# Пролетарский прозаик

Федор Владимирович Иванов

Павел Бессалько.

## ФЕДОРЪ ИВАНОВЪ


## КРАСНЫЙ ПАРНАСЪ


ЛИТЕРАТУРНО-КРИТИЧЕСКгЕ ОЧЕРКИ


РУССКОЕ УНИВЕРСАЛЬНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

БЕРЛИНЪ

1922


## ПРОЛЕТАРСКІЙ ПРОЗАИКЪ


ПАВЕЛЪ БЕССАЛЬКО


Пролетарская критика всегда съ особеннымъ вниманіемъ выдѣляла Бессалько, какъ перваго и наилучшаго пролетарскаго прозаика, рисующаго эпоху революціонной борьбы пролетаріата. До нѣкоторой степени это вниманіе заслужено. Правда, въ иную эпоху Бессалько врядъ ли претендовалъ-бы на такое крупное имя, ибо даже въ своихъ лучшихъ мѣстахъ онъ никогда не достигаетъ тѣхъ высотъ, когда писатель становится мастеромъ. Но значеніе его не въ этомъ, не въ богатствѣ образовъ, не въ размахѣ кисти, колоритности языка; значеніе его въ томъ классовомъ построеніи, которымъ овѣяны всѣ его произведенія, что и дало ему право на почетный въ Совѣтской Россіи титулъ пролетарскаго прозаика.

Въ романѣ своемъ "Катастрофа" Бессалько рисуетъ жизнь екатеринославской тюрьмы послѣ подавленія южнаго возстанія, подчеркивая антагонизмъ революціонной интеллигенціи и революціоннаго пролетаріата, при чемъ всѣ симпатіи автора на сторонѣ послѣдняго. Объ интеллигенціи здѣсь трактуется не безъ затаенной ненависти, какъ о людяхъ половинчатой души, соглашающихся, спасая свои шкуры, просить высочайшаго помилованія. Эта Зубатовщина потомъ была заклеймена Бессалько, по справедливости весьма преуспѣвающимъ въ духовномъ ростѣ своемъ, въ лучшей его вещи "Безсознательнымъ путемъ", герой которой, Кузька, пройдя черезъ Зубатовщину, уходитъ отъ нея, становясь сознательнымъ рабочимъ.

Смерть Бессалько помѣшала его творчеству выявить себя во всей своей полнотѣ, но все же нельзя обойти молчаніемъ примѣчательнаго факта: послѣдній этапъ его творчества обозначается рѣзкимъ уклономъ отъ темъ реалистическихъ въ сторону символизма. Авторъ "Катастрофы" становится авторомъ "Алмазовъ Востока".

Этотъ новый Бессалько овѣянъ поэзіей стараго легендарнаго Востока. Онъ говоритъ намъ о Шахѣ Кобада, давшемъ народамъ свободные законы, брошенномъ этимъ же народомъ въ темницу, "сѣявшемъ радость и пожавшемъ печаль и слезы".

"Отъ усталости Кобада закрылъ глаза и смолкъ, лишь цѣпь съ жуткимъ лязгомъ сотряслась на тѣлѣ его.

Въ умѣ пронеслись видѣнія. Небо Персіи, какъ ясная лазурь, быстро текущій Тигръ, тучныя поля, тѣнистые сады, вдали синѣющія горы, голыя степи, и по нимъ бѣжитъ "Царская дорога" къ Ктезифону. Вотъ Шахъ видитъ въ немъ свой дворецъ, большой и красивый. Къ сердцу Кобады прихлынула горячая кровь и онъ воскликнулъ:

"Враги мои, я отдамъ вамъ тронъ, всю власть и богатство, но дайте взамѣнъ мнѣ возможность видѣть солнце, небо, ощущать тепло дня и прохладу вечера, ходить по землѣ и обнимать своихъ женъ. Я буду считать себя счастливѣйшимъ человѣкомъ на землѣ!"

Въ это время заскрежетало старое желѣзо петель и толстая дверь раскрылась. Предъ Шахомъ стоялъ Михръ-Нерсе -- главный садразамъ. Отвѣсивъ поклонъ, онъ проговорилъ обычное привѣтствіе царю:

-- Да живетъ Шахъ вѣчно!

Въ отвѣтъ на слова пышно одѣтаго садразама лишь своимъ звономъ отвѣтили цѣпи.

-- Шахъ,-- сказалъ гордый Михръ-Нерсе,-- отмѣни законы, въ безуміи написанные тобой, и царевичъ вернетъ тебѣ свободу и тронъ.

-- Отмѣнить законы? никогда!-- горячо отвѣтилъ Кобада. Садразамъ захохоталъ:

-- О безумецъ, твои законы недѣйствительны теперь. Сорокъ тысячъ безумцевъ и ихъ вожди лежатъ подъ стѣнами Ктезифона. Страна усмирена.

-- Несчастный мой народъ! Плачь вмѣстѣ со мной,-- шепталъ Шахъ.

-- Царь, будь благоразуменъ,-- сказалъ садразамъ,-- одно твое слово раскаянія, и ты получишь тронъ и жизнь, къ которой привыкъ.

Кобада медленно отвѣтилъ:

-- Ни одного слова раскаянія!

-- Но почему, Шахъ!-- воскликнулъ пораженный садразамъ.

-- Потому что увѣренъ въ вашемъ безсиліи разрушить то, что мною воздвигнуто для вѣчности".

При чтеніи этого отрывка невольно приходитъ въ голову: при чемъ тутъ пролетарское происхожденіе Бессалько и старый споръ о буржуазномъ и пролетарскомъ искусствахъ? Бессалько здѣсь общечеловѣченъ. Онъ понятенъ и доступенъ одинаково и оторвавшемуся отъ горна кузнецу и эстету, выросшему въ атмосферѣ самыхъ "буржуазныхъ", выражаясь терминологіей идеологовъ пролетарскаго творчества, изысковъ. Общечеловѣческое, внѣклассовое, внѣвременное будетъ всегда предметомъ вождѣленной мечты всѣхъ ищущихъ въ искусствѣ критерія истиннаго, свободнаго отъ всякихъ классовыхъ нормъ, чистаго искусства. Этимъ, конечно, далеко не сказано, что дѣленіе на пролетарское и буржуазное искусство не имѣетъ подъ собою никакой почвы. Жизнь во всѣхъ ея проявленіяхъ являясь матеріаломъ для искусства, отражается въ немъ и своими классовыми особенностями, идеологіей, которую рождаютъ эти соціальныя противорѣчія. Но брать ту или иную классовую идеологію за основу искусства въ его цѣломъ, отметая все доселѣ существовавшее, будетъ очень тенденціозно, узко, ибо на высотахъ -- искусство всегда общечеловѣчно, внѣклассово и внѣвременно.