Иванчин-Писарев Николай Дмитриевич
Стихотворения

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    К портрету К. З. А. В......ой
    К ее же портрету
    К портрету Светлейшего Князя
    Акростих
    К К. П. И. Ш...
    Свидание с братом, раненым 1812 года Сентября 17 при селе Чирикове
    К кортику Петра Великого
    На смерть М. Л. Голенищева-Кутузова-Смоленского
    Возвращение в деревню
    Храброму Генерал-Лейтенанту Дорохову
    Память Князю Багратиону
    Эпитафия (Российскому Историографу H. М. Карамзину)
    Стансы на день моего рождения
    Эпиграмма
    Мой разговор с статуей, поставленною при входе в судейскую
    Дружба
    Дуб и Терновник
    Эпиграмма
    Послание к брату, получив от него стихи....
    При чтении книги...
    Печальная песнь
    К Портрету Графа Милорадовича
    К Дружбе
    К порфироносной Вдовице
    К бюсту Марка Аврелия
    Картина жизни
    Роскошь
    Благородство
    Средина
    Часто правда
    Молчание
    Истинное благо смертного
    Мщение
    Истинная любовь к ближним
    Эпиграммы
    Impromptu
    Отрывок из Послания к сочинителям соблазнительных и вредных книг
    Надпись к портрету В. А. Ж.
    Дитя и цветы
    Надгробный памятник
    Мамушкин урок
    Птицы
    Маляр
    Метафизики

ЛИТЕРАТУРНЫЙ МУЗЕУМЪ
ВЛАДИМІРА ИЗМАЙЛОВА.

Издaніе Александрa Ширяева.

МОСКВА.
Въ Типографіи С. Селивановскаго.
1827.

   

КЪ ПОРТРЕТУ К. З. А. В......ОЙ,
которую живописецъ изобразилъ въ видѣ
одной изъ Музъ, или древней Сивиллы.

                       Скрижаль и трость въ рукѣ, а взоры въ небесахъ.
                            Пиши, .... все врѣжется въ сердцахъ!
                                                                         Н. Иванч.-Писаревъ.
   
                                           КЪ ЕЯ ЖЕ ПОРТРЕТУ.
   
                            Гдѣ Генія полетъ измѣренъ,
                       Тамъ смершнаго-ль рука тебя изобразитъ?
                       Лишь сердце на землѣ твой образъ сохранитъ:
                            Лишь тамъ онъ съ подлинникомъ вѣренъ!
                                                                         Н. Иванч.-Писаревъ.
   

Къ портрету Свѣтлѣйшаго Князя.

             Кутузовъ! образъ твой Россія и вселенна
             На олтарѣ сердецъ потщатся утвердить;
             Святая истина, тобой возстановленна,
             Въ вѣкахъ твои дѣла должна изобразить
             Ты памятникъ себѣ воздвигъ не изъ металловъ;
             Ты цѣпи снялъ съ Царей, народы свободилъ;
             Ты гидру низложилъ богопротивныхъ Галловъ;
             Ты истребителя вселенной истребилъ!
                                                               Н. Ив. Писар.
   

Акростихъ.

             Нерона злобнѣе, Калигулы гнуснѣе,
             Атиллу лютостью, коварствомъ превзошелъ;
             Пилъ кровь, ругался всѣмъ что въ мірѣ есть святѣе,
             Ограбивъ свой народъ, чужими завладѣлъ,
             Лія коварства ядъ, союзы расторгая,
             Европу въ дику степь хотѣлъ преобратить;
             Отличенъ звѣрствомъ былъ, въ вѣкахъ блистать мечтая:
             Но что всего страннѣй -- мнилъ Россовъ покорить!...
             H. И. Писаревъ.

"Вѣстникъ Европы", No 21--22, 1812

   

Къ К. П. И. Ш.... ву. (который ободряя мой слабый талантъ
дружескимъ привѣтствіемъ, предлагаетъ
мнѣ написать Поему, где изобразилъ бы я
подвиги, Россіянъ въ незабвенной брани 1812 года.)

             Коль Дмитревы молчатъ, Капнисты не посмѣли
             На лирахъ золотыхъ воспѣть полубоговъ;
                       Коль нашъ Торквато-Мерзляковь,
             Ты самъ безмолвствуешь!... и мнѣ ли
             Толико пѣть чудесъ, въ полетѣ перегнать
                       Безсмертнаго Омира?
                       Разбейся дерзка лира!...
             Смирись, о юноша! тебѣ ли возбѣщать
             О славѣ Россіянъ? -- Благоговѣй -- довольно!...
             Когда въ восторгѣ чувствъ невольно
             Воспѣлъ Бородино, -- я дерзости своей,
                       Мой другъ, не мало удивлялся:
             На крыльяхъ восковыхъ я къ солнцу попытался;
             Но счастливъ -- я упалъ въ объятія друзей.
                                                     Николай Иванчинъ-Писаревъ.

"Вѣстникъ Европы", No 16, 1813

   

Свиданіе съ братомъ, раненымъ 1812 года
Сентября 17 при селѣ Чириковѣ.

                       Онъ живъ! онъ живъ! -- Ты ль ето, милый братъ?
             Тебя благодарить, о Боже! не умѣю. --
             Сюда, ко мнѣ, мой другъ! дай мнѣ, дай мнѣ сто кратъ
             Себя разцѣловать... Но что! -- и я не смѣю
             Такъ крѣпко, какъ хочу, къ груди моей прижать
                       Того, кто былъ лелеянъ мною,
             Съ кѣмъ юныхъ дней зарю я вмѣстѣ шелъ встрѣчать,
                       Съ кѣмъ мнилъ рука съ рукою,
             Обнявшись; радостьми усыпать жизни путь,
             Чьимъ лепетаньемъ мой такъ часто слухъ плѣяялся,
             Чей первой плачь проникъ мою печалью грудь,
             Чьей первою мой взоръ улыбкой восхищался...
             Гдѣ ты? явись опять на милыхъ мнѣ устахъ*
             Явись, отрадная! -- Но что сей взоръ вѣщаетъ,
             Мой другъ! сей томный взоръ? -- онъ въ сердце гонитъ страхъ,
             На язву тяжкую взглянуть онъ заставляетъ...
             Дщерь ада! о война!... о радость! другъ мой живъ!
             Прощальныя слова большаго брата вспомнилъ;
             На нивахъ родины сыновню кровь проливъ,
                       Священный сына долгъ исполнилъ,
             Въ кровавый битвы часъ ты прямо Русскимъ былъ,
             Ты видѣлъ смерть вблизи -- и смерти не страшился,
             "Стоялъ за Божій домъ, ЦАРЮ-ОТЦУ служилъ,
             Завидѣлъ лишь, врага, настигъ его,-- сразился (*)!
             И Галловъ кровію означилъ Россовъ слѣдъ.
                       Счастливъ, кто можетъ при закатѣ
             Своихъ спокойныхъ дней воспомнить дни побѣдъ,
             Воспомнить, кровь проливъ, о славной сей утратѣ ;
                       Кто скажетъ внучатамъ своимъ,
             Съ улыбкой имъ свою указывая рану:
                       "Мы были подъ Бородинымъ,
             И послѣ за Москву я мстилъ врагу-тирану!"
             Ты скажешь ето имъ; ты можешь имъ сказать:
             "Вотъ какъ сражались мы за родину святую!"
             Но рану славную, но рану дорогую
                       Не нужно будетъ указать ;
                       Она не на спинѣ, она себя укажетъ;
                       Она твой орденъ, твой дипломѣ,
                       По ней старикъ тебя уважитъ
                       И древнимъ склонится челомъ.
                       Предъ ней Секваны сынъ смирится!...
                       . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
             Хоть каплю крови кто отчизнѣ удѣлилъ,
                       Повѣрь мнѣ, тотъ не даромъ жилъ,
             И жало зависти, мой другъ, предъ нимъ таится.
                       О братъ! не язва то a слава: ей гордись!
             О язва милая! тобой видна заслуга !
                       Вотъ слезы брата-друга,
                       Вотъ слезы Русскихъ -- залѣчись !
                                                               Ник. Иванчинъ-Писаревъ.
   
   (*) Онъ будучи 18 лѣтъ, вступилъ въ Московское ополченіе, и прямо изъ за учебной книжки явился среди всѣхъ ужасовъ Бородинской битвы. Потомъ пройдя Столицу, былъ отокомандированъ съ своею ротою, которой одинъ, по недостатку въ офицерахъ, и командовалъ, въ авангардѣ большой арміи Сентября 17. Въ день авангарднаго сраженія онъ со ввѣренною ему ротою находился при 20 мъ егерскомъ полку, которому велѣно было вытѣснить изъ села неприятеля, занявшаго своими стрѣлками церковь, садъ и крестьянскія избы. Отрокъ, не имѣющій понятія о военной службѣ, ведущій въ бой, такъ сказать, простыхъ земледѣльцевъ, но ощутившій въ сердцѣ своемъ нѣкое новое для него чувство, которое въ сію минуту громче нежели когда-либо сказало ему, что онѣ Русской, кричитъ ура, опереживаетъ полкъ, бросается, послѣдуемый своими ратниками, на неприятеля, и не взирая на производимый изъ засады жестокій огонь, штыками вытѣсняетъ его изъ занятыхъ имъ мѣстъ. Тутъ изъ аглинскаго сада получаетъ онъ жестокую рану пулею въ щеку, но непрежде рѣшается оставить мѣсто сраженія, какъ увидѣвъ неприятеля совершенно обращеннымъ въ бѣгство, и почувствовавъ чрезвычайную слабость отъ большаго истеченія крови. Докторъ главной квартиры сказалъ, что никогда не видывалъ столь опасной и вмѣстѣ столь счастливой раны; ибо глазъ и зубы остались неповрежденными. Плащь его во многихъ мѣстахъ пробитъ пулями. Сіе дѣло засвидѣтельствовалъ предъ начальствомъ 20й егерской полкъ, въ глазахъ котораго оное происходило. Дѣло при Чириковѣ видно въ краткомъ донесеніи покойнаго Главнокомандующаго.
   Кто еще неразвращенъ въ сердцѣ своемъ, кто ненавыкъ съ холодностію толковать въ дурную сторону дѣйствія и писанія своего ближняго; -- тотъ не будетъ порицать меня за то, что я такъ много говорю о братѣ, который думаетъ, что онъ ничего не сдѣлалъ кромѣ исполненія своей должности.
   Я часто слыхалъ отцовъ и матерей, выхваляющихъ въ присутствіи ста человѣкъ способность сына или дочери танцовать, говорить иностраннымъ языкомъ, и пр.; почемужъ и мнѣ несказать предъ лицемъ всего Россійскаго народа, что братъ мой храбро защищалъ Отечество?
   Я чрезвычайно радъ, что имѣю случай упомянуть о моей благодарности, которую по гробѣ сохраню въ душѣ моей къ великодушнымъ Генераламъ: Графу Орлову-Денисову за вниманіе къ раненому брату моему, и Князю Шаховскому, у котораго онъ, какъ у роднаго, провелъ нѣсколько дней, наслаждаясь совершенно отеческими его о себѣ попеченіями, до самаго того времени, какъ почувствовалъ возможность отправиться изъ арміи. Не нужна героямъ благодарность; но сердцу чувствительному, но сердцу умѣющему цѣнить благодѣянія, можно ль безъ нее обойтися? И. П.
   

Къ кортику Петра Великаго (*).

             Съ священнымъ трепетомъ дёрзаю прикасаться
                       Къ тебѣ, святыня Россіянъ!
             О мечь Великаго! тебѣ ль не покланяться?
                       Текутъ народы съ дальныхъ странъ
             Воззрѣть и на слѣды героевъ дорогія;
             A тамъ, гдѣ носится безсмертный духъ Петровъ,
             Уже ли не прольетъ твой вѣрный сынъ, Россія!
             Слезу признательну на прахъ Его слѣдовъ?
                       Пребудь ты вѣчно свято чтимымъ!
             Тобою, дивный мечь! палъ сѣверный колоссъ;
             Не ты ли начерталъ: "Зовись непобѣдимымъ,
             Невинность ограждай, карай гордыню, Россъ!"
             Не ты ли подъ Лѣснымъ, не ты ли подъ Полтавой
                       Въ десницѣ громоносной былъ?
                       Не ты ль, сверкая вѣчной славой,
                       Пути къ ней Россамъ проложилъ?
                       Не Ты ли, грозный Неба мститель,
                       Ряды Славянъ, какъ вихрь, какъ буря протекалъ?
                       Не ты ль и нынѣ, мечь спаситель !
                       Съ святой земли безбожныхъ гналъ?
             Хранись, сокровище, хранись, о даръ безцѣнный!
             Укрась и освяти мой скромный уголокъ.
             Мой тихій, мирный кровъ не пышенъ, не высокъ;
                       Но ты въ него вмѣщенный,
             Въ великолѣпный храмѣ его преобратишь,
             И славою Петра въ немъ стѣны позлатишь.
             Петра воображу я, на тебя взирая,
             Къ тебѣ при старости я внуковъ подведу,
             Скажу имъ: вотъ друзья! вотъ сталь, вотъ сталь святая;
             Къ ней Самъ касался Петръ. Когда во гробъ сойду,
             Вотъ завѣщанье вамъ: Да вами сохранится
             Остатокъ сей драгой Отечества Отца;
             Превыше всѣхъ богатствъ да въ родъ и родъ онъ чтится.
             И утромъ ублаживъ молитвою Творца,
                       Сюда зайдите поклониться.
                                                               Н. Иванчинъ-Писаревъ.
   
   (*) Сей кортикъ въ знакъ отличной милости пожалованъ былъ покойною Императрицею Елисаветою Петровною Гвардіи Преміеръ-Маіору Степану Ѳеодоровичу Селиверстову, который служилъ капраломъ въ новоформированномъ Петромъ Первымъ войскѣ. A я получилъ сей неоцѣненный даръ отъ сына его, моего роднаго дяди, Александра Степановича Селиверстова. По словамъ покойной Императрицы Елисаветы, при пожалованіи дѣду моему кортика и по преданію отъ него до меня чрезъ дядю моего дошедшему, оный кортикъ находился при Августѣйшемъ родителѣ ея почти во всѣхъ его воинскихъ походахъ. И. П.

"Вѣстникъ Европы", No 18, 1813.

   

На смерть М. Л. Голенищева-Кутузова-Смоленскаго.

             Кто сей въ полѣ брани смертный, полубогъ ли,
                       Дни свои кончаетъ?
             Рать уныла Россовъ, и съ ланитъ героевъ
                       Слезъ потокъ ліется.
   
             Кто сей? -- Громъ метавшій изъ десницъ.
                       На поляхъ при Красномъ,
             И полки несмѣтны новаго Мамая
                       Въ мрачный адъ пославшій.
   
             Смерть, разить помедли! да сверщитъ Кутузовъ
                       Подвигъ, имъ начатый!
             Да расторгнетъ узы склепанныхъ народовъ!
                       Да спасетъ Европу!
   
             Тщетно! въ гробъ низходитъ наше пцованье!
                       Плачь, рыдай Россія!
             Плѣнъ твой сокрушившій, самъ въ оковахъ смерти,
                       Плачь, великъ уронъ твой!
   
             Нѣтъ, прерви рыданье, мать племенъ несмѣтныхъ!
                       Сынъ твой живъ, не умеръ!
             Жить въ вѣкахъ позднѣйшихъ будетъ твой спаситель!
                       Гробъ есть дверь къ безсмертью!
   
             Отъ Невы до Тага и отъ горъ Сибирскихъ,
                       Вѣчнымъ льдомъ покрытыхъ,
             До Атланта, небо на плечахъ носяща,
                       И до знойной Сары,
   
             Слава всѣмъ разскажетъ подвигъ Михаила?
                       И святому рраху
             Изъ далекихъ краевъ придутъ покланяться
                       Поздные потомки;
   
             И на гробѣ Вождя, дѣлъ его великихъ
                       Славой распаленны,
             Да клянутся смертью умирать героевъ
                       За спасенье братій! --
   
             Но тиранъ, не льстися тщетною надеждой!.
                       Россовъ есть довольно,
             Въ адъ готовыхъ свергнуть адскую гордыню,
                       И карать противныхъ!
   
             Знай, что Самъ Всевышній Россовъ есть защита;
                       Онъ хранитъ народъ свой;
             Онъ во браняхъ Вождь нашъ: -- Богу силъ и браней
                       Кто противустанетъ?
   
             Скоро день настанетъ мщенія Господня?
                       Скоро грянутъ громы
             Изъ десницы вышней, и погибнетъ съ шумомъ
                       Память нечестивыхъ!
   
             12 Сентября, 1813.
             Кострома.
   
                       Возвращеніе въ деревню.
   
             "О родственныхъ полей прелестныя картины!
             Когда увижу васъ?" Горацій говорилъ;
             "Когда могу, узрѣвъ знакомыя долины,
             Забыть дни бурные, что въ Римѣ проводилъ?"
             "Кто въ городѣ живетъ? тотъ сердца не имѣетъ;"
             Чувствительный Тибуллъ правдиво намъ сказалъ:
             "Кто другъ природы, тотъ льстить людямъ не умѣетъ."
             Подобно имъ и я, и я всегда желалъ
             Въ обитель сельскую отъ вихря удалиться;
             Въ свободномъ воздухѣ свободнѣй я дышу.
             Какъ сельный кринъ, душа моя тамъ оживится:
             Я жилъ среди полей, за тѣмъ-то къ нимъ спѣшу.
                       Рудички! имя дорогое,
                       Тебя на картѣ не найдешь;
                       Но сердцу слышится родное,
                       Когда тебя лишь назовешь.
             Комужъ не милъ тотъ край, тотъ уголокъ уютный,
             Гдѣ мы младенчествы дни райски провели?
             Куда сокрылись вы, вы, радости минутны,
             И счастье за собой куда въ увлекли?
                       Гдѣ вы, часы очарованья?
                       Гдѣ ты, безпечность дѣтскихъ лѣтъ?
             Въ замѣну счастья намъ даны воспоминанья:
                       Хоть вспомнимъ то, чего ужь нѣтъ.
             Мѣста, свидѣтели моихъ забавъ игривыхъ!
             Я возвратился къ вамъ, васъ, милыя, пою!
             Напомните вы мнѣ о дняхъ тѣхъ дняхъ счастливыхъ!
             Дубравы родины, раскиньте сѣнь свою!
             Отдайте мыслямъ всѣ минуты золотыя!
             Но можноль ихъ забыть! здѣсь все о нихъ твердитъ,
             И вещи самыя бездушныя, пустыя,
                       Все чувствамъ, сердцу говоритъ.
                       Пойду по милымъ тѣмъ тропинкамъ,
                       Гдѣ прежде бѣгалъ за змейкомъ.
                       Какъ новый гость явлюсь Рудинкамъ;
             Тамъ сердце будетъ мнѣ служить проводникомъ.
             Вотъ рощи, вотъ поля, гдѣ съ дядькой мы ходили;
             A вотъ и садъ большой и колокольни крестъ,
             И церковь старая, гдѣ дѣда схоронили,
             Гдѣ маминька лежитъ... О видъ, священныхъ мѣстъ!
             О, какъ печаленъ ты, и вмѣстѣ какъ приятенъ!
             Кто можетъ дѣйствіе твое намъ описать?
             Вы, добрыя сердца, вамъ гласъ отчизны внятенъ,
                       Меня вы можете понять!
             Застынь душа того, кто взоромъ равнодушнымъ
             Долины родины, какъ странникъ, обойметъ,
             Кто съ сердцемъ ледянымъ, природѣ непослушнымъ,
             Могилы прадѣдовъ безбожно обойдетъ.
             Ахъ, кто не захотѣлъ, забылъ остановиться
             На мѣстѣ, гдѣ его стояла колыбель;
             Взглянувъ на отчій кровъ, кто могъ не прослезиться,
                       Узнать и ту густую ель,
             Подъ коей онѣ вскормленъ, былъ кровными ласкаемъ,
             И святотатственно велѣть ее срубить;
             О участи того мы смертнаго вздыхаемъ;
             Несчастливъ, жалокъ онъ и недостоинъ жить!
             Вотъ нивы ближнія; о сердце! что съ тобою?
   
             Ты хочешь вырваться, ты хочешь поспѣшить
             Туда, гдѣ въ радостяхъ, довольное судьбою,
                       Ты мнило вѣчно, вѣчно жить.
             Ужь видны слободы; все также, все какъ было!
             Какъ прежде, древній кленъ склонился надъ прудомъ,
             Часовня, Спасовъ ликъ и матери могила;
             И вотъ отцовская усадьба, старый домъ.
             О мирный отчій кровъ! ты всѣхъ дворцовъ дороже;
             Какой чертогъ Царей сравняется съ тобой?
             Тебя ль цѣлую я, родительское ложе!
                       Ты ль ето, столикъ наклейной,
             Вокругъ котораго, бывало, насъ усадятъ
                       И чаемъ вмѣстѣ напоятъ;
                       A планы новыхъ игръ уводятъ,
                       Кудажъ? -- подъ липки, въ лѣтній садъ (*).
                       A вотъ и Царскіе портреты,
             О коихъ дядька мнѣ такъ много говорилъ;
             A гдѣ тотъ гренадеръ временъ Елисаветы,
             Котораго въ сѣняхъ маляръ изобразилъ?
             Вотъ онъ въ сѣняхъ стоитъ, вотъ онъ, солдатъ усатый:
             Почто, мой другъ, меня, какъ прежде, не страшишь!
             Вотъ креслы прадѣда.... милые Пенаты!
                       Какъ съ другомъ, съ вами говоришь.
             Вотъ, помню, и окно, гдѣ маминька сидѣла,
             Съ охоты папиньку ждала къ себѣ домой:
             Мы всѣ, я съ красками, кто съ куклой, кто у дѣла;
             Но съ поля звукъ роговъ -- и всѣ къ дверямъ толпой.
             Я краски на себя, картинки: позабыты,
             И Катинька бѣжитъ и кукла подъ столомъ,
             Петруша, изо всѣхъ охотникъ знаменитый,
                       Въ чигменѣ свѣтло-голубомъ
             Бѣжитъ къ отцу, и въ рогъ трубитъ ему навстрѣчу,
             И новымъ Васинька словцомъ его даритъ.
                       Ахъ! думалъ-ли тогда, что я и васъ замѣчу,
             Минуты, коихъ мнѣ ничто не замѣнитъ!
             Лишь только милый гость въ вороты,
             Тутъ всѣ мы въ голоса: что много ль заправилъ?
             У всякаго свои явились анекдоты;
             Петруша Катиньку въ разсказахъ перебилъ,
             A я хочу начать свое повѣствоанье.
                       Разсказамъ будетъ ли конецъ?
             Кого не утомитъ пустое лепетанье?
                       Кто выслушаетъ все? -- Отецъ.
             Гдѣ ты, о вѣкъ златой, отцы въ которомъ жили?
             Бывало праздникомъ наѣдетъ полонъ дворѣ;
             Почтенье, дружба всѣхъ сосѣдей пригласили,
             A искренность живитъ ихъ шумный разговоръ.
                       Тутъ нѣтъ заглазныхъ переборовъ,
                       Ученыхъ распрей неслыхать,
             Нѣтъ толковъ: какъ; за чѣмъ не такъ ступилъ Суворовъ.
             Тутъ съѣдутся шутить, у друга пировать.
             Вотъ тамъ, за рощею дубовой на полянѣ,
             Раскинутъ былъ шатеръ съ верхушкой золотой;
             Вокругъ него народъ, дворовые, крестьяне,
             Ждутъ барина, гостей, шумятъ, какъ пчельный рой;
             A тамъ по сторонамъ и имъ столы накрыты,
                       Несутъ имъ пива и вина:
                       Гдѣ встанутъ веселы и сыты,
                       Тамъ радость громкая слышна.
             Но баринъ съ барыней и гости подоспѣли,
             Веселыя толпы какъ волны поднялись,
             Вино запѣнилось и чарки загремѣли,
                       И крики въ рощъ раздались:
                       "Да здравствуетъ на многи лѣта
                       Нашъ добрый баринъ, нашъ отецъ!"
                       (Гдѣ правда лестью не одѣта,
                       Тамъ рѣчи прямо отъ сердецъ.)
                       Шатеръ наполнился гостями
             Садятся безъ чиновъ за деревенской столъ,
             A музыканты врознь играютъ за кустами.
                       Тутъ шумный разговоръ пошолъ.
             Иной припомнилъ, какъ живали наши дѣды,
                       Другой, какъ Шведовъ, Турковъ билъ,
                       Вскричавъ: играйте Громъ побѣды!
             Бесѣду дамскую невольно разсмѣшилъ,
             Вдругъ прерванъ разговоръ, и гости всѣ вскочили,
             И прямо заяцъ къ нимъ бѣжитъ себя укрыть:
                       Охотники приноровили,
             Чтобъ зайца имъ въ глазахъ бесѣды затравить;
             И дамы съ крикомъ всѣ на стулья громоздились,
                       Раздался хохотъ подъ шатромъ,
                       И скоро всѣ угомонились.
             Тогда еще я слылъ великимъ плясуномъ;
             Вдругъ вспомнили о томъ, сначала расхвалили,
             A тамъ и ну просить: не льзя ли поплясать?
             Мнѣ къ празднику тогда кафтанчикъ новый сшить,
             И можно ли гостямъ въ ихъ просьбѣ отказать?
             Я шляпку на бочекъ, ручонки врознь и смѣло
             На сцену выступилъ какъ Вестрисъ, иль Дюпоръ,
             Притопнулъ, закричалъ -- и браво загремѣло!
             И радостной слезой блеснулъ родимой взоръ.....
                       Здѣсь живописецъ кисть ломаетъ,
                       Піитъ въ восторгѣ -- но молчитѣ;
                       Такія сцены сердце знаетъ;
                       Одно оно ихъ сохранитъ.
             Мѣста прелестныя! мѣста мои родныя!
             Не измѣнились вы, вы тѣжъ, но я не тотъ.
                       Срѣтая радости живыя,
                       Вашъ другъ, вы видѣли, страшился ль непогодъ?
             Онъ прыгалъ подъ дождемъ, рѣзвился, пѣлъ въ ненастье,
             И думалъ ли, что есть для сердца бурны дни?
             Не пустятъ погулять -- вотъ было все несчастье.
             О игры дѣтскія! восторги! вы одни
             Въ немъ сердце юное собою наполняли;
             Тогда не думалъ онъ, что время то пройдетъ,
                       Что съ видомъ тайныя печали
             Его къ мѣстамъ забавъ раздумье приведетъ.
             Нѣтъ, милыя мѣста! ничто меня отнынѣ
                       Не можетъ съ вами разлучить;
                       Поклонъ обманчивой богинѣ:
                       Здѣсь скромно, тихо буду жить.
             Посредственность! тебѣ здѣсь храмикъ я поставлю;
             Вотъ здѣсь надъ зеркаломъ спокойныхъ, чистыхъ водъ,
                       И къ надписи простой прибавлю
             Расиновыхъ стиховъ неславный переводъ:
             Блаженъ, кто жизнь ведетъ смиренно въ низкой долѣ,
             Свободенъ отъ златыхъ, но тягостныхъ оковъ,
             Доволенъ тѣмъ, что есть, и не желаетъ болѣ:
             Онъ скрыть отъ грозныхъ бурь десницею Боговъ."
                                                               Николай Иванч. Писаревъ.
   
   (*) Въ селѣ три сада, которые изстари называются большимъ, лѣтнимъ и зимнимъ.

"Вѣстникъ Европы". Часть LXXI, No 19, 1813

   
  

Храброму Генералъ-Лейтенанту Дорохову.

             На язвы славныя Отечества сыновъ,
             Какъ сладостный елей, слеза Россіи канетъ:
             Герой! твой каждый шагъ былъ страшенъ для враговъ;
             Днесь каждый шагъ тебѣ твой подвигъ воспомянетъ (*)!
   
   (*) Онъ тяжело раненъ въ ногу.
   

Память Князю Багратіону.

             Можайскія поля, свидѣтели ударовъ,
             Которыми враговъ мечъ Русской поражалъ!
             Средь сѣчи и громовъ, сквозь зарево пожаровъ,
                       Вы зрѣли, какъ великій палъ!
             Когда все Русское за родину стремилось.
             Онъ двигнулся съ мечемъ -- и палъ ... и стихнулъ громъ.
                       Герой! Отечество въ тебѣ одномъ
                       Ста тысячи сыновъ лишилось!
                                                                         Николай Иван. Писаревъ

"Вѣстникъ Европы", No 23--24, 1813

   

Эпитафія
Россійскому Исторіографу H. М. Карамзину.

             Согражданъ слава мудрыхъ честь,
             Безсмертный въ подвигахъ писателя, витіи,
             Успѣлъ отчизнѣ ты великій даръ примешь:
             Покойся, окропленъ слезами всей Россіи!
                                                               Николай Иванчинъ-Писаревъ.

"Московскій Телеграфъ", ч. 7, 1826

   

Стансы на день моего рожденія.

             Въ сей день родился я, Богъ знаетъ для чего;
             Со мной родился умъ, и путь открылъ къ желанью
             Все видѣть, все узнать. -- Что знаю? -- Ничего.
                       Въ сей день родился я -- къ незнанью.
   
             Въ сей день родился я, и сердце на бѣду
             Родилось чтобъ любить: увы! любилъ я сттрастно!
             Но рокъ знать написалъ мнѣ горе на роду:
                       Въ сей день родился я -- напрасно.
   
             Въ сей день родился я... Источникъ всѣхъ щедротъ!
             Молю тебя , мой Богъ! молю съ сыновнимъ жаромъ!
             Да никогда скажу среди вдовицъ, сиротъ;
                       "Въ сей день родился я -- не даромъ!"
   

Эпиграмма.

             Всезнаекъ, каковыхъ вездѣ мы видимъ много,
             Судилъ какого-то поэта очень строго.
             Тутъ нѣкто возразилъ: "Позвольте мнѣ сказать:
             Чтобъ о талантахъ намъ, какъ должно, разсуждать,
             Сначала надлежитъ имѣть намъ вкусъ, познанье;
             Безъ нихъ вся критика пустое лишь болтанье."
             -- Ба! ба! вотъ вздоръ какой! чтобъ о стихахъ судить
                       Довольно быть съ ушами. --
             "О! естьли такъ, то врядъ кому сравняться съ вами,
             И всякой критикъ вамъ обязанъ уступить.
   

Мой разговоръ съ статуей, поставленою при входѣ въ судейскую.
(Въ уголовномъ приказѣ въ Парижѣ.)

             За чѣмъ ты за дверьми, бѣдняшька, все стоишь?
             Не ужель сей чертогъ ты ввѣкъ не посѣтишь?
             "Я сдѣлаю тогда большую неучтивость."
             -- Да какъ тебя зовутъ?-- "Мнѣ имя Справедливость."
                                                                                   Никол. Иван. Писаревъ.

"Вѣстникъ Европы", No 8, 1814

   

Дружба.

                                           Мы живемъ въ печальномъ мірѣ; но кто
                                           имѣетъ друга, тотъ пади на колѣна и
                                           благодари Вездесущаго! -- Карамзинъ.
   
             Сердце, сердце, ты страдаешь:
             Ты другаго не нашло,
             Знать о томъ ты вспоминаешь,
             Что мелькнуло -- и прошло.
   
             Ты любило -- въ томъ свидѣтель
             Грусть, товарищь давній твой,
             Ты любовь и добродѣтель
             Не дѣлило межъ собой.
   
             Ты любило слишкомъ много,
             Сердце! вотъ твоя вина!
             Вотъ за что судьбой такъ строго
             Тебѣ горесть суждена.
   
             Ты покинуто судьбою,
             Какъ тебѣ не горевать?
             Тяжко сердцу сиротою,
             Тяжко въ мірѣ свѣковать!
   
             Берегъ! берегъ! восклицаетъ
             Странникъ къ родинѣ приплывъ,
             Бури, волны забываетъ:
             Онъ на сушѣ -- онъ щастливъ.
   
             Дружба! дружба! и я странникъ
             И я море переплылъ;
             Какъ и я нещастья данникъ,
             Камни въ морѣ находилъ.
   
             Будь мнѣ пристанью надежной,
             Будь ты родиной моей,
             Дай мнѣ кровъ свой безмятежный,
             Успокой и отогрѣй!
   
             Будь мой якорь, и отъ брега
             Не пускай меня опять;
             Будь мнѣ горлицей ковчега,
             Вели щастья ожидать!
   
             Естьли дунетъ вѣтерочикъ
             Мнѣ на сердце невзначай,
             Сердце вздрогнетъ какъ листочикъ:
             Ему воли недавай;
   
             А то сердце понесется
             Снова въ морѣ погибать,
             Снова съ бурями бороться,
             A тамъ пристани желать.
   
             Среди бурь оно родилось,
             Среди бурь и вскормлено,
             Къ нимъ раненько пріучилось,
             Въ нихъ измучилось оно.
   
             Дружба! пусть оно приляжетъ
             Къ тебѣ крѣпко и уснетъ;
             Кто, твой узелъ, кто развяжетъ?
             Его смерть лишь разорветъ.
   
             Сердце бедное, спокойся!
             Ты старадало -- отдохни!
             Вотъ зашишье, въ немъ укройся,
             И въ послѣдній разъ вздохни!
   
             Щастливъ, кто узнавъ и море,
             Пристань тихую найдетъ!
             Тотъ не жалокъ, кому въ горѣ
             Дружба руку подаетъ.
                                                               Н. Иванч. Писаревъ.

"Вѣстникъ Европы", No 10, 1814

   

Дубъ и Терновникъ.

                       "Какое скучное занятіе твое
             "Къ ногамъ прохожихъ льнутъ, цѣпляться безпрестанно!
             "Какъ можешь проводить такъ время ты свое,
             "Что пользы въ въ томъ тебѣ? По чести это странно."
             Сказалъ Терновнику Дубъ умный, пожилой,
                       "Что пользы ? -- никакой."
                       Терновникъ отвѣчаетъ,
                       "Меня ей, ей!
             "Одна охота забавляетъ:
             "Царапать и колоть людей."
                                                               Николай Иванч. Писаревъ.
   

Эпиграмма.

             Клеонъ, ты все твердишь о Хлоиныхъ глазахъ,
             О Хлоиномъ носу..... Ни разу не придется
             Сказать, умна ль она? -- Въ трехъ тысячахъ душахъ
             Тьма мозгу, милый другъ,тьма мозгу наберется!
                                                               Николай Иванч. Писаревъ

"Вѣстникъ Европы", No 12, 1814

   

Посланіе къ брату,
получивъ отъ него стихи, въ которыхъ онъ извиняется,
что не пріѣхалъ ко мнѣ въ день моего рожденія.

                       Мой другъ, кто щастливъ такъ, какъ я,
             Кто жизнь цѣнитъ, какъ даръ благаго Провидѣнья,
             Кому надежда -- Богъ, a кровные -- друзья,
                       Тому пріятенъ день рожденья,
             . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
             Постой! я бѣглеца рѣшился наказать:
                       Не мни отдѣлаться стихами;
             Я попросту хочу, не пышными словами,
                       Тебѣ мой праздникъ разсказать.
             Лишь утро на родныхъ долинахъ появилось,
             Лучь солнца заглянулъ въ мой тихой уголокъ,
                       Семейство вкругъ меня толпилось;
                       Лишь ты отъ друга былъ далекъ.
             Обнявшись съ милыми, я шелъ во храмъ молиться,
             У всемогущаго не многаго просить:
             Чтобъ ладно съ совѣстью мнѣ въ юности ужиться,
             Чтобъ вѣчно мнѣ за жизнь Его благодарить;
             Чтобъ съ помощью Его умѣть страстьми управитъ,
             И пышной пустоты подъ часъ не пожелать,
             Чтобъ Онъ благоволилъ и васъ отъ бурь избавить,
             И васъ, друзей моихъ, подъ Свой покровъ принять;
             Чтобъ весь мой вѣкъ для васъ примѣромъ былъ полезнымъ,
             Чтобъ другъ щастливый вашъ въ блаженнѣйшей судьбѣ
             Первѣйшимъ благомъ чтилъ казаться вамъ любезнымъ
             И въ день рожденья всѣхъ васъ видѣлъ при себѣ.
             Изъ церькви лишь ступилъ -- и вкругъ меня толпами,
             Какъ дѣти вкругъ отца, крестьяне собрались;
             Благословенія ихъ взорами, устами
             Изъ добрыхъ ихъ сердецъ мнѣ въ сердце пролились;
             Въ простомъ привѣтствѣ жизнь мнѣ на сто лѣтъ продлили,
             Богатства и чиновъ мнѣ кучу насулили,
             Не зная впрямь, чего осталось имъ желать
                       Для моего блаженства,
                       Тогда какъ щастья совершенства
             Безъ сихъ сопутниковъ навыкъ я достигать,
                       Тутъ другъ твой началъ суетиться,
             Чтобъ на дворъ столы и лавки помѣстить,
                       Друзей-кормильцовъ накормить,
             И въ полной радости ихъ щастьемъ веселится.
                       О Крезы нынѣшнихъ временъ!
                       Для васъ цвѣтутъ зимою розы,
                       Вашъ слухъ плѣняютъ виртуозы,
             Вашъ взоръ Дюпоровымъ плясаньемъ насыщенъ;
             Но вы зѣваете! О жалкія творенья!
             Для васъ нѣтъ въ щастьи увѣренья.
                       Хотитель вы когда нибудь
             Отъ скуки или такъ, на праздникъ мой взглянуть?
             Узнаете, куда за щастьемъ вамъ пуститься,
             Куда невѣрное запряталось отъ васъ.
             Взгляните, бѣдные! взгляните хоть на часъ
             На тѣхъ, которые умѣютъ насладиться
                       Безцѣннымъ даромъ бытія,
             И научитесь тамъ невинно забавляться,
             Гдѣ смертные живутъ какъ дружная семья,
             Смѣются для того, что хочется смѣяться,
             И пляшутъ для того, что хочется плясать.
             Но что мнѣ васъ учить? Зѣвайте, коль хотите;
                       Я съ другомъ рѣчь завелъ; простите.
             Къ тебѣ, мой милый другъ, я обращусь опять.
             Вообрази себѣ ты сельскую картину:
             Тамъ дѣти про себя затѣяли игру,
             Тутъ стала молодежь въ веселу круговину
             И пѣсни раздались по барскому двору;
             Здѣсь пляшутъ, тамъ поютъ, а тамъ и водевили,
             Все-вмѣстѣ, фарсы, балъ, концертъ и маскерадъ,
             Крестьяне шутовски другъ друга нарядили:
             А тотъ дурачится; кто въ полной мѣрѣ радъ.
             И старцы, прояснивъ улыбкою морщины;
                       Тутъ вспомнили про старину;
                       Забывъ злодѣйку сѣдину;
             Дополнили красу прелестной сей картины.
             . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
             И ясенъ былъ сей день... быть могъ еще яснѣе,
             И веселъ былъ твой другъ... быть могъ и веселѣе,
             Когдабъ... Но въ жизни, въ семъ волшебномъ снѣ,
             Судьба и къ чашѣ благъ чего-то подмѣшала,
             Кого-то сердце все искало:
                       Ужь, братецъ, не тебяль? но грустно было мнѣ.
                       Ты просишь y меня прощенья:
                       Я столь тебя, мой другъ, люблю,
             Что долгобъ не простилъ такого преступленья;
                       Теперь тебяжъ еще хвалю,
                       Твое увидѣвъ оправданье.
             Тебѣ не пышный балъ, не шумное собранье
             Мѣшало поспѣшить къ рожденью моему;
             Сей день провелъ ты тамъ, гдѣ другу твоему
                       Все кажется, что онъ съ роднею,
                       Какъ будто дома, какъ съ собою (*).
                       Ты тамъ мое здоровье пилъ,
                       Гдѣ добродѣтель обитаетъ,
                       Гдѣ все добру насъ научаетъ,
                       Гдѣ вѣкъ златой не проходилъ,
             Гдѣ рѣдкій зримъ примѣръ семьи благословенной,
             Гдѣ дружба и любовь свой утвердили храмъ!
                       Любезный братъ, когда ты тамъ,
                       Въ бесѣдѣ сей почтенной,
                       Мое здоровье пилъ,
             Ты тѣмъ еще меня въ рожденіе дарилъ.
                                                                         Николай Иванчинъ Писаревъ.
   
   (*) Въ селѣ Знаменскомъ у К. П. С. В. д....скаго.

"Вѣстникъ Европы", No 16, 1814

   

ЛИТЕРАТУРНЫЙ МУЗЕУМЪ
на 1827 годъ,
ВЛАДИМІРА ИЗМАЙЛОВА.

Издaніе Александрa Ширяева.

МОСКВА.
Въ Типографіи С. Селивановскаго.
1827.

ПРИ ЧТЕНІИ КНИГИ, ПОДЪ НАЗВАНІЕМЪ:
Апологи въ четверостишіяхъ.

             И годы протекли: но Геній вѣчно -- юнъ!
             Отрясши дольній прахъ съ давно умолкшихъ струнъ,
             Какъ ѳениксъ онъ дивитъ пареніемъ чудеснымъ;
             И слово разума влагая безсловесвымъ,
                  Онъ истины законъ святой
                  Уму и сердцу вновь даруетъ,
                  И слухъ внезапно вамъ чаруетъ
                  Отзывомъ лиры золотой!
                                           Н. Иванч.-Писаревъ.
   
   

Печальная пѣснь.

             Кого спѣшитъ Москва встрѣчать?
             Чей гробъ слезами орошаемъ?
             Прошло столѣтіе... опять
             Великаго мы погребаемъ!
   
                       Народы... Александра нѣтъ!
                       Онъ тамъ, нашъ другъ и благодѣтель,
                       Онъ тамъ гдѣ лучезарный свѣтъ
                       Одну вѣнчаетъ добродѣтель!
   
             Все человѣчество въ слезахъ!
             Вездѣ отзывы скорбныхъ стоновъ,
             Священ Его и бренный прахъ:
             Онъ жилъ для счастья милліоновъ!
   
                       Онъ могъ сказать Царю Царей:
                       "Мой мечь народы лобызали;
                       "Я быль главой земныхъ Вождей,
                       "Чтобъ старецъ, мать не трепетали!
   
             "Преступныхъ съ Небомъ примирялъ,
             "И мстилъ врагамъ ихъ искупленьемъ;
             "Земную славу испыталъ,
             "И вѣчную обрѣлъ смиреньемъ."
   
                       Душа Великая! воззри:
                       Въ слезахъ сихъ дань Тебѣ святая;
                       И въ утѣшенье намъ, пари
                       И бди надъ Трономъ Николая!
                                                               Н. Иванчинъ-Писаревъ.
   

Къ Портрету Графа Милорадовича.

             Какъ Рыцарь честенъ быль; безстрашенъ какъ Герой,
             И добродѣтельми ужасенъ для злодѣевъ.
             Россія? славь его: се сынъ вѣрнѣйшій твой;
             Онъ жилъ какъ Римнискій, онъ умеръ какъ Матвѣевъ!
                                                               Н. Иванчинъ-Писаревъ.
   

Къ Дружбѣ.

             Богиня кроткая, сладчайшій дарѣ Небесъ!
             О Дружба! кто твои сочтетъ очарованьи?
             Вселенна безъ тебя пустынна, базѣ чудесъ,
             Безъ жизни, дика степь, юдоль обуреваній.
             Въ пустынѣль ты?-- она тобой населена!
             Съ тобой не одинокъ и сирый и убогій;
             И рана, коль твоей слезой окроплена,
             На сердцѣ заживетъ. Судьбыль ко смертнымъ строги:
             Не тыль ихъ мирный кровѣ, въ грозу надежный щитъ?
             Съ тобой и бурна жизнь имъ сладкая минута.
             Какую скорбь души твой взорѣ не изцѣлитъ?
             Но отними тебя -- и сердце безъ пріюта.
             Нещастные въ тебѣ срѣтаютъ щастья кринъ,
             Въ тебѣ, отрадѣ, утѣхѣ источникѣ обильномъ!
             Ты вождь ихъ юности, надежда ихъ сѣдинѣ!
             Ты не покинешь ихъ и на краю могильномъ.
             Имъ силу въ бѣдствіяхъ несетъ твой сладкій гласъ
             Тебѣ страдальный стонъ повѣритъ тайну муку;
             И умирающій, въ послѣдній скорби часѣ,
             На жизнь вращая взорѣ, къ тебѣ протянетъ руку.
                                                                                             Ник. Иван. Писаревъ.

"Вѣстникъ Европы", т. 78, 1814

   

Къ порфироносной Вдовицѣ.

(По прочтеніи письма, въ которомъ упомянуто:
"Надѣюсь скоро въ Нимъ соединиться.")

             Ты будешь съ Нимъ! Ты будешь тамъ,
             Оставя бреннаго предѣлы.
             Но что готовишь Ты сердцамъ,
             О Ангелъ нашъ осиротѣлой!
                       Двойной ударь!... О не спѣши
                       Въ невѣдомое намъ пространство!
                       Сіяніе Твоей души
                       Есть лучшее съ земли убранство.
             Ты другомъ страждущихъ была;
             Ты намъ, какъ благодать, явилась.
             То свято мѣсто, гдѣ ты шла,
             Тамъ свѣтило Небо, гдѣ молилась!
                       Мы отдалимъ сей грозный часъ!
                       Мы воздухъ потрясемъ мольбами
                       Будь съ Нимъ, не оставляя насъ!
                       Еще владѣетъ Онъ сердцами!
             Ты съ Нимъ, когда наединѣ
             Къ Творцу всѣ мысли устремляешь,
             Когда небесныя однѣ
             Ему надежды повѣряешь.
                       Ты съ Нимъ, когда страдальца стонъ
                       Замолкнетъ при Твоемъ воззрѣньѣ;
                       Когда съ слезой послѣдней онъ.
                       Къ Тебѣ прольетъ благословенье.
             Ты съ Нимъ, когда народа гласъ
             Его вѣщаетъ незабвеннымъ,
             И слышимъ: Александръ угасъ,
             Но пребылъ слѣдъ Его священнымъ (*).
                       Не улетай съ земли... Ахъ! съ Тѣмъ,
                       Кто вѣченъ здѣсь и надъ звѣздами,
                       Вездѣ мы слиты бытіемъ:
                       Не улетай? Твой Ангелъ съ нами!
                                                                         Николай Иванчинъ-Писаревъ.
   
   (*) См. слова нынѣ царствующаго Государя Императора въ концѣ Высочайшаго Манифеста отъ 12 Декабря 1825 года.

"Сѣверная Пчела", No 17, 1826

   

Четырестишія.

Къ бюсту Марка Аврелія.

             Почто печаленъ такъ сей лучшій изъ Царей?
             Ужель черты его столь мрачный видъ имѣли?
                       Ахъ! вспомните, Аврелій
                       Любилъ и зналъ людей!
   

Картина жизни.

             Цвѣточка два иль три среди кустовъ полынныхъ,
             Подъ небомъ пасмурнымъ ревучій водопадъ,
             И отдаленный гробъ въ окрестностяхъ пустынныхъ,
             Картину жизни сей для всѣхъ изобразятъ.
   

Роскошь.

             Досугъ для чтенія, наслѣдственныя нивы,
             Душа отвергнувши дары фортуны лживы,
             Воспоминаніе и жажда добрыхъ дѣлъ,
             Два, три приятеля... вотъ мудраго удѣлъ!
   

Благородство.

             Какъ бури золъ на насъ повѣютъ,
             И бремя нуждъ начнетъ давить:
             Почтенны мы, коль насъ жалѣютъ;
             Смѣшны, коль жалобы хотимъ произноситъ.
   

Средина.

             Качая бережно вельможи колесницу,
             Шесть тварей мчатъ его къ обители Царей;
             Поденщикъ ношею ломаетъ поясницу?
             Какъ много межъ сихъ двухъ есть легкихъ должностей!
   

Часто правда.

             Уныніе! тебя какъ умные зовутъ?
             Не праздныхъ-ли головъ недугомъ справедливымъ?
             Хоть боги всѣ дары на Рохлина пошлютъ;
             Изнѣженность ему мѣшаетъ быть счастливымъ.
   

Молчаніе.

             Молчанье Признакомъ скучающихъ бываетъ,
             И глупости даетъ не рѣдко важный видъ,
             Но краснорѣчіемъ лишь мудраго бываетъ,
             Пороки ближняго когда оно таитъ.
   

Истинное благо смертнаго.

             О благахъ временныхъ коль мудрый небо молитъ;
             Богатствъ не прочитъ онъ, ни жизни долготы.
             Посредственность! сей даръ одинъ его уволитъ
             Отъ рабства, пышности, чиновъ и нищеты.
   

Мщеніе.

             Что добраго отъ злыхъ подъ солнцемъ защититъ?
             Сокрытаго врага избѣгнемъ лицезрѣнья;
             У явнаго врага, который нимъ грозитъ,
             Съ оливою въ рукѣ, исторгнемъ одобренье!
   

Истинная любовь къ ближнимъ.

             Когда приносимъ мы такое благо имъ,
             Понять котораго они и неспособны;
                       Тогда-то мы благотворимъ,
                       И Богу на земли подобны!..
   

Эпиграммы.

1.

             Поклонникъ оды двѣ къ Министру отослалъ;
             Хотя въ нихъ смысла нѣтъ, за то не мало звона:
             "Изъ шкоды кто нибудь конечно ихъ писалъ!"
                       -- О нѣтъ!-- Правдинъ сказалъ:
                                           Изъ Пансіона.--
   

2.

             Вотъ въ знатные попалъ и ты, товарищъ, другъ!
             "Ну что же за бѣда! я при Дворѣ не связанъ:
             "Въ ливреи золотой толпу имѣю слугъ,
             "А самъ лишь по утрамъ ихъ роль твердить обязанъ."

Николай Иванчинъ-Писаревъ.

"Вѣстникъ Европы", No 17, 1818

   

Impromptu

(На Случай полученія стиховъ, которыми удостоила мой Альбомѣ одна -- или единственная пѣснопѣвица Россіи.)

             Пѣвецъ незнаемый, но оживленный жаромъ
                       Лучей -- воззрѣнья твоего,
             Сказалъ: я Фебу несъ мой фиміамъ недаромъ:
             Я взоръ къ себѣ склонилъ любимицы его!
                                                                         Ник. Иванчин. Писаревъ.

"Вѣстникъ Европы", No 6, 1819

   

Отрывокъ изъ Посланія къ сочинителямъ соблазнительныхъ и вредныхъ книгъ.

             . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
             . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
             . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
             Уже ли васъ прельстить успѣхъ мгновенный могъ,
             Привлекшій буйныхъ сонмъ ко праху вашихъ ногъ?
             Иль благодарностью гнушались вы народной,
             И нестремилися къ наградѣ благородной
             Въ святилищахъ наукъ зрѣть ваши письмена,
             Гдѣбъ добродѣтели была посвящена
             Система вашего полезнаго ученья?
             Лицеи образцомъ почлибъ сіи творенья:
             Мать дочери своей велѣлабъ ихъ читать,
             Отецъ потщился бы ихъ сыну завѣщать.
             Въ замѣну сихъ наградъ, смотрите, какъ родитель,
             Пекущаяся мать, недремлющій учитель,
             Изъ рукъ птенцовъ вашъ ядъ съ поспѣшностью берутъ,
             Вашъ гибельный талантъ и имена клянутъ.
   
             Великъ писатель тотъ, чьи мудрыя творенья
             Живописуютъ намъ невинны наслажденья,
             И кто, имѣя даръ вниманье привлекать,
             Умѣетъ чувствовать, умѣетъ размышлять;
             Воображеніемъ предметы обнимая,
             Льетъ душу въ нихъ, свою намъ душу открывая.
             Иль, взоры возведя на дивный сводъ небесъ,
             "Вселенныя Творецъ! сей океанъ чудесъ"
             Речетъ въ восторгъ онъ: "въ Тебѣ живетъ Тобою,
             И движется Твоей всесильною рукою!"
             Иль, поучая насъ въ наукѣ Естества,
             Онъ въ таинствахъ ея на благость Божества
             разумнымъ существамъ смиренно указуетъ,
             И славу Вышняго хвалой благовѣствуетъ;
             Дль нравственности намъ даетъ благій уставъ:
             Въ насъ истины лучемъ исправя душу, нравъ,
             И добродѣтелью внушаемый самою,
             Къ святилищу добра идетъ стезей прямою;
             Дружитъ насъ съ ближними, велитъ врагамъ простить,
             Покорнымъ быть властямъ, Отечество любишь;
             И громомъ выспреннимъ небесъ вооруженный,
             Смущаетъ и страшитъ порокъ ожесточенный.
             Съ гонимой правоты стрясая дольній прахъ,
             Ей обѣщаетъ жизнь другую въ небесахъ.
             Грозитъ виновному, невинныхъ утѣшаетъ,
             Несчастнаго съ судьбой и съ жизнью примиряетъ.
             Ясна душа его, и нестрашится тучь,
             Тиха какъ лунный свѣтъ, чиста какъ солнца лучь.
             И любитъ отдыхать въ часъ мира и свободы
             На лонѣ сельскія, спокойныя природы.
             Взялъ лиру онъ: его полезенъ и досугъ;
             Тогда чувствительныхъ, душъ кроткихъ нѣжный другъ,
             Что любитъ, иль любилъ, то въ пѣсняхъ оживляетъ:
             И отдыхъ мудрому храмъ славы отверзаетъ,
             Когда поетъ любовь, любви чистѣйшей рай,
             Иль дружбы тихій огнь, иль жизни свѣтлый Май,
             И первыхъ лѣтъ труды, и первыхъ лѣтъ забавы,
             Иль воспѣваетъ намъ вѣковъ блаженныхъ нравы,--
             Какъ сердцу моему онъ внятно говоритъ!
             Онъ сердца своего отзывовъ не таитъ;
             Разсудокъ -- судія, а совѣсть -- ихъ свидѣтель,
             Природа -- Фебъ его, а геній -- добродѣтель!
             Такъ Лейбницъ размышлялъ, къ мірамъ парилъ Невтонъ,
             И ты, природы другъ, возвышенный Бюфонъ!
             Такъ пѣли вы, Расинъ, безсмертный Ломоносовъ,
             Херасковъ звучный нашъ: вы оба слава Россовъ!
             Такъ Фенелонъ училъ, такъ Боссюетъ гремѣлъ,
             Мильтонъ, Клопшшокъ и Тассъ, и нѣжный Геснеръ пѣлъ;
             Имъ внемлютъ небеса -- природа совосплещетъ,
             И сердце смертнаго такъ сладостно трепещетъ!
             Въ цѣвницѣ мудраго вся жизнь его видна:
             И скромная, вѣкамъ невольно предана.
             За звуки лиры ждалъ онъ дружбы одобренья:
             Ихъ слава сбережетъ потомству въ наслажденье,
             А истина своимъ щитомъ приосѣнитъ!
             Софистовъ ложный бредъ забвенье уличитъ;
             Но добродѣтели кто смертныхъ велъ путями,
             Покроется въ вѣкахъ нетлѣнія лучами!
                                                                         Николай Иванчинъ-Писаревъ.

-----

   Иванчин-Писарев Н.Д. Отрывок из Послания к сочинителям соблазнительных и вредных книг ("Уже ли вас прельстить успех мгновенный мог...") / Николай Иванчин-Писарев // Вестн. Европы. -- 1816. -- Ч.85, N 4. -- С.259-262.
   

Надпись къ портрету В. А. Ж.

             Красавицы! онъ васъ Людмилами дарилъ,
             Героевъ гимнами, друзей дарилъ собою,
             Дарилъ несчастныхъ онъ -- чѣмъ только могъ -- слезою:
             Отъ Славы самъ вѣнецъ въ подарокъ получилъ.
                                                                         Ник. Иванчинъ-Писаревъ.

-----

   Иванчин-Писарев Н.Д. "Красавицы! он вас Людмилами дарил..." / Ник. Иванчин-Писарев // Вестн. Европы. -- 1817. -- Ч.92, N 6. -- С.101.
   

Диmя и цвѣты.

Басня.

                       Съ дѣтьми и горе намъ и смѣхъ.
             Однажды Яшеньку цвѣтами урядили,
             И къ зеркалу въ такомъ нарядѣ посадили.
             -- Дѣтей и стариковъ цвѣты прельщаютъ всѣхъ --
                       Къ нимъ тянется и нашъ малютка;
             Тамъ роза, гіацинтъ, гвоздика, незабудка;
             Цвѣточки хороши,-- да какъ бы ихъ достать!
             Но зеркало цвѣтовъ ему не хочетъ дашь.
             Шандаломъ онъ его съ слезами разбиваетъ,
             И пуще плачетъ; -- но никто не утѣшаетъ.
                       Спасибо, прибѣжала мать.
             Сквозь слезы горькія улыбка проглянула:
                       Цвѣты у крикуна въ рукахъ;
             О радость!-- Посмотрѣлъ -- и самъ онъ весь въ цвѣтахъ!
             Вотъ! мать не зеркало, она не обманула.

*

                                 Младенецъ етотъ -- мы.
                       За счастьемъ мы гнались край свѣта,
             Бродили ощупью къ предмету отъ предмета;
             Устали, и пришли на край ужасной тмы.
             Дорогой не одно мы зеркало разбили,
             О мудрость! наконецъ мы слышимъ и тебя:
             "Друзья мои! вы позабыли
             "Пошарить около себя."
                                                               Ник. Иванчинъ-Писаревъ.

-----

   Иванчин-Писарев Н.Д. Дитя и цветы: Басня ("С детьми и горе нам и смех...") / Ник. Иванчин-Писарев // Вестн. Европы. -- 1817. -- Ч.92, N 8. -- С.261.
   

Надгробный памятникъ.

             Предметъ великихъ душъ священныхъ размышленій,
             Поставленный какъ столпъ гранитный двухъ міровъ!
             Надъ праховъ сильныхъ ты являешь разрушенье
             Надменныхъ замысловъ и тлѣнность ихъ трудовъ.
             Надъ прахомъ Лукулловъ ты смертнымъ показуешь
             Всю бѣдность благъ земныхъ и снесшія мечты;
             Надъ прахомъ Клеопатръ ты юношамъ сказуешь
             Объ измѣненіяхъ земныя красоты.
             Деспотовъ Мемфиса гробницы величавы,
             "О смертный! какъ ты малъ!" гремятъ съ своихъ верховъ:
             Скрывая имена рабовъ ничтожной славы,
             Паденья славы сей нескрыли отъ вѣковъ.
             Надъ прахомъ добраго ты вѣрный намъ порука,
             За сладостный покои, который обѣщалъ
             Ты нѣкогда ему; -- и утолилась мука,
             И онъ, обнявъ тебя, взоръ къ небу обращалъ.
   
             Наставникъ мудрости! гдѣ бъ ты ни возносился,
             Твой гласъ вездѣ одинъ: "усопшіе живутъ!
             "Сынъ персти для небесъ въ юдоли сей родился;
             "Есть казнь гонителю, гонимымъ есть пріютъ!"
             Къ тебѣ придетъ мудрецъ бесѣдовать съ мірами,
             О тайнахъ естества спросить -- и замолчать,
             Сражаться съ бурями, несчастіемъ, страстями,
             Учиться жить съ собой и истину вѣщать.
             И старецъ посѣтитъ могилу поколѣнья;!
             Не смерти тайное стопы его вело,--
             Нѣтъ, жизни темный путь, превратность, измѣненья.
             Покрыли думою столѣтнее чело.
   
             Кто дружбы и любви не испыталъ обмановъ!
             Сколь многихъ истерзалъ тотъ скрытый въ нихъ недугъ,
             Который жесточѣй свирѣпствуетъ тирановъ
             И гонитъ насъ съ земли!-- Не тыль тогда нашъ другъ?
             Ты другъ послѣдній нашъ, когда очарованье
             Исчезло какъ заря въ туманныхъ облакахъ,
             И Вѣра при тебѣ, какъ лунное сіянье
             Спокойно смотрится раскаянья въ слезахъ*
             Не всѣ намъ радости земныя измѣнили;
             Хотя обрушился надъ нами счастья храмъ.
             Который нѣкогда мечты соорудили,
             Но жертвенникъ его, но ты остался намъ.
   
             Кто любитъ, иль любилъ, тотъ вѣритъ въ Провидѣнье;
             Ахъ! тотъ надѣется, кто милыхъ потерялъ;
             Васъ, нѣжныя сердца, страшитъ уничтоженье:
             И кто всего себя могилѣ обрекалъ?
             О матерь добрая! меня твоя могила
             Не съ горстью лишь земли бесѣдовать зоветъ;
             И ты, которая со мною раздѣлила
             Печали, радости и игры дѣтскихъ лѣтъ!
             Ужель вашъ прахъ одинъ благословится мною?
             Сестра! родители! почившіе друзья!
             Вы, коихъ имена слились съ моей душою!
             Вы живы въ небесахъ, и любите меня.
   
             Ахъ! сердце иногда всѣхъ милыхъ растеряетъ;
             Но при тебѣ оно ихъ снова соберетъ!
             "Нѣтъ, образъ Божества во вѣкъ не умираетъ!"
             Такъ скажеть сердцу ты, и сердце сживетъ.
             Придетъ отецъ тебѣ свои повѣрить слезы;
             Ему все было здѣсь лишь въ дочери дано:
             Но роза прожила, какъ проживаютъ розы --
             Цвѣла прекрасная, ахъ! утро лишь одно.
             И осребришься ты въ полночный чисъ луною,
             И дѣва сирая тѣнь милаго встрѣчатъ
             Придетъ задумчиво съ послѣднею слезою,
             И скажетъ: "завтра мы увидимся опятъ (*)!""
   
             Свидѣтель скромный душъ сладчайшаго сліянья!
             Ты знаешь чувства ихъ и тайный ихъ обѣтъ;
             Ты мѣсто на землѣ условнаго свиданья
             Живыхъ съ умершими; ты ихъ хранишь завѣтъ,
             Какъ связь таинственна земнаго съ небесами.
   
             Не тыль гостинница и въ буряхъ нашъ покой,
             Гдѣ странникъ, утомленъ пустынными песками
             И зноемъ мучимый, прислонитъ посохъ свой î
   
             На землю брошены мы съ пламенной душою
             Искать прекраснаго и нѣжное любишь;
             Искали... не нашли... Усталою стопою
             Тогда идемъ къ тебѣ Природу укорить.
             Но ты молчаніемъ гласишь краснорѣчивымъ:
             "Не тщетноль на землѣ небеснаго искать?
             "Не тлѣнныхъ прелестей любовникамъ счастливымъ
             "Оставленъ уголокъ; но вѣрить...уповать...
             "Что было вамъ мечтой, то въ небѣ обитаетъ:
             "Тамъ та красавица, взыскуемый предметъ (**),
             "Которымъ тайно здѣсь вашъ пылкій духъ сгараетъ;
             "А на землѣ его и не было и нѣтъ."
   
             Когдажъ Уныніе, чувствительныхъ вожатый,
             Укажетъ юному страдальцу на тебя:
             Увы! онъ испыталъ сердечныя утраты!
             Когда сей юноша... несчастный... буду я;
             Отъ шумныхъ радостей, печальнымъ ненавистныхъ,
             Приду къ тебѣ забыть жестокія сердца:
             Подъ сѣнь отрадную сихъ вѣтвей кипарисныхъ
             Ты примешь своего унылаго пѣвца.
                                                                                   Н. Иванчинъ-Писаревъ.
             Апрѣля 10 го
             1817 го.
             Рудинки.
   
   (*) Ето не выдумано; я въ самомъ дѣлѣ видѣлъ такую женщину. И -- П.
   (**) Сія мысль взята изъ Св. Августина. И-- П.

-----

   Иванчин-Писарев Н.Д. Надгробный памятник ("Предмет великих душ священных...") / Н.Иванчин-Писарев // Вестн. Европы. -- 1817. -- Ч.93, N 11. -- С.161-165.
   

Мамушкинъ урокъ.

Басня.

                       Въ саду дитя рѣзвился,
                       Изъ мыла пузырьки пускалъ
                       И ихъ рученкей разбивалъ;
                       Но симъ не долго веселился:
             Махнулъ по пузырю -- по дереву попалъ,
             Ушибся, и кричитъ: "зачѣмъ деревья тверды,
                       За чѣмъ не такъ какъ пузыри
             Сей часъ бы ихъ срубилъ!" -- Что хочешь говори,
                       А дѣти, осердясь, немилосерды.
             Вотъ мамушка его изъ саду вонъ ведетъ
             Въ поляну ровную за бабочкой гоняться.
             Дитя забылъ свой гнѣвъ и началъ забавляться:
             Ну прыгать, бѣгать... Вотъ -- мой витязь устаетъ;
             Ахъ! гдѣ бы отдохнуть!-- Тутъ дерево стояло;
             Теперь оно его не сердитъ ужь ни мало:
             Бѣжитъ къ нему, присѣлъ; сперва плечемъ, рукой,
                       А тамъ и головой
                       Ребенокъ къ дубу прислонился,
                       Закрылъ глазенки и -- забылся.
                       Но мама будитъ шалуна:
             (Знать Мудрость мамою была наряжена)
                       "Послушай-ка, въ сужденьяхъ прыткой!
             "Ну, еслибъ етотъ дубъ былъ легкой, слабой, жидкой
                       "Пузырь надутой, водяной,
                       "Нашелъ либъ ты на немъ покой?
             "Страшись произносить ты судъ во гнѣвѣ скорой:
                       "Что намъ противится, другъ мой,
                       "То служитъ намъ опорой."
                                                                                   Ник. Иванчинъ-Писаревъ.

-----

   Иванчин-Писарев Н.Д. Мамушкин урок: Баснь ("В саду дитя резвился...") / Ник. Иванчин-Писарев // Вестн. Европы. -- 1817. -- Ч.93, N 12. -- С.253-254.
   
   

Птицы

Басня.

             Когда Клеантовъ гимнъ гремѣлъ среди природѣ
                       Тогда пернатые народы,
             Казалось мудрецу, сливая общій хоръ,
             Несли его хвалу на холмъ, въ долины, боръ,
             И пѣнію его съ восторгомъ соплескали.
             Конечно онъ не зналъ, что птицы пѣснь его
                       Тогда насмѣшливо переcужали.
                       "Коль свиста недано Клеанту моего,
             За чѣмъ же онѣ поетъ, за чѣмъ же онъ срамится?"
                       Былъ колосъ звонкой Соловья.
                       По мнѣнію же Воробья,
                       Клеанту надлежитъ учиться
             Чирикать такъ какъ онъ; по мнѣнію же Куръ
             Кудахтать какъ онѣ...-- Пошла такая ломка
                                 У стаи умныхъ птицъ и дуръ,
             Что какъ ни пѣлъ Клеантъ, и хорошо и громко,
                       Но скоро тише и замолкъ.
                       Таковъ-то птичій толкъ!

* * *

             Неизбѣжалъ и ты воздушныхъ щебетаній,
             Паденія Римлянъ вину открывшій намъ!
             Великій человѣкъ! среди заботъ, стараній,
             Ты несъ Сокровища въ наслѣдіе вѣкамъ.
             Страницы мудрыя о разумѣ законовъ,
             Сіи свѣтила хижинъ, троновъ,
             О Критика! моглибъ и геній охранить,
             И острія твоихъ булавокъ притупить (*)!
             . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
             Кто пишетъ для большаго свѣта,
             Тотъ пишетъ и для стаи птицъ,
             Л участь автора-Поета
             Терпѣть разборъ людей-Синицъ*. "
             А я, пустынникъ незамѣтный,
             Не свѣту нравиться рожденъ;
             Жду Друга похвалы привѣтной,
             И ею прямо награжденъ.
                                                               Ник. Иванчинъ-Писаревъ.
   
   (*) Les gens qui veulent tout enseigner, empêchent beaucoup d'apprendre; il, yn'a point de genie qu'on ne rétrécisse, lorsqu'on l'enveloppera d'un million, de scrupules vains; avez-vous les meilleures intentions du monde? on vous forcera vous-même d'en douler. Vous ne pouvez plus être occupé à bien dire, quand vous êtes effrayé par la crainte de dire mal, qu'au lieu de suivre votre pensée, vous ne vous occupez que des termes qui peuvent échapper à la subtilité des critiques. On vient nous mettre un béguin sur la tête, pour nous d'ire à chaque? mot: prenez garde de tomber; vous voulez par1er comme vous, je veux, que vous parliez comme moi. No a-t-on prendre l'essor? ils vous arrêtent par la manche. A-t-on de la force et de la vie? on vous l'ôte а coups d'épingles. Vous élevez vous un peu? voilà des gens qui prennent leur pied ou leur toise, lèvent la tète et vous crient de descendre pour vous mesurer.... Il n'y a ni science, ni littérature, qui puîfse résister à ce pédantisme....

Montesquieu.

   

Моляръ.

Притча.

             Вотъ какъ-то оплошалъ Рафаель чудный,
                       Въ саду картину позабылъ;
                       Пришелъ маляръ, талантомъ скудный,
                       На птичекъ взоры устремилъ,
                                 И думалъ, что живыя.
             "Вотъ прелесть! красота!" въ восторгѣ онъ сказалъ.
             Узнавъ, что то плоды искусства дорогіе,
             "О! сажей ихъ!" -- и замаралъ.
                                                                         Ник. Иванчинъ-Писаревъ.

-----

   Иванчин-Писарев Н.Д. Птицы: Басня ("Когда Клеантов гимн гремел среди природы...") / Ник. Иванчин-Писарев // Вестн. Европы. -- 1817. -- Ч.94, N 15/16. -- С.214-216.
   Иванчин-Писарев Н.Д. Моляр: Притча ("Вот как-то оплошал Рафаель чудный...") / Ник. Иванчин-Писарев // Вестн. Европы. -- 1817. -- Ч.94, N 15/16. -- С.217.
   

Метафизика

(Басня.)

             Однажды у рѣки ученые гуляли,
             И солнце мудрыми очами провожали.
             Одинъ изъ нихъ сказалъ: "О! нашъ блаженный вѣкъ!
                       "Какъ счастливъ нынѣ человѣкъ,
             "Родясь среди лучей наукъ и просвѣщенья!
             "Ему извѣстно все; всѣ въ мірѣ существа
             "Покорны, тонкости разбора наблюденья;
             "А метафизика, внушенье Божества,
             "Составъ духовный нашъ такъ ясно раздробляетъ,
             "Что мудрый чувства въ немъ по пальцамъ ужь считаетъ.
                       (Читатель, не дивись,
                       -- Не всѣ Паскали (*) --
                       А только улыбнись,
             Мои ученые еще не замолчали.)
             "О чемъ-бишь мы вчера бесѣдовали здѣсь?
             "Не объ инстинктѣ ли?" -- И мудрыя сужденья
             Въ часъ битый не дошлибъ до точки заключенья!
             Хоть разума архивъ опорожнили весь.
             Какъ вдругъ одинъ прохожій въ рѣку
             Упалъ...-- и утонуть не долго человѣку.--
             "Вотъ, вотъ!" ученый мужъ въ восторгѣ закричалъ:
                       "Въ тотъ самый мигъ, какъ онъ упалъ,
                       "Мы двинулись къ нему, узрѣвъ его паденье:
             "Сіе-то органовъ душевныхъ сотрясенье,
             "Предупредившее и жалость въ насъ и страхъ,
             "Есть подлинно инстинктъ!" Предметъ уже въ глазахъ,
             "Но въ мигъ обнять его нашъ разумъ не умѣетъ,
             "И сердцу передать такъ скоро не успѣетъ,
             "Какъ вдругъ невольно насъ инстинктъ уже толкнулъ,
             Вотъ такъ-то мудрые инстинктъ опредѣляли,
             О тайномъ чувствѣ семъ спокойно разсуждали,
             Но отвлеченнаго къ себѣ не привлекали,--
                       Межъ тѣмъ несчастный утонулъ.

* * *

             Клеантъ! ученые тебя бы утопили....
                       Друзья! Желаете ли знать,
             Что отвѣчалъ мудрецъ, у коего спросили
             Причину, отъ чего давно ужь невидаьь
             Великихъ здѣсь мужей; и болѣель учили
             Въ тѣ вѣки смертнаго?-- "Въ тѣ вѣки смертный жилъ
             "Вотъ такъ, какъ нынѣ жить онъ въ книгахъ научаетъ.
                       "Тогда онъ прямо добрымъ былъ;
             "Теперь о способахъ быть добрымъ разсуждаетъ."
             -- Клеантъ и мнѣ, и вамъ, и Грекамъ отвѣчаетъ.
                                                                                   Ник. Иванчинъ-Писаревъ.
   
   (*) Les sciences ont deux entremîtes qiil se touchent; la première est la pure ignorance naturelie ou se trouvent tous les hommes ennaîfsant; l'âutre extrémité est celle où arrivent les grandes âmes, qui, ayant parcouru tout ce que les hommes peuvent savoir, trouvent quails ne savent rien, et se rencontrent dans cette inèttie ignorance d'ou ils sont partis; mais c'est.une ignorance savante qui se connaît; Ceux d'entr'euX qui sont sortis de l'ignorance naturelle, et n'ont pu arriver à l'autre, ont quelque teinture de cette science suffisante, et font les entendus. Ceux-là troublent le monde, et jugent plus mal que tous les autres. Pascal.

-----

   Иванчин-Писарев Н.Д. Метафизики: (Басня) ("Однажды у реки ученые гуляли...") / Ник. Иванчин-Писарев // Вестн. Европы. -- 1817. -- Ч.96, N 21. -- С.16-18.
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru