Иванов Федор Владимирович
Роза и крест

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    О творчестве Блока.

   

ФЕДОРЪ ИВАНОВЪ

КРАСНЫЙ ПАРНАСЪ

ЛИТЕРАТУРНО-КРИТИЧЕСКІЕ ОЧЕРКИ

РУССКОЕ УНИВЕРСАЛЬНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
БЕРЛИНЪ
1922

   

РОЗА И КРЕСТЪ

О ТВОРЧЕСТВѢ БЛОКА

0x01 graphic

"Сердцу законъ непреложный
Радость -- страданье одно".
("Роза и Крестъ").

   Рыцаремъ Прекрасной Дамы родился Блокъ. Но подъ сумрачнымъ небомъ родины нашей быстро вянутъ тепличные цвѣты. Оранжерейное дарованіе Блока погибло отъ Россійской Пурги, заметавшей всѣ пути. Въ обезлюдѣвшемъ мертвомъ Петербургѣ умеръ тотъ, чью романтику питалъ городъ обмановъ высочайшихъ, городъ Петра. И не символъ ли это? Развѣ не на панеляхъ призрачнаго города, въ чарованіи дурмановъ его, родилась и смогла только родиться "Незнакомка"?
   Впрочемъ, прежній Блокъ, петербургскій, умеръ ужъ давно. Алую розу смѣнилъ крестъ. И не въ предчувствіи ли креста очарованіе "Соловьинаго Сада"? Вопросъ, мучившій Блока до самаго конца -- Альдонса или Дульцинея, мечта или дѣйствительность? Помните, трепещущія, полныя затаенной тоски строфы "Соловьинаго Сада":
   
   И вступившая въ сердце тревога
   Рокотъ волнъ до меня донесла.
   Вдругъ видѣнье: большая дорога
   И усталая поступь осла.
   
   Чьи цвѣты будетъ носить Рыцарь Прекрасной Дамы? Альдонса побѣдила. Въ скупой простотѣ финала -- скрытая тревога, усталая покорность терноваго вѣнца:
   
   Путь знакомый и прежде недлинный
   Въ это утро кремнистъ и тяжелъ.
   Я вступаю на берегъ пустынный,
   Гдѣ остался мой домъ и оселъ.
   
   За оградой "Соловьинаго Сада" -- новый Блокъ, Блокъ, "Двѣнадцатью" пріобщившійся къ революціи и упавшій подъ тяжестью Креста.
   И случайно-ли? Новый Блокъ, спустившійся на землю, Блокъ страданія и смерти -- ближе и понятнѣе. Поэтъ для немногихъ становится поэтомъ для всѣхъ.
   
   Блокъ и революція. Послѣ "Двѣнадцати" вопросъ этотъ ставили многіе. Вспомните, какъ встрѣтили поэму въ раздѣлившихся лагеряхъ общественности. Въ красномъ -- молчаливое небреженіе, въ бѣломъ -- иные сочли ее за памфлетъ. Только уже за рубежомъ въ злой ироніи своей Зинаида Гиппіусъ обмолвилась:
   
   "Потерянное дитя".
   
   И прозвучало это не зло, скорѣе сочувственно, ласково, по женски интимно.
   Въ дѣтскости поэтовъ -- ихъ мудрость. Дадимъ слово, впрочемъ, Блоку, изъ его Розы и Креста:
   
   Знаю, въ дѣтскихъ снахъ
   Больше правды, чѣмъ думаютъ люди.
   
   И Блокъ съ дѣтской непосредственностью художника принимаетъ революцію. Какъ нѣкогда Бодлеръ упивался цвѣтами зла, такъ нынѣ Блокъ видитъ отблескъ вѣчной красоты въ частушкѣ пьянаго красноармейца. Задолго до революціи въ салонахъ петербургскихъ, на философскихъ вечерахъ, гдѣ "честный соціалъ-демократъ съ шишковатымъ лбомъ бросаетъ елейныя слова о Богѣ, и его слушаютъ "супруги и свояченицы въ приличныхъ кофточкахъ", или тамъ, гдѣ "мерзнутъ проститутки" на обледенѣвшихъ тротуарахъ овѣтренной улицы, онъ овѣялъ предчувствіемъ грозъ, онъ -- уставшій, пресытившійся дошедшей до предѣла своего культурой:
   
   "Такъ или иначе -- мы переживаемъ страшный кризисъ. Мы еще не знаемъ въ точности, какихъ надо ждать событій, но въ сердцѣ нашемъ уже отклонилась стрѣлка сейсмографа. Мы видимъ себя уже какъ бы на фонѣ зарева, на легкомъ, кружевномъ аэропланѣ, высоко надъ землей; а подъ нами -- громыхающая и огнедышащая гора, по которой за тучами тепла ползутъ, освобождаясь, ручьи раскаленной лавы".

("Стихія и культура").

   Стихію народнаго гнѣва Блокъ противопоставляетъ отмирающей гнилой современной культурѣ. Музыка ея ему сладостна. Вотъ "пріятіе" Блокомъ революціи. Она грезится ему -- "опоясанная бурей" -- новая "Прекрасная Дама". Она приходитъ. И развѣ не затаенной, прорвавшейся страстью нетерпѣливаго любовника дышатъ эти слова:
   "Жить стоитъ только такъ, чтобы предъявлять требованія къ жизни: все или ничего; ждать нежданнаго; вѣрить въ то, чего нѣтъ на свѣтѣ; пусть сейчасъ этого нѣтъ и долго не будетъ. Но жизнь отдастъ намъ это, ибо она -- прекрасна".
   
   "Всѣмъ тѣломъ, всѣмъ сердцемъ, всѣмъ сознаніемъ слушайте революцію".
   Вотъ подходъ Блоковскій къ "Двѣнадцати". Музыкальный. И онъ дѣйствительно слышитъ:
   И завываніе снѣжной пурги и мирный шагъ двѣнадцати:
   
   Революціонный держите шагъ,
   Неугомонный не дремлетъ врагъ,
   
   и частушечный припѣвъ, врывающійся оттуда, съ красной взбаламученной улицы.
   Большой художникъ, онъ не можетъ не мыслить образами. И мы не только слышимъ, мы воочію видимъ всѣхъ героевъ его "Двѣнадцати". Развѣ Блоковскій писатель не сродни знакомому уже "соціалъ-демократу съ шишковатымъ лбомъ"? Въ шаржированномъ слегка портретѣ -- скрытая Блоковская желчная иронія:
   
   А это кто? Длинные волосы,
   И говоритъ вполголоса.
   -- Предатели,--
   Погибла Россія!
   Должно быть писатель --
             Витія.
   
   А сами "Двѣнадцать". Огни -- отъ подлинной, красной, не затушеванной вымысломъ поэтическимъ, улицы:
   
   Въ зубахъ цыгарка, примятъ картузъ,
   На спину-бъ надо бубновый тузъ.
   Свобода, Свобода!
   Эхъ, эхъ! Безъ Креста!
   Тра -- та, та!
   
   Но все это "бытовое" мимоходомъ. Основное -- музыка поэмы, ея ритмъ. Въ смыслѣ музыкальныхъ тактовъ, въ этихъ перебояхъ ритма -- подлинный смыслъ поэмы. Откиньте это, и останется любовная драма Катьки, эпизодъ изъ хроники происшествій, разыгравшійся на обледенѣлыхъ, овѣянныхъ метелицей тротуарахъ Невскаго.
   И только музыкально понятенъ финалъ.
   Обрывается частушечный ритмъ. Мирно, торжественно звучитъ конецъ. Отъ частушки гармоники -- къ хоралу церковнаго органа:
   
   Такъ идутъ державнымъ шагомъ.
   Позади голодный песъ,
   Впереди -- съ кровавымъ флагомъ
   И за вьюгой невидимъ,
   И отъ пули невредимъ,
   Нѣжной поступью надвьюжной,
   Снѣжной розсыпью жемчужной,
   Въ бѣломъ вѣнчикѣ изъ розъ --
   Впереди -- Іисусъ Христосъ.
   
   Христосъ, какъ оправданіе. Но во имя чье? Это оставляетъ поле загадокъ. Многодумные критики испишутъ цѣлые тома комментаріевъ. И будутъ, каждый по своему, правы. Ясно одно: вѣра въ будущее. И эта вѣра не роднитъ ли Блока со многими. Не Чеховское ли это -- "черезъ триста лѣтъ жизнь будетъ прекрасна". И оттого такъ далекъ, такъ неясенъ въ туманѣ будущаго Блоковскій Христосъ.
   
   Въ той же плоскости Блоковскіе "Скифы". Одна тема, мучающая поэта: стихія и культура. На этотъ разъ антимузыкальному Западу противопоставляется музыкальный Востокъ. Старый и вѣчный вопросъ рѣшается по новому. Здѣсь поэтъ весь въ преемственности, въ старомъ вопросѣ о своеобразномъ "мессіанствѣ" Россіи. Вопросъ, мучившій Пушкина, славянофиловъ, продолженный Тютчевымъ и Вл. Соловьевымъ, ставится по новому, какъ опредѣляетъ Ивановъ-Разумникъ, но при глубочайшемъ измѣненіи.
   И поэтъ ненавидитъ расчетливый и скопидомный Западъ. Онъ со скифами, жадно пріемлющими все: "и острый галльскій умъ и сумрачный германскій геній".
   
   Мы любимъ плоть -- и вкусъ ея и цвѣтъ,
   И душный смертный плоти -- запахъ,
   Виновны-ль мы, коль хрустнетъ Вашъ скелетъ
   Въ тяжелыхъ нѣжныхъ нашихъ лапахъ?
   
   Любитъ и ненавидитъ. Но вѣдь въ этомъ та странная скифская любовь, передъ загадкой чьей остановится мудрый, все извѣдавшій Западъ:
   
   Забыли вы, что въ мірѣ есть любовь,
   Которая и жжетъ и губитъ.
   
   И вся поэма въ предостереженіяхъ, угрозахъ. Въ ней логика безумія, единственная логика, которую принималъ въ Революціи Блокъ. И Блоковскій финалъ слегка разочаровываетъ. Онъ слишкомъ программенъ, слишкомъ обыченъ для Блока, всегда избѣгающаго точекъ надъ і, всегда неопредѣленнаго, никогда не договаривающаго до конца:
   
   Въ послѣдній разъ -- опомнись старый міръ!
   На братскій пиръ труда и мира,
   Въ послѣдній разъ на свѣтлый братскій пиръ
   Сзываетъ варварская лира.
   
   Годы шли. Взбаламученное море русской дѣйствительности медленно, но неуклонно входило въ свои берега. Революція съ каждымъ днемъ утрачивала свой стихійный, бунтарскій характеръ. Народность въ томъ смыслѣ, въ какомъ понималъ ее Блокъ, осталась только на бумагѣ.
   "Двѣнадцать" смѣняютъ "За гранью прошлыхъ дней", послѣ "Скифовъ" -- "Сѣдое утро" {Произведенія, написанныя Блокомъ въ періодъ 1898--1900 и 1908--1916 годовъ, переизданныя нынѣ.}. Старый Блокъ звучитъ съ прежней силой въ нихъ. Блокъ былой одинокой тоски, вечерѣющаго сердца, жаждущаго забвенія:
   
   Полна усталаго томленія
   Душа замолкла, не поетъ.
   Пошли, Господь, успокоенія
   И очищенье отъ заботъ.
   
   И этотъ финалъ, въ которомъ тоска все извѣдавшаго мудреца. Слова вѣчнаго, какъ міръ, экклезіаста:
   
   Не трепещи грядущей кары,
   Страшись грозящаго перста.
   Твои блаженства и пожары,
   Все -- прахъ, все -- тлѣнъ, все -- суета.
   
   Что мы знаемъ объ этомъ послѣднемъ Блокѣ, порвавшемъ со старымъ, сжегшемъ всѣ корабли прошлаго и не нашедшемъ успокоенія въ новомъ? Можетъ быть, усталая рука потянулась снова къ розамъ "Соловьинаго Сада".
   
   И звенѣли, спадая, запястья,
   Мнѣ въ объятьяхъ открылся иной
   Чуждый край незнакомаго счастья,
   И вознесъ надъ убогой мечтой.
   
   Намъ осталось короткое, но характерное произведеніе современника: {Вл. Маяковскій.}
   "Я слушалъ его въ маѣ этого года въ Москвѣ: въ полупустомъ залѣ, молчавшемъ кладбищемъ, онъ тихо и грустно читалъ старыя строки о цыганской пѣснѣ, о любви, о Прекрасной Дамѣ".
   "Прекрасная Дама" и "молчавшее кладбищемъ" зало. Вмѣсто Розы -- Крестъ, вмѣсто лавровъ -- терніи вѣнца. Что оставалось? Завернуться въ плащъ привычный гордаго одиночества. Новый Байронъ вѣка сего. И развѣ не тоскою обманутой вѣры звучатъ послѣднія Блоковскія слова:
   "Всю жизнь мы прождали счастья, какъ люди въ сумерки долгіе часы ждутъ поѣзда на открытой занесенной снѣгомъ платформѣ. Ослѣпли отъ снѣга и всѣ ждутъ, когда появятся на поворотѣ три огня.
   Вотъ, наконецъ, высокій, узкій паровозъ, но уже не на радость, всѣ такъ устали, такъ холодно, что нельзя согрѣться даже въ тепломъ вагонѣ".
   И въ этотъ послѣдній моментъ Блокъ грезитъ о послѣдней "Прекрасной Дамѣ", извѣрившійся во всемъ, гордо спокойный въ своемъ одиночествѣ. Это ее онъ видитъ въ "сѣрыхъ сумеркахъ зимняго дня".
   "Я давно тянусь къ тебѣ изъ чистыхъ и тихихъ странъ неба. Ѣдкій городской дымъ кутаетъ меня въ грязную шубу. Руки мнѣ рѣжутъ телеграфные провода. Перестань называть меня разными именами -- у меня одно имя. Перестань искать меня тамъ и тутъ -- я здѣсь".
   Она не обманула его -- эта послѣдняя Прекрасная Дама. Она, дѣйствительно, открыла ему свое лицо, таинственное и непостижимое. Послѣдняя загадка, имя которой, такъ просто и такъ страшно -- Смерть.
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru