Иванов Георгий Владимирович
Петербургские зимы

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

ГЕОРГІЙ ИВАНОВЪ

ПЕТЕРБУРГСКІЯ ЗИМЫ

ПАРИЖЪ
Книжное Дѣло "LA SOURCE" ("Родникъ") 106, rue de la Tour
1928

   
                                           Безъ отдыха дни и недѣли,
                                           Недѣли и дни безъ труда.
                                           На сѣрое небо глядѣли,
                                           Влюблялись. И то не всегда.
   
                                           И только. Но брезжилъ надъ нами
                                           Какой-то божественный свѣтъ,
                                           Какое-то легкое пламя,
                                           Которому имени нѣтъ.
                                                               Георгій Адамовичъ.
   

I

   Говорятъ, тонущій въ послѣднюю минуту забываетъ страхъ, перестаетъ задыхаться. Ему, вдругъ, становится легко, свободно, блаженно. И, теряя сознаніе, онъ идетъ на дно, улыбаясь.
   Къ 1920-му году Петербургъ тонулъ уже почти блаженно.
   Голода боялись, пока онъ не установился "всерьезъ и надолго". Тогда его перестали замѣчать. Перестали замѣчать и разстрѣлы.
   -- Ну, какъ вы дошли вчера, послѣ балета?...
   -- Ничего, спасибо. Шубы не сняли. Пришлось, впрочемъ, померзнуть съ полчаса на дворѣ. Былъ обыскъ въ восьмомъ номерѣ. Пока не кончили,-- не пускали на лѣстницу.
   -- Взяли кого-нибудь?
   -- Молодого Перфильева и еще студента какого-то, у нихъ ночевалъ.
   -- Разстрѣляютъ, должно быть?
   -- Должно быть...
   -- А Спесивцева была восхитительна.
   -- Да, но до Карсавиной ей далеко.
   -- Ну, Петръ Петровичъ, заходите къ намъ....
   Два обывателя встрѣтились, заговорили о житейскихъ мелочахъ, и разошлись. Балетъ... шуба... молодого Перфильева и еще студента... Ау насъ, въ кооперативѣ, выдавали селедку... Разстрѣляютъ, должно быть...
   Два гражданина Сѣверной Коммуны мирно бесѣдуютъ объ обыденномъ.
   
   Гражданина окликаетъ гражданинъ:
   Что сегодня, гражданинъ, на обѣдъ?
   Прикрѣплялись, гражданинъ, или нѣтъ?...
   
   И не по безсердечію бесѣдуютъ такъ спокойно, а по привычкѣ.
   Да и шансы равны -- сегодня студента, завтра васъ.
   
   ... Я сегодня, гражданинъ, плохо спалъ --
   Душу я на керосинъ промѣнялъ.
   
   Объ этомъ безпокоились еще: какъ-бы не промѣнять душу "на керосинъ" безъ остатка. И -- кто устраивалъ заговоры, кто молился, кто шелъ черезъ весь городъ, расползающійся въ оттепели или обледенѣлый, чтобы увидѣть, какъ подъ нѣжный громъ музыки, въ лунномъ сіяніи, на фонѣ шелестящихъ, пышныхъ бумажныхъ розъ -- выпорхнетъ Жизель, вѣчная любовь, ангелъ во плоти...
   Поглядѣть, вздохнуть, потомъ обратно ночью черезъ весь городъ.
   
   Надъ кострами искры золотятся,
   Надъ Невою полыньи дымятся,
   И шальная пуля надъ Невою
   Ищетъ сердце бѣдное твое...
   
   Ну, можетъ быть, сегодня еще до моего не доберется. Чего тамъ!

* * *

   Петербургская Сторона -- Плуталова улица. Мѣсто глухое, настолько глухое, что даже милиція сюда не заглядываетъ. Иначе не обнаглѣлъ-бы какой-то проживающій здѣсь спекулянтъ до того, чтобы прибить у дверей вывѣску о своей торговлѣ. На вывѣскѣ стоитъ чернымъ по бѣлому: "Здѣсь продавца собачье мясцо".
   На Плуталовой живетъ В., занимаетъ комнату съ кухней въ грязномъ шестиэтажномъ домѣ.
   В.-- бывшій писатель. Что-то печаталъ лѣтъ пятнадцать тому назадъ, чѣм-то даже "прошумѣлъ". Теперь пишетъ "для себя", т. е. ничего не пишетъ, дѣлаетъ только видъ.
   Въ минуты откровенности -- признается: "Плюнулъ на литературу -- жить красиво, вотъ главное".
   Онъ странный человѣкъ. Писанье его безталанное, но въ немъ самомъ "что-то есть". Огромный ростъ, нестриженая черная борода, разбойничьи глаза на выкатѣ -- и медовый монашескій говоръ. Онъ то сидитъ недѣлями въ своей "квартирѣ", обставленной разной рухлядью, считаемой имъ за старину, съ утра до вечера роясь въ книгахъ, то пропадаетъ на мѣсяца, неизвѣстно куда.
   -- Гдѣ это вы были, В.?
   Улыбочка.-- Да вотъ, на Афонъ съѣздилъ...
   -- Зачѣмъ же вамъ было на Афонъ?
   Та-же улыбочка.-- Такъ-съ, надобность вышла. Ничего, славно съѣздилъ. Только, досадно, въ дорогѣ кулекъ у меня украли и съ драгоцѣнными вещами: бутылкой зубровки старорежимной -- вотъ-бы васъ угостилъ -- и частицами святыхъ мощей...
   Черезъ полгода -- опять.-- Гдѣ пропадали?-- Да на Кавказѣ пришлось побывать, въ монастырѣ одномъ...
   Вотъ къ этому эстету изъ семинаристовъ, съ наружностью опернаго разбойника, я рѣшилъ пойти переночевать.
   Дѣло было такое: я засидѣлся у знакомыхъ на Петербургской сторонѣ (а жилъ въ самомъ концѣ Бассейной). Когда собрался уходить -- оказывается, безъ четверти одиннадцать и, если идти домой, обязательно попаду на обходъ и въ участокъ, такъ какъ не только ночного пропуска, но и обыкновенной трудъ-книжки у меня нѣтъ. Ночевка въ милиціи -- вещь непріятная, да и вопросъ еще, какъ обернется на утро: могутъ отпустить, могутъ и отправить въ Чека. Воскликнуть, какъ Мандельштамъ (кстати, смертельно милиціи боявшійся):
   
   Мнѣ ночного пропуска не надо,
   Часовыхъ я не боюсь --
   
   было-бы неблагоразумно. У знакомыхъ, гдѣ я засидѣлся, ночевать было негдѣ. Я и вспомнилъ о В., жившемъ неподалеку.
   Тяжелаго висячаго замка на входной двери не было -- значитъ, дома. Но на стукъ мой никто не отвѣтилъ. Неужели ушелъ? Я постучалъ сильнѣе. Шаги и голосъ В.:
   -- Что ломишься въ такую рань? Проваливай. До двѣнадцати все-равно не пущу.
   Рѣшивъ, что врядъ-ли это ко мнѣ относится, я постучалъ еще и назвалъ себя.
   В. сейчасъ-же открылъ.-- Голубчикъ! Какими судьбами? Желаете согрѣться?-- Онъ пододвинулъ мнѣ рюмку.
   Самъ В. уже, повидимому, "согрѣлся" на сонъ грядущій. Воротъ косоворотки разстегнутъ, лицо красное, въ глазахъ маслянистый блескъ. Впрочемъ, это было обычное его состояніе -- ни пьянъ, ни трезвъ. Вѣчное "навеселѣ".
   Узнавъ о моемъ намѣреніи переночевать, В. какъ-то засуетился.
   -- Да, если вамъ неудобно, вы скажите, я уйду.
   -- Что вы, что вы, дорогой. Очень удобно, очень пріятно. Только...-- Онъ опять забѣгалъ глазами...-- Вамъ-то будетъ-ли удобно?
   -- Обо мнѣ не безпокойтесь.
   -- Конечно, конечно... Но будетъ-ли вамъ?.. Крѣпко-ли вы спите?
   -- Очень. Къ тому-же, чрезвычайно усталъ,-- цѣлый день на ногахъ, прямо валюсь...
   -- Вотъ, вотъ...-- В., повидимому, обрадовался.-- А то ко мнѣ придетъ тутъ... Одинъ книжникъ... Сосѣдъ... Книжки кой-какія разобрать... Такъ я боялся, не помѣшаемъ-ли мы вамъ.
   Я успокоилъ В., что никто и ничѣмъ мнѣ не помѣшаетъ. Несмотря на мои отказы, онъ уложилъ меня на свою кровать, за рваный штофный пологъ.
   -- Ничего, ничего -- тутъ и вамъ будетъ удобнѣе, и мнѣ спокойнѣе. А я на диванчикѣ пересплю -- прекрасный у меня диванчикъ.
   Кровать была широкая и мягкая... В. въ другомъ углу комнаты шуршалъ книгами, позванивалъ ложечкой о стаканъ... Сосѣдъ книжникъ не приходилъ....
   ... Я проснулся. За занавѣской шелъ тихій разговоръ. Говорилъ больше чужой голосъ, вкрадчивый и скрипучій. В. только изрѣдка вставлялъ что-нибудь.
   -- Отъ Бога-то вы отвернулись. Отвернулись, ладно, очень хорошо. Но мало отъ Бога отвернуться, мало, друзья. Надо еще передъ Нимъ заслужить. Такъ, думаете, онъ васъ и приметъ сразу, такъ и начнетъ помогать, едва крестъ съ шеи долой...
   -- Да какъ-же заслужить? Церкви ему строить? Акафисты пѣть?
   -- И церкви, и акафисты, и въ сердцѣ своемъ его одного имѣть. Главное -- въ сердцѣ имѣть. Тогда онъ и поможетъ.
   -- Что-же тогда будетъ, когда поможетъ?
   -- Все будетъ, все, слышишь. Булки разныя и ветчина, и широты, и бѣлая головка -- чего хочешь. И не за деньги, хотя-бы по старой цѣнѣ, а даромъ -- бери, что желаешь, ѣшь, что желаешь, пей -- все безплатно на вѣчныя времена, только его въ сердцѣ держи...
   Я осторожно приподнялся и заглянулъ въ прорѣху въ пологѣ. В. сидѣлъ за круглымъ столомъ. Передъ нимъ, спиной ко мнѣ, какая-то фигура въ полушубкѣ. На черепѣ большая плѣшь, окруженная жидкими свѣтлыми волосами. Поза понурая, шея ушла въ плечи...
   ... въ сердцѣ держи, да.-- Говорившій помолчалъ минуту...
   -- Ну, такъ вотъ, прежде всего, какъ уговорено -- пять тыщъ...
   -- Уже и пять? Вчера было три!
   -- Пять тыщъ...-- повторилъ старикъ,-- меньше никакъ не справиться. Потомъ, вотъ записочку эту возьми, переписать надо, знаешь. Да не на машинкѣ, отъ руки. Потрудись во славу его.
   В. сталъ, вздохнувъ, отсчитывать деньги. Старичекъ, аккуратно пересчитавъ, спряталъ.
   -- Ну, мнѣ пора. Покойнички-то мои, вѣрно, безпокоятся -- двѣ ночи пропадаю. Все дѣла, дѣла...
   -- И не страшно тебѣ на кладбищѣ?
   -- Чего-же страшно? Напротивъ -- компанія пріятная.
   -- И не гадко?
   -- Что-же такое -- гадко? Конечно, если кто еще червивый и лѣзетъ къ тебѣ... А которые долго лежатъ, подсохли... Что-же въ немъ гадкаго? Изъ бабъ такія попадаются экземплярчики...
   -- Молчи ужъ. Спать Потомъ не буду, какъ понаразскажешь...
   Старичекъ захихикалъ.-- Какой слабонервный! А еще министромъ у насъ хочешь быть. Хватитъ съ тебя и сенатора, когда придетъ наше время, хе... хе... Ну, ничего, главное -- помни -- его въ сердцѣ держи...
   -- Г. В., вы спите?-- окликнулъ меня хозяинъ, проводивъ гостя.
   Я не отозвался.-- Спитъ,-- пробормоталъ В. Онъ еще долго возился, что-то отпиралъ и запиралъ, звенѣлъ ключами, шуршалъ бумагами, вздыхалъ. Наконецъ, улегся, потушилъ свѣтъ и началъ посапывать. Подъ его посапыванье -- заснулъ и я.
   Утромъ, когда я уходилъ, В. еще спалъ тяжелымъ и крѣпкимъ сномъ пьяницы.

* * *

   "Перепишите и разошлите эту молитву девяти вашимъ знакомымъ. Если не исполните -- васъ постигнетъ большое несчастье... "
   Дальше шла молитва: "Утренняя Звѣзда, источникъ милости, силы, вѣтра, огня, размноженія, надежды... "
   -- Странная молитва. Вѣдь, Утренняя Звѣзда -- звѣзда Люцифера.
   -- Странная! Не это-ли велѣлъ В. переписывать его старичекъ, чертопоклонникъ, помнишь, я тебѣ разсказывалъ?
   Разговоръ шелъ полгода спустя въ квартирѣ Гумилева, на Преображенской. Сидя у маленькой, круглой печки, Гумилевъ помѣшивалъ уголья игрушечной саблей своего сына.
   -- Странная молитва! Возможно, что именно В. ее прислалъ, разъ онъ, какъ ты говоришь, возится съ чертовщиной. Но глупо, зная меня, посылать мнѣ такія вещи. Какой-бы я былъ православный, если-бы сталъ это переписывать и распространять?
   -- Глупо вообще разсылать. Кто-же станетъ переписывать?...
   -- Ну, положимъ, станутъ. Во-первыхъ, большинство и не разберетъ, въ чемъ дѣло, подумаютъ, просто какой-то акафистъ. А кто и разберетъ, все-таки перепишетъ, пожалуй, если суевѣрный человѣкъ. А, вѣдь, большинство скорѣе суевѣрные, чѣмъ вѣрующіе.
   -- То-есть, изъ боязни, что съ ними случится несчастье, перепишутъ?
   -- Конечно.
   -- Какая чушь!
   Гумилевъ постучалъ папиросой по своему черепаховому портсигару.
   -- Не такая чушь, какъ ты думаешь. Эти угрозы, повѣрь, не пустыя слова.
   -- Тогда тебя должно теперь постигнуть несчастье?
   -- Должно. Несчастье будетъ на меня за это направлено, я не сомнѣваюсь. Не улыбайся, я говорю совершенно серьезно. Кто-то сознательно послалъ мнѣ вызовъ. Я сознательно, какъ христіанинъ, его принимаю. Я не знаю, откуда произойдетъ нападеніе, какимъ оружіемъ воспользуется противникъ,-- но увѣренъ въ одномъ, мое оружіе,-- крестъ и молитва,-- сильнѣе. Поэтому я спокоенъ.
   -- Удивительно. То В. и его старикашка, теперь эта молитва, твой разговоръ. Какой-то пятнадцатый вѣкъ! Никогда не думалъ, что существуетъ что-нибудь подобное.
   -- А вотъ,-- представь, существуетъ. Можно прожить всю жизнь, ничего объ этомъ не зная -- и это самое лучшее. Но легко, случайно, какъ ты съ ночевкой, у В., коснуться чего-то, какой-то паутины, протянутой по всему свѣту -- и ты уже не свободенъ, попался, надо тебѣ сдѣлать какое-то усиліе, чтобы выпутаться. Не сдѣлаешь -- можешь пропасть. И, замѣть,-- до вечера, проведеннаго у В., жилъ ты и никогда ни съ чѣмъ такимъ не сталкивался. А столкнулся разъ, сейчасъ-же тебѣ попадается и этотъ акафистъ, и нашъ разговоръ, и будетъ непремѣнно еще попадаться. Кто-то тамъ тобой уже интересуется. Можетъ быть, мнѣ и прислали этотъ листокъ только для того, чтобы ты его прочелъ. Или, наоборотъ,-- охота идетъ за мной, а ты не при чемъ...
   -- Ты меня пугаешь,-- разсмѣялся я.
   -- Не пугайся, дорогой,-- пугаться никогда не слѣдуетъ. Но и шутить съ этими вещами не слѣдуетъ тоже. Но бросимъ этотъ разговоръ -- хватитъ. Пойдемъ, прогуляемся...

* * *

   Падаетъ рѣдкій, крупный снѣгъ. Вдоль троттуара бурые сугробы, подъ ногами грязь...
   
   ... Желтый паръ петербургской зимы,
   Желтый снѣгъ, облипающій плиты...
   
   Впрочемъ, это уже не зима -- середина марта. Еще мерзнутъ безъ перчатокъ руки, но дышать уже легко -- весна.
   Надъ голыми вѣтками "Прудковъ" грузно пролетаетъ ворона. Мальчишки на углу Греческаго торгуютъ папиросами.
   -- Почемъ десятокъ?-- Триста.-- Хватилъ!
   -- Пожалуйте, гражданинъ, у меня двѣсти.-- У него липа, берите у меня -- двѣсти пятьдесятъ...
   ... Вонь сѣрной спички, зеленоватый дымокъ папиросы. И у папиросы, закуренной въ этомъ теплѣющемъ воздухѣ -- уже особый, "весенній" вкусъ.
   -- Куда-же мы пойдемъ?
   Гумилевъ стряхиваетъ снѣгъ со своей обмерзшей дохи и поправляетъ чухонскую шапку съ наушниками.
   -- Ты не торопишься? Прогуляемся тогда до Лавры. Мнѣ надо тамъ къ сапожнику.
   -- Съ удовольствіемъ. Но что за идея подбивать подметки у Лавры, когда сапожникъ есть на твоей лѣстницѣ?
   -- Ну, мой у Лавры не простой сапожникъ. Я поэтому къ нему и хожу. Умнѣйшій старикъ. Начетчикъ -- священное писаніе знаетъ, какъ архіерей, о Пушкинѣ разсуждаетъ. Я Лернера къ нему свести собираюсь -- пусть потолкуютъ.
   -- Какой-нибудь скрывающійся генералъ или профессоръ?
   -- Ахъ, нѣтъ -- мужикъ съ Волги, въ тридцать лѣтъ писать научился. Но умнѣйшій человѣкъ и презабавный. Вродѣ Клюева, только поострѣй. Да ты самъ увидишь.
   Мы прошли Старый Невскій и, обогнувъ Лавру, свернули въ какой-то проулокъ. Деревянный заборъ, дворъ, засыпанный снѣгомъ, потомъ сѣни, лѣсенка, наконецъ, узкая дверь съ молоткомъ-колотушкой. Открыла босоногая дѣвченка.-- "Къ Ильѣ Назарычу? Дома".
   ... Проворно работая шиломъ при свѣтѣ коптилки, старикъ въ грязной блузѣ, поблескивая изъ-подъ желѣзныхъ очковъ колкими глазками, говорилъ:
   -- Вы, Николай Степанычъ, извиняюсь, ошибаетесь. Пушкинъ, Александръ Сергѣевичъ, Россіи не любилъ. До Россіи ему дѣла никакого не было. Душой онъ нѣмецъ, вотъ что. А любилъ онъ, ежели желаете знать, жену да Петра.
   -- Какого Петра?
   -- Петра Перваго, Великаго, какъ его зовутъ. А почему великъ -- все потому-же, нѣмецъ былъ, не русскій.
   -- Вы, Илья Назарычъ, заговариваетесь что-то. Пушкинъ нѣмецъ, Петръ Великій нѣмецъ. Кто-же русскіе?
   -- Русскіе?-- Старикъ пристукнулъ пузырь на распластанной подметкѣ.-- Хе, хе... Кто русскіе... (Гдѣ я слышалъ этотъ хрипловатый голосъ и это хихиканье? Вѣдь, слышалъ-же?).
   -- Русскіе? Какъ-бы вамъ сказать... Ну, для примѣра, вотъ вамъ нашъ Санктъ-Петербургъ,-- градъ Святого Петра, хе-хе... Кто его строилъ? Петръ, скажете? Такъ вѣдь не Петръ-же въ болотѣ по горло стоялъ и сваи забивалъ? Петра косточки въ соборѣ на золотѣ лежатъ. А вотъ тѣ, чьи косточки, тысячи и тысячи, вотъ тутъ,-- онъ топнулъ ногой,-- подъ нами гніютъ, чьи душеньки неотпѣтыя, ни Богу, ни чорту ненужныя, по Санктъ-Петербургу этому, по ночамъ, по сей день маются, и Петра вашего, и насъ всѣхъ заодно, проклинаютъ -- это русскія косточки, русскія души...
   Онъ опять согнулся надъ сапогомъ.
   -- Трудно на васъ работать, господинъ Гумилевъ. Селезнемъ ходите, рантъ сбиваете. Никакъ подметку не приладишь.
   -- Это у меня походка кавалерійская.
   -- Можетъ, и кавалерійская, только, извиняюсь, косолапая...
   -- Все-таки, Илья Назарычъ, почему-же Пушкинъ нѣмецъ?...
   Старичекъ опять захихикалъ.
   -- А вотъ, я вамъ стишкомъ отвѣчу:
   
   Люблю тебя, Петра творенье,
   Люблю твой стройный, строгій видъ,
   Невы державное теченье,
   Береговой ея гранитъ.
   
   -- Ну, какъ по вашему? Люблю! Что-же онъ любитъ? Петра творенье. Русскому ненавидѣть въ пору -- а онъ -- люблю. Нѣмецъ! Державу любитъ! Теченье! Гранитъ -- нашими спинами тасканный, на нашихъ костяхъ утрамбованный!.. Ну?...
   -- Я тоже люблю, однако, русскій.
   -- Ну, это потомъ разберутъ, русскій вы, или нѣтъ... Готовы ваши сапожки. Деньгами платить будете или потомъ мукой разсчитаетесь? Мукой?-- Ладно. Сейчасъ вамъ ихъ заверну.
   Шаркая, сапожникъ вышелъ.
   -- Забавный старикъ.
   -- Очень. Немного тронувшись, кажется.
   -- Пожалуй. Но умница. Слышалъ, какъ разсуждаетъ? Его-бы въ религіозно-философское общество, а не сапоги чинить... И въ комнатѣ у него какъ мило. Смотри: чистота, книжки разложены. Что это онъ пишетъ, давай, посмотримъ?
   Гумилевъ отвернулъ обложку копѣечной тетрадки. На первой страницѣ было старательно выведено:
   "Утренняя Звѣзда, источникъ милости, силы, вѣтра... "
   -- Вотъ ваши сапожки...
   Гумилевъ обернулся съ тетрадкой въ рукахъ:
   -- Что это такое, Илья Назаровичъ?
   Старикъ поглядѣлъ изъ-подъ очковъ, пожалъ плечами.
   -- Такое, что по чужимъ комодамъ шарить не полагается.
   -- Вы, значитъ, мнѣ это прислали?
   -- Выходитъ, что я-съ.
   -- Зачѣмъ?
   -- Тамъ было указано зачѣмъ -- переписать и разослать.
   -- Да вы сами понимаете, къ кому эта молитва? Сапожникъ насупился.
   -- Нѣтъ у меня времени, граждане, къ сожалѣнію, времени не имѣю. Вотъ ваши сапожки. Дозвольте деньги за работу -- ждать муки мнѣ несподручно. И, если по сапожной части, ищите, господинъ, другого мастера. Я въ деревню уѣзжаю...
   ... Гдѣ я слышалъ этотъ голосъ? А!-- вотъ что...
   -- Уѣзжаете? Покойнички безпокоятся?-- сказалъ я тихо.
   Старикъ посмотрѣлъ на меня насмѣшливо.
   -- Чего имъ безпокоиться, молодой человѣкъ? Имъ въ землѣ покойно. Это, скорѣе, живымъ слѣдуетъ. Мое нижайшее, граждане.

* * *

   Черезъ годъ, подъ грохотъ кронштадтскихъ пушекъ, я шелъ по Каменноостровскому. Меня окликнули.-- В., какой-то облѣзлый, похудѣвшій.
   -- Что съ вами?
   -- На Шпалерной сидѣлъ. Попалъ въ засаду.
   -- Гдѣ-же?
   -- Такъ, изъ-за спирта. Сапожникъ одинъ спиртъ мнѣ доставалъ. Зашелъ къ нему,-- ну, а тамъ засада. Три мѣсяца продержали...
   -- Сапожникъ? Это не въ Лаврѣ, не Илья Назарычъ?
   -- Вотъ какъ! Значитъ, спите вы не такъ ужъ крѣпко. Вѣрно. Илья Назарычъ. Но, откуда-же вы имя и адресъ знаете?
   -- Не только адресъ, но и былъ у него и не прочь-бы еще зайти, потолковать. Можетъ, пойдемъ вмѣстѣ?
   В. криво улыбнулся.
   -- Трудновато это: въ декабрѣ еще разстрѣляли. За спиртъ. А жаль -- славный спиртъ продавалъ, эстонскій, и бралъ недорого.
   

II

   Лѣтомъ 1910 года, на каникулахъ, я прочелъ въ "Книжной Лѣтописи" Вольфа объявленіе о новой книгѣ. Называлась она "Студія Импрессіонистовъ".
   Стоила два рубля.
   Страницъ въ ней было что-то много, и содержаніе ихъ было заманчивое: монодрама Евреинова, стихи Хлѣбникова, что-то Давида Бурлюка, что-то Бурлюка Владимира, нѣчто ассирійское какой-то дамы съ ея же рисунками въ семь красокъ.
   Я эту Студію выписалъ. Потомъ, у Вольфа, мнѣ разсказывали, что я былъ однимъ изъ трехъ покупателей. Выписалъ я, выписала какая-то барышня изъ Херсона и нѣкто Пѣтуховъ изъ Семипалатинска. Ни въ Петербургѣ, ни въ Москвѣ -- не продали ни одного экземпляра. Только мы трое не пожалѣли кровныхъ двухъ рублей, не считая пересылки, за удовольствіе прочесть братьевъ Бурдюковъ съ ассирійскими иллюстраціями въ семь красокъ.
   Только мы: я, барышня изъ Херсона и Пѣтуховъ. Трое изъ ста шестидесяти милліоновъ.
   О, Русь! О, rus!
   Но это потомъ мнѣ объяснили у Вольфа. Тогда-же, выписывая, я испыталъ даже нѣкоторое безпокойство: получу-ли, не распродана-ли?
   Студія Импрессіонистовъ внѣшностью не разочаровала. Форматъ большой, длинный, обложка буро-лиловая, съ изображеніемъ чего-то непонятнаго: можетъ быть, женщина, можетъ быть, домъ. Ассирійскіе рисунки тоже были недурны, хотя семь красокъ оказались преувеличеніемъ. Красокъ было двѣ, все тѣхъ-же -- бурая и лиловая. Содержаніе же, "сплошное дерзанье" -- просто меня потрясло. Съ завистью я перечитывалъ стихи про оленя, затравленнаго охотниками:
   
   И вдругъ у него показалась грива,
   И острый львиный коготь,
   И беззаботно и игриво,
   Онъ показалъ искусство трогать.
   
   Или, знаменитыхъ впослѣдствіи "Смѣхачей" -- "о, разсмѣйтесь, смѣхачи, смѣюнчики, смѣюнчики... "
   Не то, чтобы мнѣ очень нравилось: Бальмонтъ и Брюсовъ были мнѣ гораздо больше по душѣ. но какъ не позавидовать смѣлости и новизнѣ?
   Что все это крайне ново, смѣло и прекрасно, не оставалось сомнѣній послѣ вступительной статьи редактора студіи К., очень истово это объяснявшаго.
   Я перечелъ эту статью съ почтеніемъ.
   Потомъ съ завистью монодраму -- переворотъ въ драматическомъ искусствѣ -- какъ она тутъ-же рекомендовалась.
   Потомъ "Смѣюнчиковъ".
   Потомъ снова монодраму...
   Естественно, что "еще потомъ", черезъ недѣли двѣ, я отправилъ на почту заказной пакетъ съ десяткомъ буро-лиловыхъ стихотвореній, безъ опредѣленнаго размѣра, и съ сопроводительнымъ письмомъ на имя редактора К.
   Отправивъ, сталъ ждать отвѣта. Нѣкоторый опытъ мнѣ подсказывалъ, что отвѣтъ придетъ не скоро и врядъ-ли обрадуетъ. Но, противъ обыкновенія, отвѣтъ пришелъ сейчасъ-же. И какой отвѣтъ!
   На листѣ шершавой бумаги, тоже лиловато-бурой,-- стояло:
   -- Дорогой другъ. Присланное -- шедевръ. Пойдетъ въ ближайшей книгѣ. Привѣтствую и обнимаю...
   Да. Это была не "Нива", послѣ двухъ мѣсяцевъ "сомнѣній и надеждъ" возвращавшая рукописи съ неизмѣнной отвратительной припиской: "М. Г. Къ сожалѣнію... "

* * *

   Каникулы кончились -- я вернулся въ Петербургъ. К., издатель "Студіи", приглашалъ меня, сейчасъ-же по пріѣздѣ, къ нему зайти. Конечно, мнѣ очень хотѣлось это сдѣлать. Знакомство съ вліятельнымъ издателемъ передового альманаха, встрѣча съ такими людьми, какъ Бурлюки или Борисякъ, литературная жизнь, новаторство... Казалось, чего-бы лучше? Къ сожалѣнію, здѣсь было маленькое "но", сильно меня смущавшее...
   "Но" -- было въ слѣдующемъ. Какъ я пойду знакомиться со своими "импрессіонистами". Вѣдь, тогда обнаружится мой позоръ: шестнадцать лѣтъ и кадетскій мундиръ, съ золотымъ галуномъ на красномъ воротникѣ. Лѣта еще ничего, лѣта можно и прибавить... Но мундиръ...
   К. рисовался мнѣ господиномъ вдохновеннаго вида, длинноволосымъ, блѣднымъ, задумчивымъ. Вотъ я написалъ ему, что приду, онъ меня ждетъ. Вотъ я подымаюсь на шестой этажъ, въ его поэтическую мансарду, увѣшанную бурыми картинами и заваленную лиловыми рукописями. Звоню. Онъ смотритъ на меня съ недоумѣніемъ.-- "Вы, вѣрно, ошиблись, молодой человѣкъ, это въ третьемъ этажѣ, у полковника, сынъ кадетъ... "
   Но, предположимъ,-- все обойдется. Онъ-же писалъ, что стихи мои -- шедевръ, а вѣдь суть въ стихахъ, а не въ возрастp