Иванов Дмитрий Львович
Из воспоминаний туркестанца

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

ИВАНОВ Д. Л.

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ТУРКЕСТАНЦА

   В помещенных в "Историческом Вестнике" в прошлом 1895 году "Воспоминаниях В. А. Полторацкого" автор их, между прочим, отводит немало страниц описанию его службы в Туркестане, где он был участником военных событий 1870 года.
   Как старый туркестанец, отбывший в войсках всю "Бухарскую кампанию" 1867, 1868 и 1870 годов, я с понятным интересом взялся за те книжки "Исторического Вестника", в которых описывались хорошо знакомые мне места, близко известные личности, пережитые события того далекого былого... К сожалению, в записках г. Полторацкого, на мой взгляд, очень многое изложено неверно, неясно или спутано, многие личности (теперь уже наполовину покойники) очерчены односторонне, кое-что преувеличено, -- поэтому и общее впечатление от его "Воспоминаний" получается неправильное, могущее вести к серьезным недоразумениям по самым существенным особенностям нашего Туркестана того времени. Это побуждает меня взяться за перо, чтобы рассказать ту же боевую историю, но с другой точки зрения, осветить далекое прошлое простым взглядом простого солдата, пережившего это прошлое не ради блестящей карьеры, а по неизбежным условиям общей тогдашней службы туркестанских войск.
   В своем рассказе я не хотел бы касаться покойного автора "Воспоминаний" уже по одному тому, что лично г. Полторацкого я не знал вовсе и с трудом силюсь теперь припомнить его наружность, боясь спутать с кем-нибудь другим из незнакомых. Поэтому, если мне и придется иногда говорить о нем, то только по необходимости сопоставить изложенное им с тем, что хорошо известно мне. С другой стороны я не стану во всей полноте рассказывать весь поход, а только коснусь тех эпизодов, которые восстановляют истинный характер тогдашних событий {Дело под Китабом описано мною в очерках, помещавшихся в "Военном Сборнике" 70-х годов, под названием "Туркестанское житье", в главе "Штурм". В отдельном издании они вышли под заглавием "Солдатское житье -- очерки на туркестанской жизни", 1875 года.}.

I.

   Прежде всего я должен сделать одну общую поправку, крайне важную. В. А. Полторацкий, делая характеристику туркестанских войск по поводу военных действий под крепостью Китабом (1870 года), впал в крупную ошибку: он говорит, что в то время туркестанцы были вооружены "усовершенствованным ныне скорострельным оружием" (стр. 422, книга II), а в другом месте (стр. 425) прямо говорит, что его стрелки были под Китабом с "берданками". На основании этого он делает вывод, что, не смотря на подавляющую численность неприятеля, победы туркестанских войск "дешево и легко доставались русскому оружию и вызвали у нас непомерную самоуверенность и презрение к неприятелю".
   Такой вывод был бы правдоподобен, если бы в самом деле тогда туркестанские войска были вооружены скорострельным и дальнобойным оружием, если бы артиллерия, которой под Китабом командовал Михайловский, имела орудия, заряжающиеся с казенной части, а стрелки, которых водил на штурм сам майор Полторацкий, имели бы в руках берданки! Все это было, но было не в Туркестане, а в Петербурге, в гвардии, -- в боевом же Туркестане об этой роскоши тогда и не мечтали...
   В те времена в туркестанской глуши мы воевали попросту. Не говоря уже о начале 60-х годов, но даже в обновленный кауфманский период вооружение войск было весьма немудрое. Всю Бухарскую кампанию 1868 года с отрядами ходили еще те блаженной памяти светлые бронзовые гладкоствольные тяжелые пушки, на светло-зеленых деревянных неуклюжих лафетах, которые назывались тогда "батарейной батареей", которые стреляли круглым сплошным ядром, бросавшимся при наибольшем угле возвышения не далее 1 3/4 версты, стреляли при помощи запальной трубки с чашечкой, воспламеняемой пеньковым "пальником" (фитилем).
   В деле под Каратюбе (1868 года) наши две сотни казаков со смелым кавказцем, полковником Пистолькорсом, заехали далеко вперед, и на них насела многотысячная шахрсисябская конница. На выручку генерал Абрамов послал первую подошедшую роту, которая в каре вместе с казаками повела трудное, медленное отступление по открытому полю. Абрамов с бугра видел, как ничтожно каре (250 человек всех), и как смело ведет наступление неприятель, но весь наш отряд был еще версты за две сзади, и около Абрамова находилась только полурота в прикрытии батарейной батареи.
   -- Что, достанет? -- лаконически спросил он командира.
   -- Около тысячи сажен едва ли, -- ответил тот: -- впрочем попробуем...
   Грянула батарейная. Ядро уgало, далеко не долетевши до нашего каре.
   -- Если прикажете, я дам наибольший, -- напрашивался командир.
   -- Да, да, -- нервно ответил генерал, очень беспокоившийся за отступавших.
   Еще выше задрала горло пушка и снова грянула. Ядро и теперь не дошло и лишь с рикошота легло близ каре сзади. Абрамов обругался.
   -- Так вы своих перебьете: перестаньте стрелять из этих дурацких пугаек!..
   Он послал в отряд, чтобы торопить войска на выручку. Выручка (две роты 5-го батальона) подоспела, когда у отступавших уже не хватало патронов для отстреливания.
   Вот каковы были батарейные...
   Во время знаменитой восьмидневной защиты самаркандской цитадели (июнь, 1868 года) у нас на всю крепость были только две такие светлые пушки: одна стояла в одних воротах, другая в других. В них заключалась артиллерийская оборона крепости, если не считать 2-х мортир, из которых больше для грома стреляли время от времени в город на удачу. На барбетах установили четыре бухарских пушки, взятые нами 1-го мая. Одну из них я помню отлично: это была широкогорлая гаубица, стоявшая на барбете правее Бухарских ворот. К ней не было ядер по калибру, а были поменьше, поэтому ее заряжали с хитростью: насыплют побольше пороху, прибьют покрепче самодельным пыжом, обернуть ядро в тряпку, загонят да и палят. Стреляли без прицела -- просто в город, куда-нибудь да попадет... Нестроевым и артиллеристам, ставшим в ряды защитников, выдали ружья, какие нашлись в запасе: это были севастопольские семилинейные ружья.
   Таким-то "усовершенствованным оружием" мы владели. Лучшими орудиями того времени были "нарезные", заряжающиеся с дула особыми снарядами, имевшими выступы для хода по нарезам. Самыми же удобными для туркестанской войны, по их подвижности, считались облегченные орудия конной казачьей батареи, но в действующем отряде 1868 г. таких пушек был только один дивизион, которым тогда и командовал удалой Топорнин.
   Пехота и кавалерия была вооружена шести-линейной пистонной винтовкой {Эта самая винтовка была переделана в скорострелку "крынку" для армии, по туркестанцы крынки не знали.}, которая заряжалась по-старинному "скуси патрон"; из бумажной гильзы, у которой зубами отрывали завернутый хвост, порох осторожно высыпался в ствол; потом пуля с чашечкой аккуратно вставлялась в дуло; вынимался шомпол (на нем была ужасно неудобная деревянная втулка, чтобы не пор тять ствол при заряжании), и им пуля загонялась до отказу; шомпол втыкался на место; затем вынимался из особой сумочки большой пистон с растопыренными краями и надевался на капсюль. Только тогда ружье было готово.
   Заряжать было долго, хлопотно, неудобно, на ходу в особенности, в цепи лежа еще хуже, так как требовалось поднимать дуло кверху, иначе порох не мог спуститься в казенник. После нескольких спешных выстрелов сплошь и рядом отрывался венчик от пули и оставался в стволе; следующая пуля уже доходила только до половины ствола, упираясь в застрявший венчик, и всего чаще тоже срывалась, так что ружье для стрельбы уже не годилось. Нужно было или насильно заколачивать шомполом венчики вниз, или искать другое ружье у раненого, или просто ждать молча случая... За 20-м выстрелом нагар делался так велик, что пуля не лезла, и требовалось протирать ствол -- это было еще хлопотливее... Дальность боя винтовок для линейных рот была 800 шагов и только для стрелковых 1.200: выше и прицелов не было! Хороший выстрел возможен был на 500-600 шагов. Вот какое "усовершенствованное скорострельное" оружие было в руках туркестанцев. А под Китабом, о котором рассказывает г-н Полторацкий, берданка была одна: ее привез из Петербурга, как диво, для себя лично Н. Н. Раевский и взял с собою на войну. Из нее несколько выстрелов сделал Козловский, сидя с полувзводом в передовой цепи и удивляя стрелков быстротой заряжания новой винтовки.
   Под тем же Китабом для левой колонны Соковнина преимуществ перед неприятелем в дальнобойности ружей для пехоты не было, так как наша батарея была заложена всего в 78 саженях от крепости, и стрельба велась на расстоянии от 200 до 300 шагов, -- вполне добрый выстрел из неприятельских ружей.
   Но чтобы оценить значение нашей борьбы в Средней Азии, характер наших войск и взгляды туркестанских военачальников, нужно пристально вглядеться не только в наше тогдашнее вооружение, а вполне беспристрастно вдуматься и во все другие подробности положения войск на далекой окраине. Туркестанские войска положили великие усилия на то, чтобы при ничтожном числе и средствах не только идти вперед и побеждать, но и охранять на громадном пространстве завоеванное, почти не имея сзади себя никакой опоры. Самоуверенность выработалась в туркестанцах не потому, что победы были "легки и дешевы", а потому прежде всего, что, только веря в свою несокрушимость, эти войска, заброшенные вглубь Азии, могли не погибнуть и победить. Если в истории туркестанских войн были и "дешевые" победы, то где же, в каких других войнах их не было? Но рядом с дешевыми были и такие дела, которые достойно очерчены талантливой кистью В. В. Верещагина {Напомню лучшие из его картин: "Окружили, преследуют", "Пусть войдут", "Вошли", "Победили", "Забытый", "Парламентеры". Кстати о самоуверенности: г-н Полторацкий говорит, что при следовании их в Шахрисябскую долину генерал со свитой часто выезжал далеко вперед, и он, сравнивая с Кавказом, удивлялся этому риску, так как их легко могли отрезать. Сколько мне известно, впереди каждого из наших отрядов, шедших к Китабу, были высланы далеко вперед партии наших джигитов, которые рассылали от себя боковые пикеты и таким образом несли передовую разведочную службу при отрядах.}. О некоторых из них невольно упомянул и сам г-н Полторацкий, как, например, о деле под Иканом в 1864 г. ("точ в точь как кавказское дело", говорит он). В этом деле одна сотня казаков с одним едино рогом и 32 снарядами, билась три дня в открытом поле, окруженная несколькими тысячами кокандцев при трех орудиях. Сотня оставила на месте 57 убитых, пробилась через неприятеля и в числе 42-х раненых присоединилась к высланному на выручку отряду! Разве это похоже на преимущество скорострельного оружия или на дешевые победы? А оборона Самарканда в июне 1868 г., в котором на трехверстную цитадель имелось менее 800 защитников -- и в числе их почти половина "слабых" из госпиталя. Эта люди отбивались за дырявыми стенами от многих десятков тысяч в течение восьми дней {Г-н Полторацкий ошибочно считает 11 дней осады и 8 штурмов.}, отбивались камнями, бревнами, бухарскими ручными гранатами {Рассказы B. В. Верещагина.}...
   Но и кроме этих прославленных битв, беспристрастный исследователь исторических материалов Туркестана отметит немало и других боевых дел. Первый неудавшийся штурм Ташкента осенью 1864 г., взятие Ташкента в 1865 г., штурм Ходжента в 1866 г. и Ура-тюбе (две штурмовые колонны, каждая в 250 человек, потеряли: одна 77, другая 74 человека, т. е. более 30%), взятие Джизака (велись немалые саперные осадные работы), Зарыбулакское дело 1868 г. (в котором Топорнину довелось со своим конным дивизионом выскакать чуть ли не на 50 сажен к регулярной бухарской пехоте и стрелять картечью, чтобы остановить ее атаку) {Картинное описание этого дела давно опубликовано Н. Н. Каразиным в его первых очерках Туркестана.}, и наконец самый штурм Китаба, -- все это дела, которые достались нашим войскам с большими жертвами и требовали от них решимости не на дешевую победу, а на борьбу на жизнь и смерть.
   Система войны в Туркестане была, конечно, во многом иная, чем в других местах, но без нее мы никогда бы не были властителями Средней Азии. И что при этой системе выработалась в туркестанских войсках крепкая дисциплина, лучше всего доказал такой образцовый поход, как поход Хивинский в 1873 г. А сколько выставил Туркестан опытных, толковых боевых офицеров до Скобелева включительно? Одни "дешевые и легкие победы", конечно, не дали бы такого военного воспитания людям, которые и за Дунаем, и в Ахал-Теке одинаково показали себя людьми серьезно боевыми...

II.

   Не буду много говорить здесь о почтеннейшем Александре Константиновиче Абрамове -- это увело бы меня слишком далеко из рамок настоящей статьи. С другой стороны личность эта настолько недюжинная сама по себе и игравшая в истории завоевания, изучения и реорганизации Туркестана настолько серьезную и видную роль, что очертить ее несколькими словами, как это делает г. Полторацкий, тоже нельзя.
   В виде поправки укажу, что в 1865 году Абрамов был не поручик, а штабс-капитан. В генералы он произведен за взятие Самарканда в 1868 году по манифесту, а утвержден в генеральских правах гораздо позже, чуть ли не в 1870 году за Искандеркульскую экспедицию.
   Абрамов действительно был необыкновенно счастлив по службе, но это главнейше зависело от его недюжинных способностей и той необыкновенной энергии, которая отличала его от других. Абрамов был способен очень много работать, часто ночи напролет, и работать без заминок, писать без черняков, решительно, умно, изящно, с полным знанием дела и службы, касалось ли то гражданских мероприятий, военных ли соображений. Обладая ясным умом и редкою памятью, Абрамов был еще и смелым боевым офицером, прекрасно изучившим свойства и наших войск, и туземных полчищ. Лично храбрый, всегда в центре боя, на виду у всех, он одним своим присутствием вдохновлял и офицеров, и солдат, умел рисковать в решительную минуту, веря в свой военный талант и счастье. Прибавим к этому, что личные качества Александра Константиновича в сношении со всеми его окружающими искрейннейше располагали к нему всех -- и начальство, и товарищей, и подчиненных. Приветливый, добрый, простой, внимательный к чужому мнению, щедрый, лучший хлебосол, истинный товарищ, бессребреник, не ценивший своих денег и ссужавший ими всех обращавшихся к нему, враг скуки и натянутости -- вот его положительные качества в повседневной жизни. Перед ними всегда естественно стушевывались отрицательные, тем более, что в общем личность Абрамова прежде всего подкупала полнейшей искренностью.
   Судя по достоверным рассказам, каждый из бывших начальников Абрамова чувствовал, что этот человек не только нужен ему, как лучше всех знающий современное положение наше в Средней Азии, и что на него можно твердо положиться, -- но и был обязан ему в той или другой степени военными успехами, какой-нибудь победой в сомнительном сражении {Так, по словам участников, под Ирджаром, генерал Романовский был совершенно смущен громадой неприятельских войск, обложивших наш небольшой отряд, и героем дня считал Абрамова, разыгравшего дело с замечательным спокойствием и мастерством, заставив неприятеля перестраивать линия расположения под нашим артиллерийским огнем.
   Совершенно в таком же положении был Абрамов 1-го мая 1868 года перед Самаркандскими высотами. Когда Кауфман, двинув войска на штурм и увидев эти ничтожные кучки людей топущими среди рисовых полей, заколебался и приказал трубить "отбой" Абрамов кинулся к нему.
   -- Что вы делаете, ваше превосходительство: вы погубите все дело! -- встревожился он.
   -- Я не хочу губить весь отряд, -- ответил Кауфман, выразительно подчеркивая слова: -- необходимо выждать и не бросаться с такой стремительностью.
   -- Я ручаюсь вам своей головой, что мы победим! -- воскликнул Абрамов. -- Ради Бога, не останавливайте только...
   Эта уверенность поборола сомнения Кауфмана, и через несколько часов на его глазах наши войска, перейдя рисовые болота, заняли Самаркандские высоты.}. Естественно, что во всех реляциях Абрамов аттестовался с лучшей стороны, и, давая награды другим, нельзя было обойти Абрамова. Украшенный массой орденов, и в том числе золотою саблею и Георгием 4-й ст., он не оставлял возможности других наград иначе, как производство в чины. При этом он счастливейшим образом был произведен по линии, между наградами, кажется, даже два раза. Как бы то ни было "баснословная карьера его" (по выражению г. Полторацкого) обязана исключительно самому Абрамову, его личным качествам, его редкой энергии, -- и никому больше: у него не было ни протекции, ни связей, ни влиятельной родни, ни дружбы с высокими особами. Он служил при постоянно сменявшихся начальниках: Колпаковский, Циммерман, Черняев, Мантейфель, Романовский, Дандевиль, Головачев, Кауфман -- это в течение 4-5 лет. И все его расхваливают и представляют к наградам. Таких людей и в благоприятной обстановке Туркестана не много наберется.
   Еще об Абрамове. Г. Полторацкий записал в свой дневник, будто бы Абрамов "при взрыве нашего порохового погроба взлетел на воздух и при обратном падении сильно ударился головой о землю" (413). Этого я ни от кого не слыхал раньше, а все говорили, что при взрыве погреба он был контужен в голову пролетевшим осколком, что и отозвалось на нем на всю жизнь частыми иногда невыносимыми головными болями {Без сомнения, к области таких же сведений нужно отнести и некоторые другие рассказы г. Полторацкого, как, например, то, что ему Абрамов предлагал будто бы на выбор два места: начальника Самаркандского отдела (уезда) в 9,000 рублей личного содержания, или Каттакурганского в 10.000 рублей. Таких окладов не было: начальники отделов получили личного содержание не более 2 1/2 тыс. рублей, и даже со всеми посторонними суммами на канцелярию и содержание множества джигитов едва ли им отпускалось более 6,000 рублей}.

III.

   Перехожу к штурму Китаба.
   Прежде всего об одной маленькой военной формальности. Г. Полторацкий приводит будто бы подлинный приказ Абрамова, подписанный генералом и его начальником штаба Троцким. В приказе говорится:
   "Начальниками этой (правой) колонны назначаются полковник Михайловский и майор Полторацкий. Начальником левой батареи назначается полковник Соковнин и помощником его подполковник Раевский" (ст. 423). Эта кажущаяся несообразность о назначении для одной колонны двух начальников (полковника артиллерии и майора) легко разъясняется справкой в официальном донесении Абрамова: "Предположив штурмовать с двух сторон, я назначил для этого две колонны -- правую, под начальством полковника Михайловского... левую -- под начальством полковника Соковнина... В колонне полковника Михайловского помощником ему назначен майор Полторацкий; в колонне полковника Соковнина -- помощником ему подполковник Раевский" {См. сборник "Русский Туркестан", т. III, 1872 г. Прибавления. Кстати о справках в донесении Абрамова. Откуда г. Полторацкий взял после Китаба город Федобей? У Абрамова упоминается два имени: укрепление Даяк и город Фаран. Трудно даже из обоих вместе сделать Федобей. Подозреваю, однако, что Федобей относится ко второму, именно, неразборчиво написанному названию Фараба.}, Ясно, что автор "Воспоминаний" просто не заметил этой своей ошибки.
   О событиях 13-го августа в левой колонне г. Полторацкий пишет: "Совершенно ясно видели мы (с бугра), как роты, одна за другой, бежали к стене, видели даже, как тащили лестницы, видели бегущих и падающих" и т. д. (425).
   В "подробностях" отбитый штурм изложен у него так. Когда Абрамов приехал на левую батарею и осматривал крепость с банкета, капитан Гребенкин вскочил на тур, сообщил генералу, что видит тропинку, по которой легко подняться на стену, и затем с разрешения генерала схватил ближайших людей и бросился к стене. Залп неприятеля вырвал у него из рядов прапорщика Козловского и 20 солдат, а добежав до стены и вскочив в глубокий ров, Гребенкин не нашел хода ни взад ни вперед и попал под каменья. Увидя безвыходность штурмующей части, генерал стал распоряжаться о поддержке ее, был ранен и, пока ему делали перевязку, в суматохе одна за другой пошли на выручку своих три роты 9-го батальона, но, за несколько минут потеряв ранеными батальонного и двух ротных командиров, в беспорядке ринулись назад к батарее. Напрасно Раевский пытался красноречием увлечь солдат за собою вперед... За бегущими назад солдатами по пятам бросился неприятель, но два удачных выстрела картечью из наших орудий охладили пыл врагов.
   Насчет лестниц неверно. Мы не только не тащили их к стене, но даже в нашей левой колонне и не было ни одной лестницы.
   Что касается подробностей дела 13-го августа, то для меня они вспоминаются в нижеследующем порядке.
   Генерал приехал на левую батарею не затем, чтобы штурмовать крепость, а чтобы предварительно решения осмотреть лично днем позицию. До него огонь с крепости был не сильный, и впереди батареи по сю сторону большого оврага в цепи находился один полувзвод стрелков с субалтерн-офицером и с прапорщиком Козловским, все же три роты 9-го батальона лежали в траншее и поддерживали редкую стрельбу. Приезд генерала был торжественный. Сопровождаемый большой свитой и полусотней казаков с его георгиевским значком, Абрамов сперва проехал в отдалении параллельно нашим траншеям а затем сразу повернул к их левому флангу, где был небольшой сад, послуживший некоторым прикрытием для лошадей и конвоя. Неприятель еще издали заметил отлично знакомый Абрамовский значок, стал стягивать войска против левой батареи и открыл по генералу спешную и безвредную стрельбу из пушек и фальконетов (крепостных ружей).
   Оставив в саду лошадей, Абрамов направился пешком к батарее вдоль всех траншей, в которых укрывались роты 9-го батальона. Генерал шел над траншеей вдоль ее внутренней стороны, т. е. так, что траншеи находились между ним и крепостью. Он шел рядом с встретившим его Соковниным быстрой, твердой, чисто военной походкой, но с неизменно заложенною рукою за спину, шел весь открытый огню крепости. За ним шла многочисленная свита: Троцкий, Гребенкин, барон Рене, Меллер-Закомельский, Соболев и др.
   -- Встать! Смирно... На плечо! -- раздалась команда по траншее, и люди вытянулись по форме, спиной к стреляющей крепости, точно загораживая собою от пуль путь для генерала.
   Абрамов на ходу здоровался с ротами, те гремели в ответ бравое "здравия желаем". Вся эта картина дышала особой, чисто военной жизнью: появление боевого генерала перед войсками, взаимные приветствия под сильным огнем отлично настраивали траншеи, вселяли во всех бодрость и уверенность в свои силы.

IV.

   И в то же самое время от конвойной рощи, по пути, которым только что приехал Абрамов, во весь дух неслись, низко пригнувшись, два всадника, удалившиеся от батареи к резервному лагерю. Один из них был штатский на великолепном пегом иноходце, другой военный.
   Штатский был природный итальянец, некто Адамоли, прибывший в Туркестан в качестве агента от итальянских шелководов для скупки и вывоза среднеазиатской грены шелковичного червя, которою желали освежить итальянские шелководни, сильно страдавшие от разных болезней. Адамоли был очень симпатичный и красивый мужчина, рассказывавший про себя, что он состоял в боевых батальонах Гарибальди, и желавший лично видеть и оценить среднеазиатскую войну, для чего и получил разрешение от Абрамова быть волонтером при его отряде. С неподдельным добродушием Адамоли рассказывал потом, как неприятно подействовала на него встречная канонада, и как, подъехав к роще, он решил никоим образом не расставаться с конем и не продолжать военной экспертизы, навеянной далекими воспоминаниями юношеской боевой жизни.
   -- Я никак не думал, что здешние битвы могут быть так серьезно опасны, -- заканчивал он свой наивнейший рассказ о том, с каким увлечением летел на своем резвом иноходце, уходя подальше от сферы шальных выстрелов...
   Но, видно, на роду было ему написано погибнуть в Туркестане, несмотря на такое горячее самосохранение. Покидая край, Адамоли на пути со своим дорогим караваном был убит киргизской разбойничьей шайкой.
   Что сказать о печальном товарище Адамоли? Это была личность, случайно назначенная в отряд и откровенно сознавшаяся, что атмосфера войны не для нее создана. С наслаждением кающегося грешника он копался в своей душе, излагая картину тупого ужаса, охватившего его при мысли, что он должен сейчас, сию минуту идти за генералом навстречу всем смертям, всем пулям и ядрам... А когда он замялся, спешившись среди лошадей и оставшись далеко назади генеральской свиты, то увидел Адамоли, поворачивающего иноходца кругом.
   -- Вы куда? -- спросил он его по-французски, довольный, что может удобно маскировать смысл разговора от конвойных казаков.
   -- Конечно, назад, в лагерь, подальше от этих проклятых выстрелов и черта-дьявола! -- привычно рассыпался итальянец сильными выражениями. -- Я не имею ни малейшего желания умирать в этой отвратительной стране дикарей, -- да поглотит ее сам сатана!.. Здесь убьют, как собаку, да еще голову отрежут, святые угодники!! Прощайте...
   -- Погодите, и я с вами поеду, -- вдруг решил тот и вскочил на лошадь.
   Кони рванулись и, опережая друг друга, понесли вместе с ругающимся по-итальянски и никому ненужным волонтером и несчастного русского, ринувшегося перед лицом этой войны в страшный открытый бой со всеми принципами своей военной службы...
   Вероятно, г. Полторацкий имел в виду этот эпизод, делая намеки в описании обеда у Абрамова после штурма Китаба.

V.

   Продолжаю рассказ о левой колонне. Местность была такая. Перед крепостью с глинобитной зубчатой типичной азиатской стеной шел глубокий (сажен до 2-х) ров, затем не широкий гласис (саж. 60), с старым на нем кладбищем. Потом большой овраг с кустами и по сю сторону оврага ровная местность с виноградником и редкими яблонями. Среди этих-то виноградников, на краю оврага, и была поставлена в 78 сажен от крепости батарея Соковнина. Несколько сзади ее и влево тянулся сухой арык (канава) с обрушенной вдоль него глиняной стеною, который и послужил для нас траншеей. Вправо от батареи виноградники скоро кончались, и местность сразу отвесом (сажен в 2) обрывалась вниз: там, перпендикулярно к крепостной стене, шло широкое галечное русло с извивающейся по нем узенькой речушкой. Низина эта упиралась в самую стену, вдоль которой рва уже не было. В эту же речную галечную низину выходил правым концом и овраг, за которым над нею следовало кладбище, тоже обрывавшееся туда отвесно.
   Итак: батарея, влево от нее траншея, вправо вниз русло; прямо вперед полоса виноградника, овраг, кладбище, ров, стена; вперед правее -- выход из оврага на русло и открытый ход до стены.
   С приездом генерала крепость усилила стрельбу и стала бить батарейную прислугу. Абрамов приказал Соковнину выслать две роты вперед, чтобы занять опушку по ту сторону оврага и открыть ружейный огонь по крепости. Это было в высшей степени целесообразно: стрелки, прекрасно прикрытые оврагом и находясь сажен в 40-50 от крепости, должны были сразу метким огнем осадить крепостную стрельбу.
   Ротных вызвали на батарею за приказанием. Командир стрелковой роты был, во-первых, не вояка (с добрым запасом еврейской крови, всю жизнь служивший по канцеляриям), а, во-вторых, принял роту недавно, по протекции, для получения штаб-офицерского чина и людей не знал. На батарею ему пришлось пробежать под резвым огнем крепости, и он, взволнованный, не мог толком понять приказание Соковнина. Назад до траншеи опять под огнем бежал он сам не свой и бледный, прерывающимся голосом мог только выговорить: мы... идем!..
   Соображения простых людей были очень просты: приехал генерал, стрелки всегда впереди, приказано идти -- очевидно, на штурм...
   А с батареи несется голос Соковнина:
   -- Почему не выходят стрелки? стрелки, выходи!..
   Рота поднялась из траншей и двинулась к оврагу; вслед за нею, слева, двинулась 1-я рота. Крепость, видя движение к ней солдат, так вся и вспыхнула. Пули посыпались дождем. Неприятельские батареи помогали с трех сторон ядрами и картечью. Солдаты сперва прибавили шагу, потом побежали по спуску в овраг. Испуганный бедняга ротный бросился бежать с ними, но запутался в винограднике, упал и остался сзади. Когда бегущие перед самым спуском в овраг достигли ценного полувзвода, сидевшие люди с Козловским вскочили и крикнули ура... все ринулось вперед, все зажглось, закричало -- сперва стрелки, лотом 1-я рота. Люди спустились в овраг и не останавливаясь врассыпную бежали на штурм дальше. Впереди всех долговязый Козловский. Крепость стояла перед всеми близехонько в ста шагах... Что люди бежали с убеждением действительно штурмовать крепость, в этом нельзя сомневаться ни минуты. Помню отлично, что, перебежав овраг и поднявшись до выхода на гласис, я остановился и вскинул винтовку, чтобы сделать выстрел по гребню крепости. Вдруг слышу сзади тяжелый бег и сердитый крик;
   -- Чего стреляешь, коли на штурм пошли!
   Это было сказано таким решительным тоном, что я беспрекословно отставил выстрел и, спустив мягко курок, вместе со здоровенным и решительным советчиком бросился дальше, добежал в чи