Иванов Федор Владимирович
Еще об имажинизме

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Вадим Шершеневич, Кусиков.

   

ФЕДОРЪ ИВАНОВЪ

КРАСНЫЙ ПАРНАСЪ

ЛИТЕРАТУРНО-КРИТИЧЕСКІЕ ОЧЕРКИ

РУССКОЕ УНИВЕРСАЛЬНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
БЕРЛИНЪ
1922

   

ЕЩЕ ОБЪ ИМАЖИНИЗМѢ

ВАДИМЪ ШЕРШЕНЕВИЧЪ, КУСИКОВЪ

0x01 graphic

   Въ знаменитомъ московскомъ квартетѣ -- Шершеневичъ самый изысканный. Его "Кому я жму руку" -- очаровательно. Вообще, онъ больше coseur, чѣмъ поэтъ. Его стихи. Они* слишкомъ имажинистичны. Поэты всегда немножко еретики. Имъ всегда чуждъ канонъ. Основоположника новаго теченія губитъ именно этотъ недостатокъ.
   Зато его трактатъ... Читая его, кажется, что имажинизмъ начинается и кончается Шершеневичемъ. Онъ, да еще, пожалуй, Маріенгофъ. За легкомысленной эпистолярной формой -- подлинное лицо литературнаго сноба. Салонъ упразднила революція, превратимъ въ него наши кафе! Развѣ не салонно это постоянное жонглированіе мыслями, капризныя противорѣчія?
   "Аритмитичность, аграмматичность и безсодержательность" -- это имажинистическое сегодня. А завтра въ томъ же самомъ кафэ, быть можетъ, на томъ же диванѣ, иная мысль, блеснувшая, какъ метеоръ:
   "Имажинизмъ не только литературное теченіе. Это строительство-новаго анархическаго, индивидуалистическаго идеализма". Какъ будто противорѣчіе. Но вѣдь имажинизмъ давно повторилъ старую формулу эстетизма: важно не что, а какъ. Не оттого ли эта сугубая вещность новой поэзіи, порою ее мертвящая? Напрасно Шершеневичъ бросаетъ стрѣлы въ женоподобныхъ юношей Оскаръ-Доріановскаго типа. И тамъ и здѣсь идолопоклонство, недовѣріе, обоготвореніе вещей. "Сила образовъ въ ихъ убѣдительности, а не реальности. "Реально все, и чѣмъ невѣроятнѣе, тѣмъ, вѣроятно, реальнѣе". Подъ этимъ заявленіемъ, вѣроятно, даже не поморщась, подписался бы Уайльдъ. Перечтите характеристики имажинистскихъ поэтовъ, набросанныя рукою Шершеневича. О Есенинѣ:
   "Сергѣй Есенинъ -- эстетъ". Онъ -- "тоскуетъ по уже уничтоженному скотному двору". "Въ двадцать первомъ столѣтіи, когда вмѣсто молока и хлѣба будутъ питаться лепешками изъ аптеки, о коровѣ будутъ грезить и мечтать, и коровій пометъ въ аспектѣ вѣковъ будетъ казаться чѣмъ-то восхитительнымъ и благоуханнымъ, какъ кринолинъ для современныхъ эстетовъ, которые забываютъ, что этотъ самый кринолинъ при жизни пахнулъ очень скверно, ибо маркизы мылись до чрезвычайности рѣдко".
   Парадоксъ въ примѣненіи къ подлинному Есенину, истина для міроощущенія Шершеневича.
   Точно такъ же не пойметъ онъ и Кусикова. Долгій путь поэта, преодолѣвающаго вопросъ объ отчизнѣ и родинѣ, покажется человѣку, бросающему: "любовь къ родинѣ -- это плохая сантиментальность",-- побѣдою надъ національнымъ.
   И въ сущности онъ одинокъ, этотъ человѣкъ. Не весело звякаютъ мысли его -- бубенцы. Ученики? Если они не измѣнили еще, то, конечно, измѣнятъ. Ихъ имажинизмъ только этапъ, только остановка на пути къ невѣдомымъ далямъ. Съ Шершеневичемъ кончится имажинизмъ и наоборотъ.Впрочемъ, важно ли это для того, кто, однажды забывъ на минуту маскарадный обманъ веселыхъ словъ, обмолвился трагической фразой, характеризующей его сущность: "Религія -- это вѣра въ невозможность постичь. Это не факелъ, несомый надъ міромъ, а сознаваніе жертвенности этого факела".
   Якуловскій портретъ Кусикова: въ фескѣ и во фракѣ.
   А что, если и имажинизмъ Кусиковскій только хорошо сшитый фракъ? Родившись въ "коровьемъ бору", пріять ли до конца Шершеневичевскіе "заповѣди блаженства"? Не слишкомъ ли здоровъ Кусиковъ, не случилось ли съ нимъ того же, что и съ Есенинымъ? Имажинизмъ послѣдняго -- цилиндръ на непокорныхъ кудряхъ. Помните:
   
   А теперь онъ ходитъ въ цилиндрѣ
   И лакированныхъ башмакахъ.
   
   Повѣетъ вѣтеръ "осіянныхъ" родимыхъ полей и сниметъ цилиндръ и расчешетъ непокорныя озорныя кудри.
   Есенинская "тужиль" одного характера съ Кусиковской тоской, и не самъ ли Кусиковъ обмолвился:
   
   Кудри день. Это ты въ граняхъ города гость.
   Сынъ полей хлѣбородной тиши.
   Я люблю твоихъ думъ черноземную горсть,
   Золотыя колосья души.
   Я люблю твои лапти сплетенныхъ стиховъ,
   Деревенскую грусть рѣсницъ.
   Мнѣ въ оковахъ асфальта съ тобою легко
   Среди близкихъ раздавленныхъ лицъ.
   (А. Кусиковъ. "Есенину" -- "Въ никуда").
   
   Въ Рязанской деревнѣ есть что-то отъ станціи Кубанской степи. Разница -- мѣстный колоритъ, couleur local:
   
   Мѣсяцъ пастухъ запрокинулъ свой красный башлыкъ,
   Возвращаясь въ аулъ на пробудную встрѣчу птицъ.
   Облака за разсвѣтный плетень зашли.
   Синимъ стадомъ его буйволицъ.
   
   Не то же ли у Есенина:
   
   О томъ, какъ Богородица,
   Накинувъ синій платъ,
   У облачной околицы
   Скликаетъ въ рай телятъ.
   
   На этомъ сходство и кончается. Есенинъ гармониченъ и, несмотря на рьяное желаніе быть озорникомъ и предтечей новаго завѣта, тихъ, ласковъ и простъ. Кусиковъ -- весь въ дисгармоніи. Его заповѣдь -- "Коевангеліеранъ".
   
   Полумѣсяцъ и крестъ,
   Двѣ молитвы.
   Два сердца.
   (Только мнѣ -- никому не дано)
   Въ моей душѣ христіанскаго иновѣрца
   Два солнца, А въ небѣ одно.
   
   Въ примиреніи непримиримаго -- содержаніе поэзіи Кусикова. Сочетать ли во-едино:
   Ля-иллягу-иллягу-ла,1)
   И во имя отца
   Святого Духа
   И Сына.
   1) Нѣтъ Бога, кромѣ Бога.
   
   Мечъ пророка жестокъ и твердъ. Крестъ Христовъ благостенъ и тихъ. Не отсюда ли контрастность поэзіи Кусикова? Аритмичность такъ идетъ къ его взволнованной душѣ.
   
   Никогда, никѣмъ не забывается
   То, что пронзаетъ первая любовь.
   О этотъ всхлипъ подстрѣленнаго зайца,
   Въ которомъ дрогнулъ вечеръ голубой.
   
   То взволнованный топотъ вспѣненнаго Аль-Баррака:
   
   Я мчался на конѣ крылатомъ
   Въ нельзя за грани, въ никуда.
   За мной дома и сакли, хаты,
   Аулы, села, города.
   
   Одно солнце въ небѣ -- вырвалось тоскливо какъ-то у Кусикова. И весь путь его творчества -- это преодолѣніе двойственности. Путь отъ родины къ отчизнѣ. Не преодолѣніе національнаго, какъ замѣтилъ однажды любящій парадоксы Шершеневичъ, а расширеніе понятія національнаго. Углубленіе его въ иномъ синтезѣ, безусловно несущемъ въ себѣ успокоеніе и умиротвореніе. Періодъ "Sturm und Drang" для Кусикова кончился. Онъ на порогѣ зрѣлости.
   
   Есть у меня и родина Кубань,
   Есть и отчизна -- вздыбленная Русь.
   
   Риторическій вопросъ, ненужный Кусикову, автору "Искандеръ Наме" -- наиболѣе зрѣлаго и завершеннаго созданія поэта.
   Отвѣтъ найденъ. По странной ироніи судьбы онъ, можетъ быть, родился въ тѣхъ же кафе, гдѣ послѣдній снобъ поэзіи бросалъ гнилой парадоксъ:
   
   "Любовь къ родинѣ -- это плохая сентиментальность".
   
   Дадимъ слово самому Кусикову:
   
   И въ этотъ день, когда не мрутъ, а дохнутъ,
   Когда намъ камни выпеченный хлѣбъ,
   Когда забыли кони, гдѣ
   Причесанный кортѣетъ стогъ,
   Я на Арбатѣ,
   Пропахшемъ хлѣбнымъ квасомъ,
   Учуялъ скрипъ арбы, Тяжелый слѣдъ быка...
   Москва, Москва,
   Ты Меккой мнѣ Москва,
   А Кремль твой -- сладость черная Каабы.
   (Кусиковъ. "Искандеръ Наме").
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru