# Из записной книжки Добродушного Сибиряка

Николай Михайлович Ядринцев

## ИЗЪ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ ДОБРОДУШНАГО СИБИРЯКА.


(ФЕЛЬЕТОНЪ).


МОЕ РОМАНЪ *).


*) См. NoNo 39, 40, 42, 44.


(Окончаніе).


## ГЛАВА XI. ПРЕДЪ ПРОБУЖДЕНІЕМЪ.


Она спала подъ бѣлой пеленой своего полога, и некому было прійти и разбудить ее, некому было сорвать поцѣлуй съ ея алыхъ губъ, и вывести ее изъ этой свѣтлицы торжественной сіяющей невѣстой. Безмолвно было все кругомъ. И не прокрадывался темной ночью рыцарь къ ея свѣтлицѣ, и лѣстницы къ окну не приставлялъ. Некому было ее завернуть въ плащъ и на быстроногомъ конѣ умчать съ собою въ свѣтлый замокъ. Она была одна; она цвѣла, какъ дикая фіалка, какъ лилія въ глухой тайгѣ, "прельщая свѣтлою весною сорвать, маня,-- щадить, моля".

Не зная козней, бурь, въ истомѣ сладкой сонъ протекалъ ея. А рыцарь, гдѣ онъ былъ? Безвѣстенъ, жалокъ, какъ Донъ-Кихотъ, по свѣту странствовалъ, и всюду насмѣшка злая за нимъ летѣла по пятамъ, и вмѣсто латъ тоска сжимала грудь, а сердце изнывало любовью безнадежной. Безсильно несъ онъ жребій. Не могъ, какъ миннезенгеръ, пропѣть онъ гимнъ, уста его не научились слагать прекрасныхъ пѣсенъ, не могъ онъ увѣнчать ее вѣнкомъ изъ бѣлоснѣжныхъ розъ. Желалъ бы онъ богатство поднести -- и золота, и соболей отборныхъ и горностаевъ къ мантіи ея, тканей индійскихъ, жемчуговъ съ Цейлона, брильянтовъ дивныхъ къ ожерелью,-- но былъ онъ бѣденъ такъ, какъ бѣдный звѣроловъ бываетъ или пастухъ несчастный, влюбленный въ королеву.

Лишь въ смутныхъ свахъ ей грезился несчастный образъ, и, въ ночь глухую, порой колдунья злая, явясь на смѣну феѣ, ей представляла мрачныя видѣнья.

Онъ тамъ, въ странѣ чужой, лежитъ одинъ въ гробу, лицо какъ восковое, закрыты очи, чтобъ не видѣть больше "юдоли страданія", уста безмолвны навсегда; нѣтъ никого кругомъ, не льется слезъ надъ нимъ, цвѣтовъ не видно, лишь на черномъ покровѣ съ серебрянымъ крестомъ лежитъ одинъ вѣнокъ терновый... И вздрогнула она,-- лицо покойника, какъ будто, говорило: "узнаешь ли, мой другъ, кто такъ любилъ тебя?..."


## ГЛАВА XII. А ТАМЪ ШЕЛЪ ПИРЪ.


А тамъ шелъ пиръ, и длилась оргія. Кондратъ дурѣлъ, и отъ вина и хмѣля умъ мутился. Онъ въ оргіяхъ забвенія искалъ и совѣсть потопить желалъ въ безумномъ, безобразномъ морѣ. Когда-то съ старцами такими-жъ онъ испивалъ, и сумрачны пиры тѣ были. Сходили отъ запоевъ его друзья въ могилу, но онъ, какъ старый дубъ, стоялъ. На смѣну новая и новая ватага проходимцевъ подходила, и новое вино изъ погреба несли.

Кондратъ принадлежалъ къ патріархальнымъ поколѣніямъ, когда-то онъ кутилъ съ своимъ первогильдейцемъ, и велъ игру съ такими же тузами, какъ и онъ. Исправникъ самъ примазывался только къ игрѣ, квартальный же не смѣлъ и въ домѣ, показаться, его Кондратъ въ веселую минуту заставлялъ въ присядку передъ публикой плясать. То были времена пировъ старинныхъ. Тщеславіе и гордость у Кондрата сохранялись, онъ былъ хоть самодуръ, но все-таки магнатъ! Теперь не то. Шли времена, мельчали люди, и въ домъ его теперь пробрался не князь какой-нибудь проѣзжій, не пріискатель иль купецъ московскій, а проходимцевъ мелкихъ сорная ватага. Она проскользнула въ ту минуту разгула, когда отворена была купеческая дверь, и самъ Кондратъ не сознавалъ, что дѣлалъ онъ, кто были гости. Стеченіемъ несчастныхъ обстоятельствъ, въ наши захолустья подъ сѣнь патріархальныхъ городовъ являлись люди, безъ имени, безъ чести, какое-то отребье отверженное и содроганіе внушавшее, То были шулера, ходатаи всѣхъ темныхъ дѣлъ; воръ банковскій и интендантъ прожженый, который въ бывшую войну нажился, когда солдатъ несчастный безъ обуви на Шипкѣ умиралъ. Все, что отвержено, заклеймено позоромъ, являлось въ наши города. И вотъ теперь герои эти, изъ тюремъ слѣдственныхъ и притоновъ столичнаго разврата, стеклись сюда на пиръ Кондрата. Подъ видомъ джентельменовъ, съ манерами изысканнаго тона пришли они и не стѣснялись, когда Кондратъ" ихъ всѣхъ "жульемъ" въ глаза открыто называлъ. Въ помятыхъ шляпахъ, съ помятой репутаціей въ судахъ, и лицами, помятыми рукой истца, пришли они, заискивая сначала льстиво у Кондрата, потомъ совсѣмъ расположились въ его хоромахъ. Здѣсь пили всѣ они Кондратово вино, цинической насмѣшкой приправляя угощенье, и жадно въ сундуки его смотрѣли.

Кондратъ пьянѣлъ, не замѣчалъ онъ джентельменовъ съ обточенными ногтями и колодой крапленыхъ картъ, не видѣлъ онъ толпы "валетовъ червонныхъ", прокравшихся къ нему. Зная слабость'Кондрата и вторя оргіи, они подсунули Кондрату шута, который тѣшилъ бы его и въ думѣ, и въ трактирахъ. То былъ пропойца изъ рода шутовъ помѣщичьихъ, которыхъ на соблазнъ и насмѣхъ выводятъ вредъ пьяными людьми. Въ рубахѣ красной и поддевкѣ, герой трактировъ, съ разбитымъ, опухшимъ рыломъ и плевкомъ на рожѣ, онъ фигурировалъ и тѣшилъ вкусъ Кондрата. А между тѣмъ, компанія шандалы подъ шумокъ таскала, серебряныя ложки, бумажники.

Напомнило мнѣ это пантомиму изъ итальянской старой жизни: свитъ графиня, ребенокъ у ногъ ея, все тихо въ гостинницѣ,-- вдругъ бандиты въ окно влѣзаютъ. Разбойничій шпіонъ, подсыльный адвокатъ графини -- мгновенно кинулся къ шкатулкѣ, разбойники между тѣмъ -- къ хозяевамъ. Былъ страшенъ пробужденья часъ,-- кинжалы вынуты изъ подъ плащей и къ горлу приставлены; всѣ застыли въ домѣ. Служи ика шедшая остановилась въ ужасѣ, и уронила ужинъ. Ребенокъ съ мольбой вередъ разбойниками распростерся. Еще мгновенье -- и они покончили бъ съ семьей. Но помню выстрѣлъ изъ окна, красивый офицеръ, патруль,-- и переколоты разбойники на сценѣ. Но пантомима то была, а не дѣйствительность.

Я зналъ, что въ домѣ Кондрата ребенокъ также былъ, и даже не былъ то ребенокъ, а женщина была, и тѣмъ страшнѣе становилось за нее. Что сдѣлаетъ, что можетъ сдѣлать пьяная ватага? И чудилось, братаясь съ шулерами, Кондратъ невинное дитя на жертву оставлялъ. Злодѣйство и преступленіе въ этомъ воздухѣ носилось.


## ГЛАВА XIII. БЕЗСОННАЯ НОЧЬ И ПРЕРВАННЫЙ РОМАНЪ.


Давно -- давно не получалъ я писемъ. Жива ль она? Какая разыгралась драма въ этомъ домѣ не зналъ я? Чуткая душа порой лишь замирала, и страшное предчувствіе тѣснилось въ сердце. Сегодня особенно мучительная ночь; въ ушахъ моихъ звучала пѣсня Маргариты, органъ и хоръ изъ Фауста, и, рядомъ съ молитвою горячею о ней, мѣшались и звуки оргіи далекой, развратный пиръ острожниковъ и хохотъ дьявола надъ нашею любовью.

Отдаться ли предчувствіямъ? Что ожидаетъ насъ? Несчастье ль новое, иль свѣтлая звѣзда взойдетъ надъ нашимъ небомъ. И въ сердцѣ тихія надежды трепетали, когда мракъ неизвѣстности и холодъ съ тобою насъ, какъ прежде, окружалъ. Что будетъ далѣе? Когда романъ нашъ будетъ конченъ и какъ? не вѣдалъ я теперь. Допишетъ ли главу рука другая, когда я буду спать въ могилѣ; придешь ли ты въ послѣдній часъ на зовъ мой, дорогая, увижу ль я твою слезу, и руку ласково опустишь ли на бѣдное хладѣющее сердце?..

Здѣсь нить печальныхъ думъ оборвалась, и я, закрывъ глаза рукою, въ нѣмой тоскѣ попикъ надъ дневникомъ.....

Не знаю, долго ль былъ я въ забытьѣ, но вдругъ почуялъ,-- средь полнаго безмолвья портьера шевельнулась. Я вздрогнулъ и взглянулъ. Она въ дверяхъ моихъ стояла, въ дорожномъ платьѣ, въ крепѣ траурномъ, спустившемся до полу. Все то же милое, прекрасное дитя съ покорнымъ кроткимъ взоромъ. Она стояла, застывшая, въ порывѣ кинуться въ мои объятья, со всѣми муками истерзанной души, со всею сладостью желаннаго свиданья, съ слезами радости, съ улыбкою несчастья, съ восторгами любви, сокрытой много лѣтъ. Я протянулъ къ ней руки, но въ это время -- все исчезло... Лежалъ дневникъ раскрытый. Лампы потухали. Я былъ одинъ, и полосы зари, прокравшись въ комнату, играли, утро предвѣщая. Не разъ меня видѣнья посѣщали и также исчезали быстро и снова я въ тоскѣ день новый начиналъ. Но въ этотъ разъ сбылося предсказаніе.

На утро почта принесла разгадку сна. Пакетъ былъ съ черною печатью, я разорвалъ его:

"Отецъ вчера скончался, вернувшись съ оргіи. Предъ смертью онъ былъ обобранъ черной бандой. Вступились власти, шулера въ тюрьмѣ. Не знаю, что насъ ожидаетъ, по вѣрю въ лучшее, свободна, жду тебя!"


Добродушный Сибирякъ.


"Восточное Обозрѣніе", No 45, 1887