Иванов Федор Владимирович
Поэт земной радости

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Илья Эренбург.

   

ФЕДОРЪ ИВАНОВЪ

КРАСНЫЙ ПАРНАСЪ

ЛИТЕРАТУРНО-КРИТИЧЕСКІЕ ОЧЕРКИ

РУССКОЕ УНИВЕРСАЛЬНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
БЕРЛИНЪ
1922

   

ПОЭТЪ ЗЕМНОЙ РАДОСТИ

ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГЪ

0x01 graphic

   Въ часъ борьбы и схватки могутъ ли быть слышны голоса, призывающіе къ любви. Эпохи революцій, войнъ, всегда отмѣчены кровью и желѣзомъ. Удивительно ли, что поэтъ, единственный, сказавшій,-- "мое сердце для всѣхъ" остался неуслышаннымъ, одинокимъ. Я говорю о поэтѣ русскомъ Ильѣ Эренбургѣ.
   Война и революція тѣсно связываютъ "Въ Смертный часъ" -- лирику революціонныхъ переживаній поэта -- съ его "Ликомъ Войны": какъ въ томъ, равно и въ другомъ произведеніи -- единство мысли, единство настроеній.
   Впрочемъ самъ Эренбургъ указываетъ на эту связь:
   "Война длится. Она мѣняетъ формы, съ фронта переносится въ города, въ дома. Народъ противъ народа или классъ противъ класса, подъ различнымъ знаменемъ творится то же дѣло".
   И не странно ли? Въ Ликѣ войны, вовлеченный въ міровую борьбу, взявшій штыкъ, онъ, принимая ее, борется съ проявленіями шовинизма, въ позиціи своей приближаясь почти къ интернаціоналистамъ. Въ тѣ же дни, когда русскій народъ на знаменахъ своихъ выкинулъ Интернаціоналъ,-- изъ устъ этого же Эренбурга мы слышимъ "Молитву о Россіи".
   
   "Дѣтямъ скажете, осенью
   Тысяча девятьсотъ семнадцатаго года
   Мы ее распяли".
   ("Судный день"). ("Ликъ войны" -- стр. 5).
   
   Но, если вдуматься глубже, и здѣсь и тамъ -- одно чувство роднитъ два произведенія, разныя по темѣ, но одинаковыя по настроенію. Это протестъ противъ коллективнаго насилія надъ личностью, утвержденіе правъ ея.
   Война и революція одинаково чужды поэту. Обѣ они несутъ съ собою страданія и смерть. Въ стихотвореніи "Судный день", единственномъ исторически въ русской поэзіи рисующемъ памятные дни октября, мы находимъ поразительныя по силѣ изображенія строфы:
   
             "Въ зимнемъ дворцѣ, средь пошлой мебели,
             Средь царскихъ портретовъ въ чехлахъ,
             Пока вожди еще бредили,
             Въ послѣдній часъ,
             Бѣдныя, куцыя дѣвушки,
             Въ огромныхъ шинеляхъ,
             Умереть за нее хотѣли --
             За Россію.
             Кричала толпа:
             Распни ее!!...
   Уже матросы взбѣгали по лѣстницамъ,
   Сучьи дѣти. Всѣхъ перебьемъ --
   Ишь бабы! Экая нечисть заводится,
   А онѣ передъ смертью
   Еще слышали колыханіе побѣдныхъ знаменъ
   Нынѣ усопшей родины.
   Эй, тащи дѣвку! Разложимъ бѣдненькую,
   На всѣхъ хватитъ. Чортъ съ тобой!
   "Это будетъ послѣдній
   И рѣшительный бой".
   
   Но и въ этомъ произведеніи, ярко націоналистическомъ, центръ тяжести въ иномъ, въ томъ, что составляетъ святое святыхъ творчества поэта, въ скорби о задавленной событіями человѣческой личности.
   
   По всѣмъ проводамъ сновали вѣсти:
   Они уничтожены. Мы побѣдили.
   Въ Аткарскѣ, въ маленькомъ домикѣ, сидя въ креслѣ
   Плакала мать: Мишенька миленькій!
   Въ снѣжныхъ пустыняхъ Сибири, Урала
   Проволоки пѣли: да здравствуетъ Циммервальдъ!
   А мертвая даль молчала.
   
   И не оттого ли въ сборникѣ, помѣченномъ "девятнадцатый годъ" -- годомъ ожесточенной кровавой войны, мы не найдемъ ни одной сочувственной строки взявшимъ ружье или штыкъ, хотя духовно, по своимъ ярко выраженнымъ націоналистическимъ тенденціямъ авторъ скорѣе въ бѣломъ, чѣмъ въ красномъ лагерѣ.
   Утвержденіе личности прежде всего. "Сто тысячъ побѣдъ, пораженій, перекроенныхъ картъ и революцій ничто передъ смертью какого-нибудь Жана Дюрана или передъ тѣмъ, что гдѣ-то въ деревнѣ у жены его Маріи родился другой маленькій Жанъ". Это сказано и о войнѣ и о революціи: ибо Эренбургъ слишкомъ художникъ, чтобъ не отнестись иронически, съ ласковой улыбкой эпикурейца, влюбленнаго въ землю, ко всякой общественной доктринѣ, ко всякой схемѣ, укладывающей въ прокрустово ложе такую переливчатую и въ радости и горѣ жизнь. Въ декабрѣ семнадцатаго года, когда московскіе фанатики строятъ планы о соціалистическомъ переустройствѣ міра, въ яркихъ, озаренныхъ тонкой насмѣшливой улыбкой скептика, строчкахъ рисуетъ намъ царство будущаго въ видѣ сказочнаго небывалаго города. Тамъ всѣ счастливы. Тамъ:
   
   "Сто залъ, чтобы пить шато д'икемъ,
   сто залъ, чтобы читать, вздыхать поутру,
   сто залъ для чтенія персидскихъ лириковъ,
   сто залъ для ѣзды на ручныхъ кенгуру,
   сто залъ, откуда мы смотримъ на Сиріуса.
   Все благополучно въ этомъ городѣ:
   На площади пѣли скрипки сонныя,
   Томныя дѣвушки жевали цыплятъ,
   Юноши, засыпая, тонкіе экспромты
   Ногтемъ писали на цвѣточныхъ лепесткахъ.
   
   И вдругъ появился нищій. Ему не нашлось здѣсь мѣста. Только оттого, что забыли жители города о сердцѣ "простомъ, человѣческомъ сердцѣ". Городъ гибнетъ. Въ минуту агоніи своей онъ прибѣгаетъ къ старому, только что грубо отвергнутому нищему. Въ словахъ послѣдняго многое, что говоритъ намъ о міросозерцаніи Эренбурга, какъ поэта, какъ художника.
   
   Мое сердце
   Открыто для всѣхъ.
   Усомнились -- оно маленькое. Гдѣ же?
   Насъ много, какъ мы войдемъ?
   Глупые. Цѣлый міръ находилъ послѣднее прибѣжище
   Въ немъ.
   
   И единственный изъ поэтовъ войны и революціи Эренбургъ такъ любовно останавливается на маленькихъ будничныхъ эпизодахъ, затерявшихся во всеобщемъ вихрѣ:
   
   Переулокъ. Снѣгъ скрипитъ. Идутъ обнявшись.
   Стрѣляютъ. А имъ все равно.
   Цѣлуются, и два облачка у губъ дрожащихъ
   Сливаются въ одно.
   
   И въ войнѣ онъ иногда въ раздумьи останавливается подъ такими же "человѣческими" эпизодами. Поклонникъ дородной, красивой бабы, щуплый глуповатый герой упрекаетъ ее въ измѣнѣ:
   "А я думалъ, что ты патріотка".
   Баба озлилась и на него кинулась:
   -- Я женщина! вотъ кто я! Онъ настоящій, съ нимъ и ушла. А у тебя хоть сто крестовъ будетъ -- не пойду. Разстрѣляютъ меня -- не пойду. Моя сила, не получишь, и Вы всѣ хотите, да не возьмете, а съ бошемъ пошла... потому хотѣла.
   И лирическій рефренъ самого автора:
   "Кто знаетъ, не права ли ея неистовая плоть таинственной правдой весенняго солнца и темной зацвѣтающей земли?" Простая человѣческая любовь, право личности сильнѣе правъ закона, революціи, общества. И оттого она побѣждаетъ даже смерть. И у поэта вырывается побѣдное, въ которомъ и печаль о предстоящемъ и тихая вѣра въ еди: мое безсмертное:
   
   Умру я, но въ сердцѣ младенца,
   Знаю, тотъ же пламень вспыхнетъ,
   Смерть развѣетъ, какъ горсточки пепла
   Мою плоть и думы мои,
   Но никогда никакому вѣтру
   Не задуть тебя, свѣча любви.
   
   Правда:
   
   Говорятъ -- предѣлъ и революція
   Слышатъ топотъ вѣчнаго Коня
   И въ смятеньи бьются
   Надъ послѣднею страницей бытія.
   
   Что въ томъ? На поляхъ Марнской битвы, созерцая старыя незажившія раны войны, Эренбургъ весь охваченъ величіемъ вѣчности:
   "На холмикѣ сѣдой дѣдъ разсказываетъ мнѣ о страшной битвѣ. Разсказываетъ какъ то спокойно, эпически, будто объ очень далекомъ прошломъ:
   -- Нѣмцы пришли съ той стороны. Здѣсь они окопались. На третій день къ вечеру.
   Разсказавъ, спрашиваетъ:
   -- Какъ Вы полагаете, М-чъ, скоро ли позволятъ намъ перепахать могилы? А то много земли пропадаетъ.
   Внизу играютъ ребята и въ предвечерней тишинѣ особенно звонки ихъ голоса. Смуглы и прекрасны въ сентябрьскомъ солнцѣ широкія поля. Я вспоминаю, какъ давно, до войны, смотрѣлъ я на поле Седана, и равнодушный туристъ слушалъ со скукой слова проводника:
   -- Отсюда показалась прусская конница.
   Я любовался тогда золотой ольхой и припадавшими къ землѣ ласточками. Вотъ и сюда когда нибудь будутъ пріѣзжать любопытствующіе путешественники, слушать объясненія, разсматривать памятники и наслаждаться безпечальнымъ розовымъ закатомъ.
   Женщина упала передъ однимъ изъ крестовъ. Нашла ли? Или въ отчаяніи и скорби склонилась надъ безымянной могилой? Эта не забудетъ. Не забуду и я. А голосистые ребята кричатъ подъ горой. Играйте, растите. Ибо, что вся наша скорбь и великая война, и сама смерть передъ нерушимыми державными правами жизни?
   Державныя права жизни. Вотъ что славитъ поэтъ, вотъ что составляетъ его святая-святыхъ, что примиряетъ его съ войной и революціей. Пусть тягостны обманы жизни и тернисты ея пути, истинный мудрецъ найдетъ въ себѣ торжественные въ простотѣ своей строфы:
   Нынѣ на исходѣ рокового года, Доказавъ послѣднія слова, Славлю жизни неизмѣнный обликъ И ея высокія права.
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru