъ, знатока монгольскаго языка, протоіерея А. М. Орлова, одновременно появились въ "Русской Старинѣ" воспоминанія о знаменитомъ синологѣ, Іакинфѣ Бичуринѣ, написанныя его внучкой. Біографія эта обратила особое вниманіе публики, въ газетахъ сдѣланы изъ нея перепечатки, наконецъ, русская критика захотѣла возстановить образъ этого ученаго. Образованные сибиряки должны еще болѣе заинтересоваться этою личностью. Помимо того, что отецъ Іакинфъ былъ нѣкоторое время ректоромъ въ иркутской и тобольской семинаріяхъ, онъ представлялъ иль себя того перваго русскаго изслѣдователя и ученаго азіатскихъ странъ и особенно Китая, который намѣтилъ путь этою изученія, положилъ ему фундаментъ, пролилъ новый свѣтъ на жизнь Китая и былъ достойно оцѣненъ европейскимъ ученымъ міромъ. Тѣмъ болѣе мы, сибиряки, въ моментъ нашего сознательнаго, существованія должны чімть память этою замѣчательнаго человѣка, такъ какъ изученіе Азіи и ея загадочныхъ странъ составитъ еще будущую задачу нашей исторіи. Познакомимъ-же читателя хотя по отрывкамъ и по выдержкамъ изъ рецензій съ біографіей отца Іакинфа.

О. Іакинфъ родился въ 1777 году въ казанской губерніи чебоксарскаго уѣзда и былъ воспитанникъ казанской семинаріи, изъ которой вышелъ въ 17(19 году съ очень солиднымъ богословско-философскимъ образованіемъ. Классическіе языки были усвоены имъ въ совершенствѣ; онъ свободно объяснялся но-латыни. Изъ новыхъ языковъ онъ не быль знакомъ только съ англійскимъ. Способности къ рисованію много помогли ему въ ученыхъ его трудахъ, гдѣ всѣ почти планы, карты и рисунки были начертаны имъ самимъ.

Какъ выдающійся ученикъ, о. Іакинфъ былъ оставленъ въ семинаріи сперва учителемъ грамматики, потомъ высшаго -- краснорѣчія. Онъ не располагалъ идти въ монахи и не имѣлъ къ этому ни малѣйшей склонности, но его неожиданно увлекъ подъ монашескій клобукъ романтическій порывъ. Дѣло заключалось въ томъ, что вмѣстѣ со своимъ двоюроднымъ братомъ и однокашникомъ Ал. Вас. Корсунскимъ онъ полюбилъ одну и ту-же дѣвушку. Тат. Лавр. Каблукову, жившую со своими родителями также въ Казани. Оба ухаживали за ней, но никому изъ нихъ она не оказывала предпочтенія. Тогда они порѣшили между собою, чтобы не ссориться и сохранить вѣчную дружбу -- сдѣлать предложеніе вмѣстѣ. Тотъ, который будетъ выбранъ, женится, а другой пойдетъ въ монахи. Выборъ палъ на Корсунскаго, а Іакинфъ, исполняя уговоръ, принялъ монашество.

Это было въ 1800 году. Въ 1802 году онъ былъ произведенъ въ санъ архимандрита, назначенъ ректоромъ иркутской и, вскорѣ послѣ того, тобольской семинаріи. Въ 1807 году получилъ назначеніе состоять начальникомъ IX православной миссіи въ Пекинъ, куда и отправился въ томъ-же 1807 году. Прибывъ въ Пекинъ, онъ "на другой же день" принялся за изученіе китайскаго языки и съ увлеченіемъ предался изученію всей страны, ея населенія и литературы. Помимо блестящихъ способностей, изученію китайскаго языка много способствовало и то, что о. Іакинфъ постоянно былъ въ сношеніяхъ съ китайцами, монголами, манджурами, тибетцами, корейцами и туркестанцами. Одѣтый въ китайское платье, онъ постоянно вращался между ними. Онъ изучилъ китайскій языкъ такъ, какъ никто изъ русскихъ его не изучалъ и говорилъ по-китайски, какъ образованный китаецъ. Онъ прочиталъ: пространную исторію Китая въ 270 томовъ, статистику въ 18, энциклопедію въ 20, словарь въ 6 огромныхъ томовъ и сверхъ того, множество другихъ документовъ и сочиненій. Мы не будемъ перечислять всѣхъ его ученыхъ трудовъ, которые онъ сдѣлалъ въ теченіи своей миссіи до 1820 года; укажемъ только на такіе капитальные, какъ переводъ "четверокнижія" Сы-чу съ пространными объясненіями, словарь китайскаго языка по русскому алфавиту, географическое описаніе китайской имперіи въ 18 томахъ и проч.

Большая библіотека о. Іакинфа, а также книги, купленныя имъ для библіотекъ азіятскаго департамента. Императорской публичной и для училища азіятскихъ языковъ въ Иркутскѣ, вѣсили 400 пуд. и помѣщались на 15 верблюдахъ.

Миссія отца Іакинфа была отозвана въ Россію въ 1821 году и предана суду. Надо замѣтить, что впродолженіи всего пребыванія отца Іакинфа въ Пекинѣ иркутскій генералъ губернаторъ неоднократно пересылалъ въ Петербургъ доносы въ отца Іакинфа, что онъ ведетъ въ Пекинѣ развратную жизнь, выходить въ публичныя мѣста въ неприличномъ видѣ и одѣяніи, бываетъ въ театрахъ, въ трактирахъ и вольныхъ домахъ, пьянствуетъ, не совершаетъ службъ церковныхъ и, вообще, не, исполняетъ своего долга и миссіонерскихъ обязанностей.

Конечно, въ подобныхъ доносахъ было много злостныхъ преувеличеній и прямой клеветы, хотя родные о. Іакинфа въ своихъ воспоминаніяхъ о немъ сами говорили, что "бѣдовый онъ былъ въ свое время, въ молодые годы, и въ Китаѣ не мало чего натворилъ". Но, во всякомъ случаѣ, миссія была отдана подъ судъ не вслѣдствіе этихъ доносовъ, а по обвиненію начальника новой миссіи, замѣстившаго о. Іакинфа, архимандрита Петра Каменскаго, въ продажѣ части посольскаго двора, закладкѣ нѣкоторыхъ оброчныхъ "татей, небрежномъ отношеніи къ церковной утвари, часть которой была заложена и, наконецъ, въ допущеніи игорнаго дома въ зданіи, при надлежащемъ миссіи и отдававшемся въ наймы. Сколько-бы ни было правды во всѣхъ этихъ обвиненіяхъ, главная причина погрома заключалась; все-таки, въ томъ, что отецъ Іакинфъ не созданъ быль для монашеской жизни. Онъ, впрочемъ, могъ-бы оправдаться, заявивъ, что на продажу, закладъ и растрату нѣкоторой церковной утвари онъ быль вынужденъ обстоятельствами, такъ какъ около пяти лѣтъ, съ 1811 по 1816 годъ, миссія не получала отъ русскаго правительства никакихъ средствъ на свое содержаніе, члены же миссіи неотступно требовали отъ него денегъ на свое пропитаніе. Но у отца Іакинфа былъ слишкомъ гордый и независимый характеръ, чтобы онъ сталъ еще оправдываться, и онъ отказался на отрѣзъ дать какія либо объясненія по возложеннымъ на него обвиненіямъ. Тогда его обвинили, сверхъ всего, въ "противленіи власти" и примѣнили къ нему высшую мѣру наказанія: лишили его священнаго сана и сослали въ заточеніе въ Валаамскій монастырь.

Основавшись въ монастырѣ, о. Іакинфъ неутомимо принялся за работу. Онъ такъ быстро писалъ новыя сочиненія, по заготовленнымъ еще въ Пекинѣ матеріаламъ, что цензора не успѣвали еще справиться съ однимъ его трудомъ, какъ онъ уже представлялъ другой.

Періодъ его ученой дѣятельности продолжался 26 лѣтъ, до 1853 года 11-го мая, дня его кончины. Сочиненія его возбудили большой интересъ въ ученомъ мірѣ какъ въ Россіи, такъ и въ Европѣ. Ихъ не только читали и переводили, о появленіи ихъ въ иностранныхъ газетахъ печатали, какъ о событіяхъ въ ученомъ мірѣ, о нихъ дѣлались рефераты въ ученыхъ обществахъ и помѣщались отчеты въ ученыхъ журналахъ. Парижское академическое, общество первое почтило русскаго синолога званіемъ своего члена; 7-го марта 1831 года онъ быль представленъ въ азіатское общество въ качествѣ иностраннаго члена общества, о трудахъ котораго въ обществѣ была прочитана особая записка; уже послѣ того онъ былъ избранъ въ члены россійской академіи наукъ. Въ 1837 г. 6-го октября о. Іакинфъ представилъ на французскомъ языкѣ свой рефератъ по статистикѣ Китая -- "Статистическое описаніе китайской имперіи", который окончательно упрочилъ передъ ученымъ міромъ Европы славу о. Іакинфа, какъ знаменитаго синолога.

Четырнадцатилѣтнее пребываніе въ Китаѣ положило на отца Іакинфа особенную печать: онъ до такой степени окитаился, что все китайское и, вообще, азіятское считалъ несравненно выше европейскаго. Когда шла рѣчь о Китаѣ и, вообще объ Азіи, его нельзя было узнать. Онъ начиналъ говорить мною, долго, все увлекаясь и оживляясь, вскакивалъ съ мѣста, быстро ходилъ большими шагами, то бросая, то закуривая сигару. Если ему не нравилось чье-либо мнѣніе, онъ, горячась, говорилъ:

-- Да что съ вами толковать! Вы судите по-европейски!

Или же: -- Лучше нельзя разсудить! Это совершенно согласно съ мнѣніемъ китайцевъ!

Въ спорахъ онъ горячился и восклицалъ. Да это все европейское! Вы настоящій европеецъ и вздорь городите европейскій!...

Объ этой оригинальности окитаившагося отца Іакинфа много говорили въ свое время. Цитируемый разговоръ старается передать въ воспоминаніяхъ странности этого человѣка. Дѣйствительно, если принять все это за чистую монету, то можно отца Іакинфа признать чудакомъ, потерявшимъ въ Китаѣ вкусъ къ европейской культурной жизни и переставшимъ цѣнить цивилизацію. Но намъ кажется, что едвали сами слушатели и передатчики хорошо понимали, что говорилъ о. Іакинфъ. Его взгляды были оригинальны, но не отстали; онъ стоялъ выше своихъ слушателей. Возьмемъ хотя то, что онъ быль глубокимъ знатокомъ китайской жизни и особенно исторіи Этого народа. Онъ видѣлъ и понималъ вѣковую культуру этого страннаго народа, зналъ его литературу, проникъ умственную и духовную жизнь оригинальной азіатской народности. Его бередили, раздражали поверхностныя невѣжественныя сужденія о китайцахъ и высокомѣріе къ нимъ полуобразованнаго большинства. Онъ видѣлъ въ китайцѣ прежде всего человѣка, видѣлъ племя способное, призванное къ жизни, что и доказываютъ многіе признаки какъ древней, такъ и новѣйшей исторіи Китая. Въ этомъ отношеніи онъ былъ проницательнѣе другихъ и взглядъ его былъ только шире и гуманнѣе окружающей его среды. Можетъ быть въ спорѣ, въ полемикѣ о. Іакинфъ переходилъ предѣлы, восхваляя все китайское и порицая европейское, но основная его точка зрѣнія была точкою безпристрастія, терпимости, человѣчности и основана она была на глубокомъ изученіи человѣческой жизни и исторіи. Въ воспоминаніяхъ также рисуется и характеръ этого оригинальнаго человѣка.

Личность отца Іакинфа. проводившаго обыкновенно въ 40-хъ годахъ лѣтніе сезоны на дачѣ у своихъ родственниковъ въ с. Муринѣ, стоить передъ вами въ этихъ запискахъ, какъ живая.

Начать съ тою, что, не смотря на свой монашескій санъ, о. Іакинфъ не отличался особенною строгостью въ соблюденіи религіозныхъ обрядовъ. "Дѣдушка,-- говорить Н. С. Моллеръ въ своихъ воспоминаніяхъ,-- жилъ всегда въ Невскомъ монастырѣ; онъ былъ монахъ, но въ монашескомъ одѣяніи я никогда не видала его, а ходилъ онъ въ духовномъ платьѣ. Монашеское же его одѣяніе я видѣла только висѣвшимъ въ шкафу. Хотя онъ быль духовное лицо, но никогда не постился. Онъ такъ не любилъ постнаго, что даже запаха постнаго масла но могъ слышать.

Въ то-же время, подобію тому, какъ, находясь въ миссіи въ Китаѣ, о. Іакинфъ путешествовалъ и вращался среди китайцевъ въ ихъ національномъ костюмѣ, такъ и въ Петербургѣ для него ничего не значило переодѣться въ свѣтское платье и отправиться въ итальянскую оперу слушать Рубини, Тамбурини, или-же въ балетъ -- восхищаться Тальони.

Тамъ-же приведены черты, которыя показываютъ, въ какой степени о. Іакинфъ былъ гуманнымъ, добрымъ, сострадательнымъ человѣкомъ, какой популярностью пользовался онъ у крестьянъ въ селѣ Муринѣ. Въ тѣхъ-же воспоминаніяхъ говорится и о его дружбѣ съ декабристомъ Бестужевымъ, котораго онъ называлъ дорогимъ другомъ и носилъ четки и крестъ изъ его кандаловъ.

Послѣдніе годы своей жизни о. Іакинфъ провелъ въ Александро-Невской лаврѣ, въ полнѣйшемъ одиночествѣ,-- такъ какъ былъ мало любимъ монахами, и забытый своими знакомыми и родными. Его поразилъ параличъ; монастырскій слуга, приставленный къ нему, цѣлыми часами оставлялъ его запертымъ на ключъ, не обращая на него вниманія. Послѣдніе мѣсяцы его жизни -- г-жа Моллеръ иногда заѣзжала къ больному -- онъ былъ совершенно покинутъ всѣми и описаніе г жею Моллеръ его положенія въ это время производить по истинѣ удручающее для его родныхъ впечатлѣніе.

Впечатлѣніе, которое передаетъ внучка, при видѣ забытаго и умирающаго о. Іакинфа, потрясающее. Онъ лежалъ въ кельѣ разбитый параличомъ, съ пролежнями, въ нечистотахъ и жаловался, что его не кормили. Одинъ изъ критиковъ г. Скабичевскій прибавляетъ по этому поводу слѣдующее.

"Наиболѣе трогательное и крайне грустное впечатлѣніе производить конецъ записокъ г-жи Моллеръ. Страницы эти служить нагляднымъ свидѣтельствомъ того, какъ у насъ въ Россіи чтятъ знаменитостей. Въ самомъ дѣлѣ, возможно-ли, чтобы въ Европѣ умиралъ въ такомъ крайнемъ и ужасномъ забросѣ самый послѣдній сапожникъ, какъ у насъ умиралъ знаменитый синологъ, членъ русской и французской академій". Отецъ Іакинфъ умеръ почти забытый, но ученые труды воскресили его имя. Теперь въ воспоминаніяхъ предъ нами встаетъ его фигура. Это небезпутный грѣшникъ и кутила, какимъ ею хотѣли сдѣлать современники, напротивъ мы видимъ въ этомъ лицѣ симпатичнѣйшія черты и глубоко драматическую судьбу таланта. Одинъ изъ критиковъ желалъ представить его сыномъ одной изъ живыхъ эпохъ русской жизни 20-хъ годовъ, въ которой отразилась борьба и непреклонный характеръ дѣятелей въ противоположность другимъ временамъ и людямъ, на которыхъ былъ видѣнъ слѣдъ унынія, угнетенности -- таковы были люди 40-хъ годовъ. Къ безпокойнымъ, воинствующимъ, вѣчно волнующимся, вѣчно кипучимъ и неукротимымъ натурамъ причисляетъ критикъ и Пушкина. "Казалось человѣкъ совсѣмъ остепенился,-- говоритъ г. Скабичевскій о Пушкинѣ,-- и вдругъ ею сорветъ". Характеръ Іакинфа встаетъ предъ нами со всѣми увлеченіями, волненіями, со всею страстностью натуры и драматизмомъ своей жизни. Это натура въ высшей степени даровитая, но въ тоже самое время кипучая, порывчатая. Обманутый въ любви, онъ скрываетъ свое отчаяніе подъ монашескимъ клобукомъ и черной рясой. Охваченный любознательностью и страстью къ наукѣ, онъ отдается ей всецѣло, но отдается ей не какъ схоластикъ, любитель архивной ныли, онъ илу часть жизнь во всѣхъ ея проявленіяхъ, онъ наблюдаетъ и самъ нерѣдко увлекается ея теченіемъ; принявшій на себя непосильную ношу монашества, Іакинфъ остается до конца интересующимся міромъ и ею жизнью со всѣмъ ея разнообразіемъ. Этотъ дѣдушка, какъ видно по его дружбѣ и симпатіямъ, быль выдающеюся личностью своего времени. Онъ также интересуется искусствомъ, какъ и наукой. Его увлекаетъ Тальони и онъ ѣдетъ въ театръ, въ онеру, и это ученый синологъ и монахъ! Какъ это примирить! Не даромъ за все это современники строго осудили, покарали его, и сама внучка въ воспоминаніяхъ не можетъ, повидимому, примирить этихъ противорѣчій въ натурѣ Іакинфа. По, если мы взглянемъ на жизнь другихъ подобныхъ выдающихся натуръ, какъ, напр., Байрона, Шекспира въ молодости, Пушкина, Лермонтова, то поймемъ, почему въ нихъ было столько страннаго и неугомоннаго. Типы ученыхъ, талантовъ и общественныхъ дѣятелей бываютъ различны и въ лихъ отражается не столько время, сколько натура. Одни изъ ученыхъ и дѣятелей во всѣ времена исторіи представляютъ типъ стоиковъ, аскетовъ, они встрѣчаются и въ монашеской рясѣ, ихъ можно видѣть и среди мірянъ. Это люди безстрастные, увлеченные одной своей идеей, однимъ своимъ дѣломъ, недумающіе отдаваться жизни и ея бурямъ,-- это люди отрѣшившіеся отъ всего, своего рода "небожители", "люди не отъ міра сего". Жизнь ихъ будетъ исполнена труда и самоотверженія и пройдетъ тихо, спокойно. Но есть натуры, которыя рядомъ съ общественной дѣятельностью, рядомъ съ служеніемъ человѣчеству, преданностью наукѣ, не могутъ заморить и поту шить въ себѣ извѣстной доли жизненности. Впечатлительныя, талантливыя и страстныя эти натуры отдаются одинако пылко и наукѣ и жизни. Нерѣдко ихъ жизнь полна увлеченій, ошибокъ, можетъ быть недостатковъ, за которые судить ихъ современники и потомство. Конецъ ихъ бываетъ трагиченъ; послѣ громкой славы и блеска слѣдуетъ паденіе, имъ сыплются осужденія. И тѣмъ не менѣе когда-нибудь ихъ образъ выступить на полотнѣ исторіи живо съ ихъ кипучимъ темпераментомъ, ее всей силой ихъ пылкой натуры и съ могучимъ геніемъ. Стопки и самоотверженные аскеты заслушать удивленіе и благодарность потомства. Но мы не можемъ отказать въ своихъ симпатіяхъ, и тѣмъ дѣятелямъ науки, сердце которыхъ страстно Гелемъ жизнью, и искало отозваться этой жизни во всѣхъ ея проявленіяхъ и разнообразіи, тѣхъ кто съ печатью таланта, съ силою знанія носилъ мірскіе недуги, страсти и волненіи и искупилъ все своими страданіями и трагическимъ концомъ своей жизни. Н. Я.


"Восточное Обозрѣніе", No 41, 1888