Иванов Вячеслав Иванович
Стихотворения

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Любовь
    Собор святого Марка
    "Обнищало листье златое..."
    Троицын день
    Из "Зимних сонетов"
    Дельфины
    Зых
    Каменный дуб
    Сонет из Петрарки

   
   Три века русской поэзии
   М., "Просвещение", 1979.
   

ВЯЧЕСЛАВ ИВАНОВ

1866--1949

   Любовь. 1901.
   Собор святого Марка. 1911.
   "Обнищало листье златое...". 1911.
   Троицын день. 1911.
   Из "Зимних сонетов". 1919.
   Дельфины. 1913.
   Зых. 1922.
   Каменный дуб. 1925.
   Сонет из Петрарки. 1915.
   
   Вячеслав Иванович Иванов родился в Москве. Отец его был землемером, мать, на попечении которой будущий поэт остался с раннего детства, происходила из духовного рода и своей религиозностью оказала на сына большое влияние. После гимназии и двух лет обучения на историко-филологическом факультете Московского университета В.Иванов в 1886 г. уехал в Берлин и занимался у знаменитого историка Древнего Рима Моммзена. Долго жил на Западе, преимущественно в Италии, возвратился в Россию лишь в 1905 г. За границей штудировал сочинения славянофилов, увлекся философией Ницше и Вл. Соловьева, предопределивших мотивы его поэзии. По существу дебютировал в литературе книгой "Кормчие звезды" (1903), в возрасте тридцати шести лет. Быстро стал виднейшей фигурой в кругу символистов, заняв место рядом с Блоком, А. Белым и другими поэтами "второй волны" символизма. Литературные вечера -- "среды" В. Иванова "на Башне", в его петербургской квартире, в 1905--1907 гг. привлекали многих писателей. В. Иванов выступал не только как поэт, по и как теоретик символизма, драматург, переводчик. Истоки поэзии В. Иванова -- в религиозно-мистических исканиях "соборности", под которой понималось преодоление людской разобщенности, "буржуазного индивидуализма" эпохи, в утопических надеждах на некое обновление религии, на новую эру в судьбах мира и человечества, когда восторжествует "синтетическое", "всенародное" искусство и красота. Поэт, по утверждению В. Иванова, -- "религиозный устроитель жизни", а религия -- "чувствование связи всего сущего и смысла всяческой жизни". Истинно научный, социально-политический подход к истории и обществу В Ивановым, как и другими символистами, отвергался. Многие стихи В. Иванова чрезмерно отягощены филологической ученостью и трудны для восприятия; поэту присуща пышная, красочная и по-своему оригинальная архаическая лексика, сложные инверсии, тяжелая медлительность и "густота" стиха, в котором, по замечанию советского литературоведа, как бы воплощена идея "вечного" русского языка "от Иллариона и Епифания Премудрого до словаря Даля". Россия появлялась в стихах В. Иванова изредка, чаще мы видим в них картины античности, итальянский пейзаж, горы и моря южной Европы -- его творчество давно определяли как "скитания славянина по чужим странам и дальним векам". Многое в наследии В. Иванова уже мертво, но роль, которую он сыграл в литературном движении начала XX века, и такие мастерские его произведения, как "Зимние сонеты" и "Римские сонеты", заставляют нас изучать его вклад в поэзию. После Октябрьской революции В. Иванов принимал участие в культурном строительстве, был профессором классической филологии в Бакинском университете. В августе 1924 г. покинул родину и поселился в Риме. Перешел в католичество, чтобы, как он говорил, стать "до конца православным". Читал лекции по русской литературе и языку в университете города Павии. Скончался в Риме.
   

Любовь

             Мы -- два грозой зажженные ствола,
             Два пламени полуночного бора;
             Мы -- два в ночи летящих метеора,
             Одной судьбы двужалая стрела!
   
             Мы -- два коня, чьи держит удила
             Одна рука, -- одна язвит их шпора;
             Два ока мы единственного взора,
             Мечты одной два трепетных крыла.
   
             Мы -- двух теней скорбящая чета
             Над мрамором божественного гроба,
             Где древняя почиет Красота.
   
             Единых тайн двугласные уста,
             Себе самим мы -- Сфинкс единый оба.
             Мы -- две руки единого креста.
   

Собор святого Марка

             Царьградских солнц замкнув в себе лучи,
             Ты на порфирах темных и агатах
             Стоишь, согбен, как патриарх в богатых
             И тяжких ризах кованой парчи,
   
             В деснице три и в левой две свечи
             Подъемлющий во свещниках рогатых, --
              Меж тем как на галерах и фрегатах
             Сокровищниц початки и ключи
   
             В дарохранительный ковчежец божий
             Вселенная несет, служа жезлам
             Фригийскою скуфьей венчанных дожей,
   
             По изумрудным Адрии валам;
             И роза Византии червленеет,
             Где с книгой лев крылатый каменеет.
   

* * *

             Обнищало листье златое.
             Просквозило в сенях осенних
             Ясной синью тихое небо.
             Стала тонкоствольная роща
             Иссеченной церковью из камня;
             Дым повис меж белыми столпами;
             Над дверьми сквозных узорочий
             Завесы -- что рыбарей господних
             Неводы, разодранные ловом, --
             Что твои священные лохмотья
             У преддверий белого храма,
             Золотая, нищая песня!
   

Троицын день

             Дочь лесника незабудки рвала в осоке
                       В Троицын день;
             Веночки плела над рекой и купалась в реке
                       В Троицын день...
             И бледной русалкой всплыла в бирюзовом венке.
   
             Гулко топор застучал по засеке лесной
                       В Троицын день;
             Лесник с топором выходил за смолистой сосной
                       В Троицын день;
             Тоскует и тужит и тешет он гроб смоляной.
   
             Свечка в светлице средь темного леса блестит
                       В Троицын день;
             Под образом блеклый веночек над мертвой грустит
                       В Троицын день.
             Бор шепчется глухо. Река в осоке шелестит...
   

Из Зимних сонетов"

             Скрипят полозья. Светел мертвый снег.
             Волшебно лес торжественный заснежен.
             Лебяжьим пухом свод небес омрежен.
             Быстрей оленя туч подлунных бег.
   
             Чу, колокол поет про дальний брег...
             А сон полей безвестен и безбрежен...
             Неслежен путь, и жребий неизбежен:
             Святая ночь, где мне сулишь ночлег?
   
             И вижу я, как в зеркале гадальном,
             Мою семью в убежище недальнем,
             В медвяном свете праздничных огней.
   
             И сердце, тайной близостью томимо,
             Ждет искорки средь бора. Но саней
             Прямой полет стремится мимо, мимо.
   

Дельфины

             Ветер, пахнущий снегом и цветами,
             Налетел, засвистел в снастях и реях,
             Вырываясь из узкого ущелья
             На раздолье лазоревой равнины.
   
                       Как Тритон, протрубил он клич веселья,
                       Вздох весенний кавказского Борея,
                       Вам, курносые, скользкие дельфины,
                       Плясуны с крутогорбыми хребтами.
   
             На гостины скликал вас, на Веснины,
             Стеклоокого табуны Нерея,
             С силой рвущийся в устье из ущелья
             Ветер, пахнущий снегом и цветами.
   

Зых

             На Зыхе нет ни виноградной
             В кистях лозы, ни инжиря:
             Все выжег зной, все выпил жадный;
             И в сакле я дремал прохладной
             До половины сентября.
             А перед саклею, горя
             Сафирами восточной славы,
             Текли Хвалынские струи.
             И милы стали мне твои,
             О Зых, возгорий плоских главы,
             Твой остов высохшей змеи
             Меж двух морей живой оправы,
             И солнцем пахнущие травы,
             И в белом камне колеи.
   

Каменный дуб

             Хмурый молчальник, опять бормочу втихомолку стихами:
                       Хочет и каменный дуб майской листвой прозвенеть.
             Дремлет в чеканной броне под бореями бурными зиму:
                       Зеленью свежей весна в пологах темных сквозит.
             Черную ветвь разгляди: под металлом скорченных листьев
                       Ржавой смеется тюрьме нежный и детский побег.
   

Сонет из Петрарки

             Ни ясных звезд блуждающие станы,
             Ни полные на взморье паруса,
             Ни с пестрым зверем темные леса,
             Ни всадники в доспехах средь поляны,
   
             Ни гости с вестью про чужие страны,
             Ни рифм любовных сладкая краса,
             Ни милых жен поющих голоса
             Во мгле садов, где шепчутся фонтаны,--
   
             Ничто не тронет сердца моего.
             Все погребло с собой мое светило,
             Что сердцу было зеркалом всего.
   
             Жизнь однозвучна. Зрелище уныло.
             Лишь в смерти вновь увижу то, чего
             Мне лучше б никогда не видеть было.
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru